Парень из квартиры напротив

Мой тгк (реакции, moodboard, переписки, драбблы и просто болталки)🤍🎀: https://t.me/fluffkitt / @Fluffy__Kitty ______ Квон Хаюн ненавидела четверги. Именно по четвергам её начальник внезапно вспоминал, что дедлайны существуют, клиенты начинали отвечать на письма спустя трое суток молчания, а коллеги резко превращались в людей, которые “ой, а можешь быстро посмотреть один файлик?”. И под этим “быстро” обычно скрывалось что-то такое, после чего хотелось либо уволиться, либо переехать в лес и разговаривать только с белками. Поэтому к моменту, когда двери лифта наконец открылись на её этаже, Хаюн чувствовала себя человеком, которого морально переехал грузовик. Она стояла с пакетом продуктов в одной руке, сумкой на плече и мысленно мечтала только о двух вещах: душе и еде. Волосы, которые утром лежали идеально, сейчас уже выбились из хвоста и слегка прилипали к щекам, макияж под глазами чуть смазался, а белая рубашка раздражающе мялась под легким пиджаком. Она тихо выдохнула, вышла в коридор и почти сразу остановилась, потому что возле квартиры напротив происходило какое-то движение. Возле двери стояли коробки. Много коробок. Рядом на полу лежали свернутые провода, какая-то черная коробка, несколько пакетов и ключи. Чуть дальше, у лифта, мужчина из доставки как раз заносил ещё одну большую коробку, а рядом с ней стоял парень в темном свитере и очках, спокойно расписываясь в бумагах так, будто переезд вообще не был чем-то стрессовым. И вот это спокойствие Хаюн заметила первым. Не внешность, не руки. Именно это раздражающе идеальное спокойствие человека, который не выглядит так, будто хочет умереть после таскания коробок. Он поднял голову на шум её шагов, и Хаюн невольно чуть замедлилась. Симпатичный. Даже очень. Но не в каком-то вызывающем стиле, наоборот, максимально аккуратный, черные волосы слегка спадали на лоб, очки делали его ещё спокойнее, а свитер сидел на нём так уютно, что рядом с ним хотелось автоматически говорить тише. Он выглядел как парень, который никогда не опаздывает на работу, не забывает выключать утюг и, наверное, реально пьёт американо без сахара по утрам. — О, так это вы новый сосед? Она спросила это быстрее, чем успела подумать, стоит ли вообще начинать разговор. Парень чуть перевёл взгляд на дверь её квартиры, потом снова на неё и коротко кивнул. — Похоже на то. Голос у него оказался низкий, спокойный. Без вот этого привычного заискивания или желания сразу понравиться. Он вообще говорил так, будто никуда не спешил. — Я просто уже неделю смотрю, как тут кто-то ходит, что-то меряет, а сегодня наконец-то вижу виновника моего любопытства. Я Квон Хаюн. Живу тут уже почти два года, так что технически, я ваш местный гид по подъезду. Она чуть улыбнулась и тут же мысленно поморщилась от самой себя. “Технически”? Серьёзно? После десяти часов работы её мозг явно решил уйти в отпуск раньше хозяйки. Но парень напротив только слегка усмехнулся уголком губ, будто его это даже позабавило. — Чон Чонгук. И надеюсь, гид мне понадобится только в вопросах доставки еды и того, какой магазин рядом не продаёт просроченное молоко. — О, это важная информация. Тогда сразу предупреждаю: магазин за углом выглядит мило, но один раз я купила там йогурт, который был старше даты в моём паспорте. — Звучит как травма, о которой ещё рано шутить. — Нет, про это я как раз шучу легко. А вот про йогурт до сих пор неприятно вспоминать. Он тихо хмыкнул, и Хаюн неожиданно поймала себя на том, что ей приятно слышать этот звук. Спокойный, негромкий. Вообще весь Чонгук казался человеком без резких движений. Даже коробки он двигал спокойно. Даже курьер рядом с ним почему-то говорил тише. Хаюн уже собиралась открыть свою дверь, когда увидела, как мужчина из доставки пытается поднять слишком большую коробку и едва её не роняет. Чонгук сразу шагнул вперёд, перехватил её без суеты, будто коробка вообще ничего не весила, и поставил ближе к двери. — Давайте я помогу. У вас тут целая жизнь в картоне, судя по количеству коробок. — Спасибо, но я справлюсь. Там в основном техника и вещи, ничего страшного. — Все так говорят, пока через два часа не сидят на полу среди коробок и не плачут из-за того, что не могут найти зарядку. — У меня уже был такой опыт. Поэтому зарядка лежит в рюкзаке. — Боже, вы ещё и организованный человек. Это вообще законно? Чонгук снова чуть улыбнулся и вот это было странно. Он улыбался вроде бы совсем слегка, но почему-то из-за этого сразу становился ещё симпатичнее. Не “горячим”, не “сексуальным”, а именно приятным. Таким, рядом с которым спокойно. — Вы всегда так активно знакомитесь с соседями? — Нет. Только с теми, кто выглядит как человек, который не будет устраивать караоке в три часа ночи. — Тогда постараюсь не разрушать вашу веру в меня. Она поставила пакет с продуктами на пол, поправила волосы и всё же протянула ему руку. — Ну тогда официально добро пожаловать на этаж, Чон Чонгук. Он посмотрел на её ладонь секунду, будто немного удивился этому жесту, а потом спокойно пожал её руку. И у Хаюн почему-то на мгновение сбилось внимание. Ладонь у него была тёплая. И сам он стоял близко. Слишком близко для человека, с которым она знакома буквально две минуты. — Приятно познакомиться, Квон Хаюн. Она почему-то сразу заметила, что он произнёс её имя полностью. Не проглотил, не сократил. И это тоже почему-то ощущалось очень взрослым и правильным. — Если вам вдруг понадобится помощь, сахар, отвёртка или человек, который умеет ругаться на интернет-провайдеров, то я через вот эту дверь. — Буду иметь в виду. Хотя ругаться с провайдерами у меня обычно получается самому. — Ну всё, вы вообще идеальный сосед. Мне даже немного обидно, потому что теперь не на что жаловаться подругам. — Не переживайте. Я ещё не подключил стиральную машину. Возможно, настоящие проблемы ещё впереди. Она рассмеялась, и это вышло легче, чем ожидалось после такого тяжёлого дня. Чонгук наклонился за очередной коробкой, а Хаюн поймала себя на том, что продолжает на него смотреть. Не специально, просто он выглядел… уютно. Именно это слово первым пришло ей в голову. Очки, тёмный свитер, спокойный взгляд, низкий голос. Максимально безопасный мужчина. Такой, которого спокойно можно оставить с ключами от квартиры и котом одновременно. — Ладно, не буду мешать вашему великому переселению народа. Хорошего вечера, сосед. — И вам хорошего вечера. Она подняла пакет с продуктами, открыла дверь квартиры и уже почти зашла внутрь, когда всё равно обернулась ещё раз. Чонгук стоял спиной к ней. Движения его были спокойные, аккуратные, ни капли раздражения на лице. И Хаюн неожиданно подумала о том, что рядом с таким человеком, наверное, очень спокойно жить. Не шумный. Не странный. Не раздражающий. Просто тихий воспитанный парень напротив. Идеальный сосед. _____ Субботу Квон Хаюн любила почти болезненно. Это был её официальный день восстановления после людей, таблиц, рабочих чатов и бесконечных “доброе утро, есть минутка?”. Именно в субботу она позволяла себе быть максимально ленивой и не чувствовать за это вину. Никакого макияжа, никаких неудобных брюк, никаких каблуков и офисной улыбки, от которой к пятнице уже сводило лицо. Только большая футболка, домашние шорты, собранные кое-как волосы и квартира, в которой наконец-то тихо. Обычно её идеальная суббота выглядела очень просто: она долго спала, потом минут двадцать лежала с телефоном в кровати, заказывала что-нибудь вредное или готовила что-то под настроение, включала сериал и весь день существовала как человек, который вообще никому ничего не должен. Этот день начался ровно так же. Она проснулась ближе к одиннадцати, долго лежала, слушая, как за окном шумит город, потом всё же заставила себя встать и почти полчаса ходила по квартире сонная и растрёпанная, пытаясь вспомнить, зачем вообще зашла на кухню. Потом сварила себе кофе, открыла окно, впуская свежий воздух, и неожиданно поймала себя на мысли, что ей нравится жить одной. Очень нравится. Никто не шумит, никто не трогает её вещи, никто не бесит своими привычками. Даже новый сосед напротив оказался каким-то подозрительно нормальным человеком. За эти несколько дней она успела составить о Чонгуке почти целую характеристику, хотя они разговаривали буквально пару раз. Он уходил утром примерно в одно и то же время. Возвращался спокойно, без шума. Никогда не хлопал дверью. Всегда здоровался. Всегда выглядел аккуратно, будто даже дома сидел ровно. И эти его очки… Хаюн сама не понимала почему, но они делали его ещё более “правильным”. Иногда она слышала, как он выходит вечером за кофе или мусором, и каждый раз ловила себя на мысли, что Чонгук вообще не похож на человека, который может создать проблемы. Он выглядел как мужчина, который хранит документы в отдельных папках, платит налоги заранее и никогда не забывает выключать свет в ванной. И именно поэтому тем вечером она чуть не словила культурный шок. Ближе к ночи Хаюн окончательно устроила себе режим “не трогайте меня, я отдыхаю”. На кухне в духовке пеклась пицца, по квартире уже пахло сыром и специями, она сидела на диване с ноутбуком на коленях и уже минут двадцать выбирала сериал, потому что всё казалось либо слишком скучным, либо слишком тупым. В итоге она уже начала раздражаться сильнее, чем на работе. — Ну неужели нельзя снять один нормальный сериал, где люди не убивают друг друга каждые три минуты и не изменяют просто потому что сценаристу скучно? Она вздохнула, закинула голову на спинку дивана и именно в этот момент услышала громкий рев мотора с улицы. Такой громкий, что даже стекла чуть дрогнули. Хаюн сразу нахмурилась. — Господи, какой долбоеб гоняет ночью? Вам что, всем резко понадобилось внимание? Вас что, родители в детстве не обнимали? Мотор снова взревел, уже ближе, и она раздраженно поднялась с дивана. Потому что теперь ей стало интересно. Она подошла к окну, чуть отодвинула штору и выглянула вниз, всё ещё готовясь мысленно проклясть какого-нибудь очередного самовлюбленного байкера. А потом просто зависла. Возле дома стоял байк. Черный, огромный, блестящий под светом фонарей так, будто его только что сняли для рекламы. А рядом с ним стоял Чон Чонгук. Хаюн сначала реально подумала, что ошиблась. Потому что её мозг отказывался соединять в одного человека тихого соседа в очках и мужчину, который сейчас стоял возле байка с сигаретой в руках так, будто весь этот ночной город принадлежал ему. На нём была обычная белая футболка, но именно это и делало всё хуже. Ткань обтягивала плечи и руки, а на предплечьях и кистях виднелись татуировки, которые она раньше даже не замечала под свитерами. Волосы были чуть растрепаны, шлем он держал в руке, а сигарету — между пальцами так спокойно, будто делал это тысячу раз. И самое ужасное было в том, что он вообще не выглядел как человек, который старается быть эффектным. Он просто стоял, просто курил, просто смотрел куда-то в сторону дороги. И выглядел при этом так, что у Хаюн буквально пересохло во рту. — Охренеть… Она сказала это вслух совершенно автоматически и ещё сильнее прижалась к окну. — Это мой сосед? Это вот тот самый парень в очках, который выглядит как любитель утренних пробежек и витаминов? Да ну нахрен. Чонгук медленно затянулся сигаретой, повернул голову чуть в сторону, и свет фонаря скользнул по его шее, по линии челюсти, по татуировкам. Хаюн почувствовала, как у неё внутри всё резко слишком горячим и возбуждение подкрадывалось очень незаметно. — Блять… какой он секси. Она нервно засмеялась сама с себя и снова выглянула сильнее, будто хотела убедиться, что ей это не показалось. — Нет, подождите. Это вообще нечестно. Нельзя быть таким тихим днем, а ночью выглядеть так, будто ты сейчас снимешься в каком-нибудь слишком дорогом клипе про опасных мужиков. Пицца в духовке уже пищала, сериал давно был забыт, а Хаюн всё стояла у окна и смотрела вниз. Потому что теперь она замечала всё. Как он держится, как спокойно двигается, как этот байк рядом с ним вообще выглядит продолжением его самого. И хуже всего было то, что её это заводило. Сильно. Не как обычная симпатия к красивому парню. Тут было что-то другое. Какое-то странное чувство опасности, от которого сердце начинало стучать быстрее. — Нет, нет, нет, мне такое вообще никогда не нравилось. Мне нравятся нормальные мужчины. Скучные. Надежные. Те, которые спрашивают, поела ли ты. А не вот это всё… Господи, посмотри на его руки. Она прикусила губу и тут же закатила глаза сама на себя. — Отлично, Хаюн. Ты буквально пялишься на соседа как озабоченная школьница. Очень достойно. Но отойти от окна всё равно не смогла. И именно в этот момент Чонгук вдруг поднял голову вверх. Прямо на её окно. У Хаюн внутри всё рухнуло куда-то вниз так резко, будто её поймали за чем-то незаконным. Она замерла, а он продолжал смотреть спокойно. Не удивленно, не растерянно, просто прямо в её окно. И почему-то ей стало жарко так сильно, будто между ними сейчас не несколько этажей, а пара шагов. — Блять. Она резко дёрнула штору и отскочила назад так быстро, словно он реально мог её поймать. Сердце колотилось как ненормальное. Хаюн прижала ладони к щекам и несколько секунд просто стояла посреди комнаты, пытаясь понять, что вообще сейчас произошло. Потом медленно выдохнула и уставилась на собственное отражение в темном экране зеркала на шкафу. — Всё. Замечательно. Просто великолепно. Теперь я хочу своего тихого соседа. Очень взрослая ситуация, Квон Хаюн, а главное, очень адекватная. За окном снова взревел мотор. И почему-то от этого звука мурашки побежали по её коже. _____ Хаюн вообще не собиралась никуда идти в тот вечер. После той сцены с Чонгуком у окна она несколько дней ходила сама не своя и ужасно бесилась из-за этого. Потому что это было тупо. Очень тупо. Она взрослая женщина, нормальная жизнь, почти в отношениях с нормальным парнем, а её почему-то заклинило на собственном соседе только потому, что он оказался горячим мужиком с байком и татуировками. Это раздражало её настолько же сильно, насколько и нравилось. Поэтому, когда Юн Тэхо написал ей вечером что-то вроде “давай всё-таки выберемся куда-нибудь нормально”, Хаюн решила, что это даже к лучшему. Тэхо был… нормальным. Вот самое подходящее слово. Более менее красивый, прятный, работал в финансах, хорошо пах. Был более чем адекватным. По крайней мере, так ей казалось раньше. Она собиралась без особого энтузиазма. Стояла перед зеркалом, красила губы и сама себе говорила, что ей просто нужно отвлечься от своего внезапного помешательства на соседе. Потому что это несерьезно. Потому что Чонгук вообще никак не показывал интереса. Потому что они максимум здоровались в коридоре, и всё. Но мозг предательски всё равно подкидывал картинки: его руки в татуировках, сигарета между пальцев, этот взгляд снизу вверх прямо ей в окно. Хаюн раздраженно выдохнула и схватила сумку. — Всё, хватит. Ты идёшь на свидание с нормальным мужчиной, а не фантазируешь про байкера из соседней квартиры как героиня дешевого сериала. Клуб встретил её шумом, музыкой и запахом алкоголя, от которого уже через пять минут хотелось открыть окно. Тэхо написал пару минут назад, что уже внутри, и чтобы она написала когда будет подходить, но кто она такая, чтобы слушать кого-то? Хаюн, пробираясь через толпу, честно пыталась настроить себя на хороший вечер. Но весь её настрой умер буквально за пару секунд. Потому что Тэхо целовался с какой-то девушкой. Даже не “слишком близко разговаривал”. Не “обнимал”. Он прям целовался. У стены, очень уверенно и выглядел при этом так, будто вообще не видел в этом никакой проблемы. Хаюн остановилась так резко, что девушка позади едва в неё не врезалась. Она несколько секунд просто смотрела на эту картину, и самое странное было даже не в том, что ей больно. Нет. Она скорее почувствовала… раздражение. Как будто её обманули в чем-то очень тупом и ненужном. Тэхо заметил её не сразу. А когда заметил — резко отстранился от девушки и выругался себе под нос. — Хаюн, подожди. Это вообще не то, что ты подумала. — Ой, ну слава богу. А я уже подумала, что ты стоишь и лижешься с какой-то левой девкой посреди клуба. Спасибо, что объяснил ситуацию. Она вышла на улицу первой, потому что выяснять отношения под басы и чужие пьяные взгляды вообще не хотелось. Тэхо выскочил следом почти сразу, уже на ходу поправляя рубашку и лицо человека, который сейчас будет говорить самую банальную херню на свете. Ночная улица возле клуба была шумной, влажной после недавней уборки, с людьми у входа, такси у тротуара и неоном, который делал все лица чуть резче. Хаюн остановилась у стены, развернулась к нему и даже не стала делать вид, что хочет спокойно слушать. — Хаюн, давай ты сейчас не будешь делать выводы на эмоциях, потому что ты пришла ровно в тот момент, когда всё выглядело хуже, чем было на самом деле. Я не собирался тебя обманывать, просто ситуация вышла странная, и я сам не понял, как это произошло. — Ты серьёзно сейчас говоришь “сам не понял”, будто ты шёл за салфеткой, поскользнулся и случайно засосался с какой-то девушкой у бара. Тэхо, пожалуйста, уважай хотя бы остатки моего интеллекта, потому что вечер и так уже выглядит как дешёвая сцена из сериала. — Мы с тобой не были официально вместе, и ты это прекрасно понимаешь, поэтому не надо сейчас выставлять меня каким-то предателем, будто я тебе клятву у алтаря давал. Я просто выпил, она сама подошла, всё произошло быстро, и я не думал, что ты так отреагируешь. — А как я должна была отреагировать? Подойти, похлопать тебя по плечу и сказать, что ты молодец, очень старался, техника поцелуя на высшем уровне? Мы с тобой не были официально вместе, да, спасибо, что напомнил, потому что это единственная хорошая новость за сегодняшний вечер. Он нахмурился, потому что явно ждал слёз, обиды, возможно, ревности, но никак не такого холодного раздражения. И это почему-то окончательно развязало ей язык. Всё, что она последние недели вежливо сглаживала, вдруг полезло наружу без фильтра, потому что смысла больше не было. Не надо было быть милой. Не надо было пытаться сохранить шанс. Он сам всё упростил. — Знаешь что, Тэхо, идика ты на хуй. Правда. Я очень устала делать вид, что между нами есть какая-то искра, когда мне с тобой даже поговорить толком не о чем было. Ты сам меня уже достал своими правильными фразами, одинаковыми сообщениями и свиданиями, после которых я возвращалась домой и думала не о тебе, а о том, что надо купить стиральный порошок. — Ты сейчас говоришь это только потому, что злишься, и потом сама пожалеешь, потому что у нас всё нормально шло, пока ты не решила устроить сцену возле клуба. — У нас ничего не шло, Тэхо. Оно максимум ползло. Очень медленно, очень скучно и куда-то не туда. И слава богу, что мы с тобой даже не спали, потому что мне бы потом пришлось добавлять это в список жизненных ошибок рядом с покупкой абонемента в спортзал на год. Он резко изменился в лице. Вся его попытка выглядеть спокойным нормальным парнем слетела за секунду, и под ней оказался обычный злой, уязвлённый мужик, который не умеет слышать отказ. Он шагнул к ней ближе, слишком резко, и Хаюн автоматически напряглась, но не отступила. В этот момент она заметила боковым зрением чёрный байк у края тротуара. А рядом с ним — Чонгука. Он стоял почти в тени, прислонившись к байку, с сигаретой между пальцами, и смотрел в их сторону. Не суетился, не вмешивался, не пытался играть героя. Просто наблюдал. И от этого Хаюн на секунду стало так неловко, что она даже сбилась с дыхания. Конечно. Конечно, именно он должен был увидеть, как её “нормальный парень” устраивает цирк возле клуба. Она встретилась с ним взглядом всего на пару секунд, но этого хватило, чтобы внутри всё снова стало слишком горячим и слишком тихим одновременно. Потом Тэхо снова заговорил, и она заставила себя вернуться к нему. — Ты сейчас реально пытаешься унизить меня, потому что увидела какую-то фигню и решила, что можешь говорить всё, что угодно? — Нет, я сейчас просто наконец-то не подбираю слова. Это разные вещи, но тебе, видимо, сложно, потому что ты привык, что вокруг тебя все говорят аккуратно, чтобы не задеть твоё бедное мужское самолюбие. — Закрой рот, Хаюн, пока я сам не заставил тебя замолчать. Он замахнулся резко, злостно, и Хаюн даже не успела до конца осознать, что он правда это делает. Но удар не дошёл. Чонгук оказался рядом настолько быстро, будто всё это время только и ждал момента, когда ему можно будет вмешаться. Его пальцы железно перехватили запястье Тэхо, выкрутили руку в сторону, не ломая, но так, что тот сразу зашипел от боли. Чонгук при этом не повысил голос. Даже не изменился в лице. И именно это было самым страшным. — Ещё раз поднимешь на неё руку, и у тебя появится намного больше проблем, чем одна испорченная суббота. Тэхо попытался выдернуться, начал что-то говорить, что-то про “ты вообще кто такой”, про то, что это не его дело, но Чонгук даже не смотрел на него. Его взгляд был на Хаюн. Прямой, тяжёлый, спокойный. Как тогда у её окна, только теперь намного ближе. Весь шум клуба, ругань Тэхо, чужие голоса рядом будто отодвинулись куда-то назад. Она смотрела на Чонгука и вдруг поняла, что ей больше вообще не хочется продолжать этот разговор. Ни с Тэхо, ни с собой, ни с этой нелепой попыткой доказать, что ей нравятся “нормальные” мужчины. — Подвезёшь? Чонгук смотрел на неё ещё пару секунд, а потом молча кивнул. Просто коротко, без вопросов, будто этого было достаточно. Он резко отпустил руку Тэхо, и тот отшатнулся, матерясь себе под нос, но уже не лез. Чонгук спокойно взял Хаюн за руку, и это движение почему-то выбило из неё остатки злости сильнее, чем все его слова. Ладонь его была тёплая, хватка уверенная, но не грубая. Он не тащил, не давил, просто вёл её к байку, и она внезапно почувствовала, как всё внутри успокаивается. Будто рядом с ним ей не нужно больше держать хвост пистолетом, не нужно шипеть, доказывать, защищаться. Она словно стала мягче за пару секунд. Такая кошечка, которая только что царапалась, а теперь оказалась в тепле и сама не заметила, как перестала сопротивляться. У байка он отпустил её руку только для того, чтобы взять шлем. Надел его на неё аккуратно, почти бережно, хотя вся его внешность сейчас вообще не вязалась с этим словом. Пальцы коснулись её подбородка, когда он застёгивал ремешок, и Хаюн поймала себя на том, что стоит слишком тихо, почти послушно, и смотрит на его губы вместо того, чтобы сказать что-нибудь нормальное. — Сядешь за мной. Ноги ставишь сюда, корпус не держишь слишком отдельно. Держись крепко. Особенно когда будем поворачивать. — За тебя держаться? Она спросила это тише, чем хотела, но Чонгук всё равно услышал. Уголок его губ медленно дернулся, и эта усмешка оказалась такой горячей, что Хаюн буквально почувствовала её кожей. — Ну хочешь — можешь за меня. Вот после этого она уже вообще не пыталась казаться равнодушной. Села за ним, сначала осторожно положила руки ему на талию, а потом, когда он завёл байк и мотор низко завибрировал под ними, сама прижалась ближе. Его спина была твёрдой, тёплой, реальной, и вся её злость, весь стыд, вся неловкость после Тэхо растворились где-то между его телом и этим ревом мотора. Чонгук ничего больше не сказал. Просто накрыл на секунду её пальцы своей рукой, будто проверяя, держится ли она, а потом тронулся с места. И Хаюн впервые за вечер поняла, что ей больше не хочется ходить пешком. _____ Байк плавно выехал на дорогу, и Хаюн почти сразу поняла, что в машине и на байке скорость ощущается совершенно по-разному. Здесь ты не просто едешь. Здесь ты всё чувствуешь телом. Ветер бил по ногам, шум города будто проходил прямо сквозь кожу, а тепло Чонгука перед ней ощущалось слишком ярко для человека, с которым она ещё неделю назад просто здоровалась в коридоре. Она сначала держалась осторожно, ладонями зацепившись за его талию так, будто ещё могла сделать вид, что это просто ради безопасности. Но стоило Чонгуку резко перестроиться между машинами и прибавить скорость, как Хаюн сама прижалась к нему ближе. И он это чувствовал. Она поняла это по тому, как его плечи чуть расслабились. По тому, как он снова ускорился, уже откровенно наслаждаясь тем, как она крепче хватается за него. Чонгук ничего не говорил, но в этой тишине всё равно чувствовалась его самодовольная ухмылка. Особенно когда он специально чуть сильнее наклонял байк на поворотах, а Хаюн инстинктивно прижималась к его спине ещё теснее. Ночной Сеул вокруг был каким-то слишком красивым для её нынешнего состояния. Огни витрин растягивались яркими полосами, машины проносились рядом, неон отражался в мокром асфальте, а ветер становился всё холоднее, но ей почему-то было жарко. Очень. Особенно от того, что её ладони лежали у Чонгука на животе, и каждый раз, когда он двигался, под пальцами напрягались мышцы. В какой-то момент он слегка повернул голову в сторону, будто проверяя, как она там, и Хаюн заметила в зеркале его глаза. Спокойные, с легкой хитринкой, будто ему реально нравилось всё происходящее. — Ты вообще всегда так ездишь или только когда хочешь впечатлить девушку? Она сказала это громче, чтобы перекричать ветер, и Чонгук тихо усмехнулся. — А у меня получается? — Очень раздражающе получается. — За то, ты не отпускаешь меня. Хаюн закатила глаза, хотя он этого не видел, и уткнулась лбом ему между лопаток, пытаясь скрыть улыбку. — Потому что жить хочу. — Нет, Хаюн. Если бы ты просто хотела жить, ты бы держалась за сиденье. Он сказал это так спокойно, что у неё внутри всё моментально сжалось. Потому что он был прав. Она держалась именно за него. И ей это слишком нравилось. Чонгук снова прибавил скорость, будто специально добивал её нервную систему. Байк рванул вперёд быстрее, ветер стал резче, и Хаюн уже почти засмеялась от этого странного коктейля из адреналина, возбуждения и ощущения, что рядом с этим мужчиной у неё окончательно отключается здравый смысл. — Ты ненормальный. — Ты села ко мне сама. — Я была на эмоциях. — А сейчас? Он спросил это так спокойно, будто вообще не видел ничего особенного в том, что её руки буквально сжимают его футболку. Хаюн ничего не ответила, но почувствовала, как Чонгук снова тихо усмехнулся. Он остановился только минут через двадцать. Хаюн сначала даже не поняла, куда они приехали, потому что вокруг стало слишком тихо. Только потом увидела впереди ограждение и огромный ночной город внизу. Смотровая площадка. Пустая. Только они, ветер и огни Сеула под ногами. Чонгук заглушил мотор и первым снял свой шлем. Волосы сразу растрепались ещё сильнее, и Хаюн ненавидела то, насколько ему это шло. Он провёл рукой по волосам, потом спокойно подошёл к ней и помог снять её шлем тоже. Его пальцы скользнули по её шее, случайно задевая кожу, и от этого простого прикосновения мурашки пробежали по всему телу. Они несколько секунд просто стояли рядом молча. Хаюн подошла к ограждению первой, делая вид, что её очень интересует вид на город, а не мужчина рядом, хотя это было враньём. Её сейчас интересовал только Чонгук. Особенно когда он встал рядом так близко, что она чувствовала тепло его плеча даже сквозь прохладный ночной воздух. Она нервно усмехнулась, пытаясь хоть как-то разрядить это безумное напряжение между ними. — Я вообще-то думала, что ты тихий сосед. Чонгук облокотился на ограждение рядом с ней и повернул голову в её сторону. — Многие так думают. Особенно когда видят очки и свитер. — Ну да. Ты выглядел как мужчина, который сортирует мусор по цветам и ложится спать ровно в десять. — И ты сейчас разочарована? — Я сейчас вообще не уверена, что понимаю, кто ты такой. Он медленно улыбнулся уголком губ, не отрывая от неё взгляда. — И тебя это пугает или тебе нравится? Хаюн повернулась к нему и тут же пожалела об этом, потому что Чонгук стоял слишком близко. Он смотрел прямо на неё, спокойно, но с этой своей чёртовой хитринкой в глазах, от которой у неё внутри всё начинало плавиться. — Ты всегда так смотришь на девушек? — Нет. Только на тех, которые неделю назад пялились на меня из окна. — Господи, ты теперь до конца жизни мне это вспоминать будешь? — Мне понравилось, как быстро ты спряталась. — Потому что ты меня спалил. — Ты и так слишком долго смотрела. Он сказал это тихо, медленно облизывая нижнюю губу, и Хаюн резко перевела взгляд на его губы. И это было огромной ошибкой. Потому что теперь она заметила всё. Как он кусает её, пока смотрит на неё, как специально сокращает расстояние между ними как будто ему нравится наблюдать, что она начинает нервничать рядом с ним. А она начинала, очень. — Так что сделал твой парень? — Он не мой парень. — Но хотел им стать. — Видимо, не очень сильно хотел. Чонгук тихо хмыкнул и сделал ещё один шаг ближе. Теперь между ними почти не осталось воздуха. — А ты хотела? Хаюн тяжело сглотнула. — Я пыталась убедить себя, что хочу. — И почему не получилось? — Потому что рядом с ним я вообще ничего не чувствовала. Она сказала это честно. И Чонгук заметил это сразу. Его взгляд стал ещё тяжелее, ещё внимательнее, он смотрел на неё так, будто медленно разбирал на части каждую её реакцию. — А сейчас чувствуешь? Блять. Он ведь специально это делал. Специально стоял так близко. Специально говорил этим спокойным, низким голосом. Специально смотрел на её губы каждые десять секунд. Хаюн уже дышала тяжелее, чем хотелось бы. — Ты слишком самоуверенный. — Нет. Я просто вижу, как ты на меня смотришь. Он снова медленно провёл языком по губам, не отрывая от неё взгляда, и Хаюн пришлось буквально вцепиться пальцами в ограждение, потому что рядом с ним становилось невозможно нормально соображать. — И как я на тебя смотрю? Чонгук усмехнулся очень медленно и очень довольно. — Как будто хочешь сделать что-то, о чём потом будешь думать всю ночь. И после этих слов он подошёл ещё ближе. Настолько, что Хаюн уже чувствовала его дыхание на своей коже. Несколько минут они стояли молча, просто смотря друг другу в глаза. Она видела как его кадык дергается, как глаза метаются из стороны в сторону. Но в какой-то момент Чонгук сделал плавный шаг назад. — Нам пора. Он сказал это так спокойно, будто ничего особенного только что не произошло. Будто они просто задержались на смотровой площадке чуть дольше, чем планировали, и теперь пришло время возвращаться к нормальной жизни. Хаюн смотрела на него, стоящего в двух шагах, с отблесками ночного города на лице, и вдруг почувствовала, как внутри всё восстало против этих слов. Нет, только не сейчас. Не после того, как он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание. Не после того, как его голос стал ниже, а взгляд тяжелее. Не после того, как она наконец позволила себе признаться, что хочет его — вот этого, настоящего, с татуировками, с опасным спокойствием, с руками, которые она всё ещё помнила на своей талии, когда он усаживал её на байк. Чонгук уже повернулся, делая шаг в сторону чёрного байка, который блестел в тусклом свете фонарей, и Хаюн поняла, что если сейчас ничего не сделает, то этот вечер закончится. Они приедут домой. Он скажет «спокойной ночи». Она зайдёт в свою квартиру, закроет дверь, прислонится к ней спиной и будет стоять в прихожей, проклиная себя за то, что упустила момент, что позволила ему уйти, что не сказала того, что рвалось наружу с каждой секундой всё сильнее. Она не думала, просто пошла за ним. Быстро, насколько позволяли её ноги, которые всё ещё слегка дрожали после поездки. Он услышал её шаги, обернулся — и в его глазах мелькнуло что-то, прежде чем он успел надеть маску спокойного равнодушия. Хаюн не дала ему времени спрятаться. Она подошла прямо к байку, повернулась к нему спиной, оперлась ладонью о сиденье, потом о бензобак, и медленно, не торопясь, села, но не как пассажирка, не задом а лицом к нему. Она раздвинула ноги, чувствуя, как холодный пластик сиденья касается внутренней стороны её ног, как юбка платья задирается выше, но ей было плевать. Она двигалась плавно, почти лениво, как кошка, которая устраивается там, где ей тепло и удобно. Её руки легли на метал и она чуть откинулась назад, открываясь ему, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. Она смотрела на Чонгука снизу вверх — на его застывшее лицо, на то, как его взгляд скользнул по её ногам, по бёдрам, по тому, как она сидит, и вернулся к глазам. — Ты правда думаешь, что после такого я спокойно поеду домой? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине ночного города он прозвучал как вызов. — После того, как смотрел на меня так, будто готов был съесть прямо здесь? Я не закончила с тобой, Чонгук. Она сделала паузу, облизнула губы и добавила, уже тише, почти мурлыча: — И ты не закончил со мной. Я вижу. В его взгляде что-то переключилось. Та спокойная маска, которую он носил весь вечер — вежливый сосед, спасший её от придурка, — треснула. А потом исчезла полностью. Чонгук сел на байк, лицом к девушке и теперь он сидел между её раздвинутых бёдер, почти касаясь её коленей своими бёдрами, и она почувствовала, как его напряжение передаётся ей. Он смотрел на неё — тяжёлым, голодным взглядом, от которого у неё внутри всё сжалось. В воздухе между ними будто прошёл разряд, такой сильный, что волосы на затылке зашевелились. Он всё ещё не касался её, но она уже дрожала — мелко, нетерпеливо, чувствуя, как его близость обжигает кожу. Он заметил эту дрожь. Уголок его губ медленно пополз вверх, он улыбнулся ей прямо в губы — медленно, опасно, с какой-то хищной нежностью, от которой у неё подкосилось всё внутри. — Ты права, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти незнакомым. — Я не закончил. И не дал ей ответить, резко наклонился, его рука легла на её талию, пальцы впились в ткань платья, и он вжался в её губы так, что она ахнула. Поцелуй был грубым, жадным, без подготовки — он просто взял её, смял её губы своими, и языком сразу скользнул внутрь, без спроса, без нежности. Хаюн не сопротивлялась, наоборот, она сама притянула его ближе, вцепившись пальцами в ворот его футболки, и застонала — громко, отчаянно, потому что он целовал именно так, как она хотела: напористо, по-хозяйски, заставляя её забыть, как дышать. Он пах ветром, табаком и чем-то острым, и этот запах ударил в голову сильнее любого алкоголя. Он оторвался от её губ на секунду, тяжело дыша, и посмотрел на неё — на её припухшие губы, на затуманенные глаза, на то, как быстро вздымается её грудь. Он провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая блеск помады, и она, не думая, прикусила его палец, совсем легко, но он все же усмехнулся — довольно, опасно. — Игривая, — прошептал он и снова поцеловал её, теперь ещё глубже, ещё требовательнее. Его вторая рука легла на её бедро, сжала, притягивая ближе, вжимаясь в неё так плотно, что между ними не осталось ни сантиметра. Она чувствовала твёрдость его груди, жар его тела, то, как его член упирается в неё даже через ткань джинсов. Она застонала ему в рот, и он ответил — низким, гортанным звуком, от которого мурашки побежали по позвоночнику. Её руки сами поднялись к его плечам, потом к лицу, пальцы запутались в его волосах на затылке, сжали, притягивая ближе. Ей было мало. Она хотела чувствовать его везде — на своей коже, в своих руках, внутри себя. Чонгук, не отрываясь от её губ, скользнул ладонями по её спине вниз, к ягодицам, сжал их и резким, лёгким движением приподнял её, отрывая от сиденья байка. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обхватила его ногами, чувствуя, как он усаживает её к себе на колени, так, чтобы её спина опиралась на руль, а её ноги плотно сжимали его бёдра. Теперь они были на одном уровне — лицом к лицу, губы рядом, и она могла смотреть прямо в его глаза, которые в темноте казались почти чёрными. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в её талию, как он тяжело дышит, как его взгляд скользит по её лицу, по губам, по шее, и возвращается к глазам. Она сама потянулась к нему, впиваясь в его губы, и её язык встретился с его языком. Они целовались так, будто это был последний раз в их жизни. Она царапала его плечи, он сжимал её бёдра, и они иногда отрывались друг от друга на долю секунды — только чтобы вдохнуть, услышать, как тяжело дышит другой, — и тут же снова припадали, не в силах остановиться. Она чувствовала, как его руки блуждают по её телу — по спине, по ягодицам, по грудям, сжимая, лапая через ткань. Она стонала ему в рот, и он ловил её стоны, ускоряя ритм поцелуя, углубляя его, делая его почти болезненным. В какой-то момент, она начала тереться о него — сначала медленно, неосознанно, просто двигая бёдрами в такт своим желаниям, чувствуя, как трение о его пах сквозь ткань отдаётся внизу живота острым, сладким напряжением. Он зарычал в ответ, сжимая её ягодицы сильнее, помогая ей двигаться, и прошептал ей в губы: — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь? Я твёрдый, Хаюн, потому что ты сидишь на мне и трёшься, как кошка в течке. — А тебе не нравится? — выдохнула она, не прекращая движений, и посмотрела на него вызывающе, хотя внутри всё дрожало от его слов. — Нравится, — прорычал он. — Слишком нравится. Я хочу засунуть в тебя свой член прямо сейчас, прижать к этому чёртову байку и трахать, пока ты не забудешь своё имя. Она застонала громче, её руки скользнули под его футболку, пальцы коснулись горячей кожи его живота, напряжённых мышц. Она хотела снять её, хотела видеть его тело, хотела целовать его татуировки. Но он перехватил её запястья — мягко, но твёрдо, уверенно и убрал их в стороны. В его глазах горела усмешка. — Не сейчас, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти ласковым, от чего у неё внутри всё перевернулось. — Сначала я хочу попробовать твой рот. Он снова взял её за талию, крепко, и поставил на ноги — сбоку от байка, на холодную траву. Она пошатнулась, не понимая, что происходит, и посмотрела на него снизу вверх. Чонгук слез сам, оказался рядом, и она видела, как его грудная клетка тяжело вздымается под белой футболкой, как его глаза горят в темноте. Он смотрел на неё, медленно облизывая губы, и его руки опустились к ремню. Пальцы расстегнули пряжку, вытянули ремень из шлевок, отбросили его в сторону. Потом пуговица на джинсах — одна, вторая. Молния поехала вниз с сухим шелестом, и в тишине ночи этот звук показался оглушающим. Он смотрел на неё, и его взгляд был таким откровенным, таким голодным, что у неё пересохло во рту. Хаюн опустилась на корточки сама, не дожидаясь команды. Трава под ногами была холодной и влажной, но она не обратила на это внимания — всё её внимание было приковано к его рукам, которые справлялись с джинсами, к его члену, который уже освобождался от ткани. Он был твёрдым, пульсирующим, с прозрачной каплей на головке, которая блестела при свете фонарей. Она облизнула губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания и предвкушения. Она не стала ждать. Наклонилась и сразу провела языком по головке — медленно, пробуя на вкус. Солёный, чуть горьковатый, с оттенком мыла и его собственного, такого тёплого, живого запаха. Ей понравилось. Она обвела языком вокруг, слизывая прозрачную каплю, и он выдохнул — резко, сквозь зубы, и его пальцы тут же легли на её затылок, не сжимая, просто лежа, дразня ожиданием. — Чёрт, — выдохнул он, и голос у него сорвался. — У тебя это так хорошо получается. Ты так смотришь на меня снизу вверх, с этими губами... Я хочу чувствовать тебя глубже. Она взяла глубже, обхватив губами, втянула щёки, создавая вакуум, и он застонал — низко, гортанно, откидывая голову назад. Она двигалась медленно, не торопясь, водила языком по всей длине, обводила каждую вену, которая пульсировала под языком. Ей нравилось чувствовать, как он тяжело дышит, как его бёдра напрягаются, как его пальцы сжимаются в её волосах. Она отрывалась на секунду, чтобы перевести дыхание, и снова брала его в рот, погружая всё глубже, пока головка не касалась её нёба, а затем опускалась ещё ниже, насколько могла, пока не почувствовала, как он упирается в горло. Её глаза начали слезиться, слюни текли по подбородку, смешиваясь со смазкой, которая выступала из головки. Всё это было мокрым, скользким, грязным — и невероятно возбуждающим. Она слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто, как из его груди вырываются низкие стоны. Она ускорилась, двигая головой вверх-вниз, и он зарычал, но не остановил её. Наоборот, его пальцы сжались в её волосах сильнее, и он начал сам толкаться ей в рот, задавая собственный ритм, входя глубже, так глубоко, что она чуть ли не давилась. — Терпи, — прошептал он, смотря на неё сверху вниз, и его голос был низким, развратным. — Сглатывай. Ты такая красивая сейчас. Вся мокрая, с моим членом во рту. Я мог бы кончить прямо так, только от этой картины, но я хочу большего. Она мычала в ответ, и он застонал от вибрации. Она облизывала яйца, брала их в рот, и он дрожал, а его бёдра напрягались. Она чувствовала, как он пульсирует у неё во рту, как он близко, но он пока не позволял себе кончить. Она оторвалась на секунду, тяжело дыша, облизала губы и посмотрела на него снизу вверх — с мокрыми ресницами и блестящим подбородком. — Мне нравится твой член, — сказала она, хриплым, сорванным голосом. — Он такой горячий. Такой твёрдый. Мне нравится ощущать его во рту, нравится, как ты стонешь, когда я делаю тебе глубоко. Он зарычал, наматывая её волосы на руку, и резко толкнулся в её рот глубоко. Так глубоко, что она закашлялась, а из глаз брызнули слёзы, но он не остановился — продолжил двигаться, входя и выходя, трахая её рот. — Вот так, — прошептал он, и его голос был низким, развратным. — Терпи. Сглатывай. Ты же хотела быть хорошей девочкой. Скажи мне, тебе нравится, когда я трахаю твой рот? — Д-да, — выдохнула она, когда он на секунду вышел, и снова взяла его в рот, заглатывая как можно глубже. Она чувствовала, как её собственное тело отзывается на каждое его движение — как между ног становится жарко и влажно, как мышцы живота напрягаются, как она чуть не кончает просто от того, как грубо он с ней обращается. И в голове пронеслась мысль: как она вообще могла подумать, что он тихий парень? Это был не тот Чонгук, который застёгивал ей шлем. Это был друой, опасный, жутко сексуальный мужчина, который сейчас трахал её рот посреди ночи на пустой смотровой площадке, и ей было так хорошо, как никогда в жизни. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, как сердце колотится в груди, как тело плавится от удовольствия. Она хотела большего. Хотела, чтобы он не останавливался. Хотела, чтобы он кончил ей в рот. Хотела почувствовать его вкус на языке. Он вытащил член из её рта, давая ей перевести дух, и она жадно вдохнула воздух, облизывая губы. Он смотрел на неё сверху вниз — на её мокрые ресницы, на припухшие губы, на блестящий подбородок. Она вся была мокрая, растрёпанная, а он ухмыльнулся — довольно, опасно, с какой-то тёмной нежностью. — Чонгук, — выдохнула она, и голос у неё был сорванный, почти жалобный. — Я так теку, пока отсасываю тебе. Прямо сейчас трусики уже такие мокрые, всё бельё промокло. Я чувствую, как у меня течёт по ногам. Ты даже не представляешь. Он замер, смотря на неё с расширенными зрачками, и в его взгляде загорелось что-то опасное. Медленно, очень медленно он опустил руку, взял её за щёки, большими пальцами надавил на скулы, заставляя поднять голову, и потянул её вверх, заставляя встать. — Ты говоришь, что вся течешь? — спросил он, и в его голосе слышалась усмешка. — Ну тогда, мне стоит тебя попробовать. Он не дал ей времени прийти в себя — снова притянул её за талию, вжал в себя, и его губы накрыли её губы в новом поцелуе. Но теперь он двигался иначе, меняя их местами, заставляя её пятиться назад, пока её спина не коснулась байка. Она почувствовала холод металла через тонкую ткань платья, и от этого контраста — жар его тела и ледяная поверхность мотоцикла — у неё перехватило дыхание. Она хныкала ему в губы, тихо, жалобно, потому что он целовал её так глубоко и требовательно, что воздуха не хватало, а руки сами хватались за его плечи, за футболку, за всё, за что можно было удержаться. Она хотела притянуть его ближе, но он вдруг резко оторвался от её губ, развернул её спиной к себе, и она оказалась стоящей лицом к байку, согнувшись от неожиданности. Её ладони инстинктивно упёрлись в сиденье, а пальцы вцепились в край, чтобы не упасть. Ноги стали ватными, колени дрожали, и она понимала, что если он сейчас её не поддержит, она просто сползёт на землю. Она чувствовала его за спиной — его тепло, его дыхание, его руки, которые уже скользили по её бёдрам, поднимаясь выше. Чонгук не спешил. Он провёл ладонями по её ногам, от коленей до талии, и остановился там, где начинался подол платья. Он зацепился пальцами за край ткани и медленно, очень медленно, начал задирать платье вверх. Открывались сначала бёдра, потом ягодицы, которые были слегка скрыты тонкими кружевными стрингами. Хаюн слышала, как он выдохнул — низко, с хрипотцой, — когда увидел бельё. Она закусила губу, чувствуя, как его взгляд прожигает кожу. Он не торопился. Специально тянул, задирал ткань сантиметр за сантиметром, и от этой медлительности у неё внутри всё горело. Она хотела, чтобы он сделал это быстрее, но не могла произнести ни слова — только дышала часто-часто, уткнувшись лбом в собственные руки. — Чонгук… — прошептала она, и её голос сорвался. — Да? — ответил он, и в его голосе слышалась улыбка. — Я слушаю тебя. Что ты хочешь мне сказать? Она молчала несколько секунд, не в силах вымолвить просьбу. Но желание было сильнее стыда. — Пожалуйста… — выдохнула она. — Что «пожалуйста»? — он провёл пальцами по краю её трусиков, дразня, медленно снимая их. — Скажи чётко. Я хочу услышать. Она прогнулась сильнее, отодвигая таз назад, ближе к нему, и её голос стал отчаянным. — Пожалуйста, я хочу, чтобы ты мне отлизал. Сделай мне приятно своим языком. Пожалуйста, Чонгук. Он ухмыльнулся — она не видела, но почувствовала, как его губы растянулись в довольной усмешке, когда он обхватил её бёдра, притягивая к себе. — Как пожелаешь, — прошептал он и наклонился. Она почувствовала его дыхание на своей промежности — горячее, влажное и всё её тело пронзила дрожь. Он провёл языком медленно, от входа до клитора, и она застонала — громко, отчаянно, вцепившись пальцами в сиденье байка. Её ноги подкосились, и она оперлась на локти, почти повисая на мотоцикле. Она почувствовала, как он провёл языком по всей длине — широко, жадно, пробуя на вкус. Затем его губы сомкнулись вокруг клитора, и он начал лизать — медленно, со вкусом, обводя круги, посасывая. Хаюн закричала — негромко, потому что сил на громкие звуки не было, — и её пальцы вцепились в байк так сильно, что побелели костяшки. — Ты такая вкусная, — прорычал он между её ног, и его голос вибрировал, отдаваясь мурашками по всему телу. — Боже, какая же ты сладкая. Я готов лизать тебя каждый день. Каждое утро, каждый вечер. Он буквально зарылся лицом между её ягодиц, вжался так плотно, будто хотел стать частью её. Его язык двигался внутри, вылизывал, проникал в неё, и она чувствовала, как он пьёт её соки, как они текут по его подбородку, как он сглатывает, не отрываясь. Она застонала ещё громче, выгибаясь, и начала качать попкой из стороны в сторону, сама прижимаясь к его рту, прося ещё. — Да, — прошептала она. — Ещё. Пожалуйста, ещё. Мне так хорошо, Чонгук. Ты так хорошо это делаешь. Он застонал в ответ, и вибрация прошла по всему её телу. Он раздвинул её ягодицы руками, широко развёл их, открывая доступ к самому чувствительному месту, и его язык снова проник внутрь. Он лизал жадно, с хлюпающими звуками, которые разносились в ночной тишине, и от этих звуков Хаюн становилось ещё жарче. Она чувствовала, как всё её тело плавится, как между ног становится ещё более влажно, как его язык собирает каждую каплю. Он шлёпнул её по ягодице — не больно, а звонко, так, что удар разнёсся по округе. Потом по другой. Потом провёл ладонями по ляжкам, сжимая их, массируя, и снова вжался лицом, вылизывая её с такой жадностью, будто умирал от жажды. — Я не могу остановиться, — прошептал он, не отрываясь. — Я хочу испить тебя всю. Каждый твой миллиметр. Он подключил палец — сначала один, аккуратно ввёл его в неё, медленно, чувствуя, как она сжимается вокруг него. Она заскулила, выгибалась, а её мысли путались. — Ещё, — выдохнула она. — Пожалуйста, добавь ещё один. И он послушался. Добавил второй палец, растягивая её, и продолжал лизать клитор. Его пальцы двигались внутри, находили нужную точку, давили, тёрли, а язык выписывал круги сверху. Она чувствовала, как напряжение нарастает, как внутри всё сжимается, как приближается то самое состояние, когда уже невозможно терпеть. Она дышала прерывисто, её стоны становились всё громче, всё отчаяннее, и она вцепилась в байк так, будто это был её единственный якорь в реальности. — Я сейчас… — простонала она, и он ускорился. Она кончила с криком, содрогаясь всем телом, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг его пальцев. Он не останавливался — продолжал лизать, выпивать всё, что вытекало, пока её судороги не затихли, и она не обмякла, повиснув на байке. Мужчина поднялся, не отпуская её, и его рука скользнула в её волосы. Крепко сжала у корней, потянула назад, заставляя запрокинуть голову и смотреть на него — с затуманенными глазами, с мокрыми щеками, с приоткрытым ртом. Он ухмыльнулся — довольно, опасно, пока его подбородок блестел от её соков. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя? — спросил он, и в голосе послышалась явная усмешка. Она кивнула, не в силах говорить. — Скажи это, — он не отпускал её волосы, держал крепко, заставляя смотреть ему в глаза. — Умоляй меня. — Пожалуйста, Чонгук, — выдохнула она, пока её голос был полон отчаяния и желания. — Трахни меня. Я тебя умоляю, пожалуйста. Он ухмыльнулся шире, и в следующую секунду его член, всё ещё мокрый от её слюней и её собственных соков, резко вошёл в неё — одним движением, без предупреждения, заполняя её полностью, до основания. Хаюн вскрикнула, точнее, выдохнула этот крик прямо в холодный воздух ночи, потому что он был большим, слишком большим, и входил в неё мокро и скользко. Чонгук замер на секунду, и она услышала, как он выдохнул сквозь зубы — низко, почти болезненно, будто ему самому было трудно сдерживаться. Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как растягивает её, как наполняет. Она прогнулась в спине ещё сильнее, прижимаясь грудью к байку, пальцами снова цепляясь за край сиденья. Он наклонился к её уху, и его голос был хриплым, сорванным, когда он прошептал: — Боже, какая же ты горячая внутри... Как будто создана для меня. — Двигайся, — выдохнула она, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. — Пожалуйста, двигайся. Он начал двигаться. Сразу быстро, без раскачки, без нежности. Его бёдра вбивались в её ягодицы с глухими шлепками, которые разносились в тишине смотровой площадки. Каждый его толчок заставлял её тело дёргаться вперёд, ударяясь грудью о бензобак, и она чувствовала, как холод металла смешивается с жаром её кожи. Их тела бились друг о друга — ритмично, грубо, почти жестоко. Она слышала, как он дышит — тяжело, с рыком, как из его груди вырываются низкие стоны. Она сама начала насаживаться на него, отодвигая таз назад навстречу его толчкам, и он зарычал от этого ещё сильнее, ускоряясь ещё больше. — Чёрт, да, — прорычал он, и его рука скользнула с её талии вверх, путаясь в волосах на затылке, крепко сжала. — Сама насаживаешься на мой член. Тебе нравится, да? Нравится, когда я трахаю тебя грубо? — Да, — простонала она, и её голос срывался на каждом толчке. — Очень нравится. Не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся. Он намотал её волосы на руку, притягивая её голову назад, заставляя выгнуть спину ещё сильнее, и ускорился. Теперь он входил в неё так глубоко и так быстро, что она почти не успевала дышать. Она чувствовала, как он касается её шейки матки, как каждое его движение отдаётся в позвоночнике, в животе, в кончиках пальцев. Он рычал ей в ухо — низко, гортанно, и этот рык вибрировал, проходил сквозь неё, заставляя её сжиматься вокруг него ещё сильнее. — Ты так хорошо сжимаешь меня, — прошептал он, и его голос был полон восхищения и боли от сдерживаемого удовольствия. — Я чувствую, как ты пульсируешь вокруг меня. Ты близко, да? — Да, — выдохнула она, и она действительно чувствовала, как внутри всё натягивается, как приближается к грани. — Я сейчас... о, боже, Чонгук, я сейчас кончу... Она кончила второй раз — с криком, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг его члена так сильно, что он застонал — громко, отчаянно, и на секунду замер, вжимаясь в неё, не выходя. Она чувствовала, как её пульсация передаётся ему, как он дрожит, как сдерживается из последних сил. В какой-то момент, он резко вытащил член из неё, и она вскрикнула от пустоты, которая показалась невыносимой. Он развернул её, подхватил под ягодицы и усадил на байк — на сиденье, лицом к себе. Её ноги раздвинулись сами, обхватив его бёдра, и он снова вошёл в неё — теперь под другим углом, глубже, и она снова застонала, прижимаясь к нему всем телом, обхватывая его лицо руками. Хаюн притянула его к себе и начала целовать — жадно, небрежно, кусая его губы, и он отвечал тем же, входя в неё медленными, глубокими толчками. Она обвила его шею руками, прижимаясь к нему грудью, и он поддерживал её за талию, за ягодицы, не давая упасть. Она чувствовала его член внутри — твёрдый, горячий, пульсирующий, — и каждое его движение заставляло её задыхаться. Он шептал ей в губы пошлости, от которых у неё темнело в глазах. — Тебе хорошо? — спросил он, и его голос был низким, развратным. — Тебе нравится, как я трахаю тебя на моём байке, нравится быть грязной девочкой для своего скромного соседа? — Да, — выдохнула она, и из её глаз потекли слёзы — не от боли, а от того, как сильно ей было сейчас хорошо. — Да, пожалуйста, ещё. Не останавливайся. Он целовал её шею, спускаясь к ключицам, покусывал, оставлял засосы на коже, она водила ногтями по его спине, царапая его через тонкую футболку. Она чувствовала, как её тело снова натягивается, как она близка к новому оргазму. Она раздвинула ноги ещё шире, чтобы он вошёл ещё глубже, и он зарычал от этого, ускоряясь. — Ты такая узкая, такая горячая, — прошептал он. — Я сейчас кончу, Хаюн. Я не могу больше держаться. — Кончи в меня, — попросила она, и её голос был умоляющим. — Пожалуйста, кончи внутрь. Заполни меня полностью. Я хочу чувствовать тебя внутри, когда ты кончаешь. Он прошипел сквозь зубы тихое «Блять» и его тело напряглось. Он вжался в неё в последний раз, глубоко, и она почувствовала, как он пульсирует внутри, как горячие толчки спермы заливают её изнутри. Она кончила в тот же момент — третий раз, сжимаясь вокруг него, выгибаясь дугой, крича его имя в ночное небо. Они оба замерли, тяжело дыша. Он прижался к ней всем телом, уткнувшись лицом в её плечо, и она чувствовала, как его сердце колотится в такт с её. Он был мокрым от пота, она — мокрой от всего, что между ними произошло. Но обоим было сейчас хорошо. Она улыбнулась, и он, подняв голову, увидел эту улыбку — тёплую, расслабленную, счастливую. — Ну что, — спросил он, и в его голосе слышалась усмешка, но в глазах было что-то другое — мягкое, почти уязвимое, — я для тебя всё ещё скромный сосед? Она рассмеялась — прямо ему в губы, и он поймал этот смех поцелуем, коротким, нежным, совсем не похожим на ту грубость, что была минуту назад. Они сидели так ещё несколько минут, обнявшись, не двигаясь, не говоря ни слова. Просто чувствуя друг друга. Потом Хаюн отстранилась, провела пальцами по его мокрой щеке и сказала: — Ну что, сосед. Едем домой? Он посмотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на счастливые глаза, на припухшие губы — и медленно покачал головой. — После того, что ты делала на моём байке, и как ты стонала моё имя на весь Сеул, «сосед» звучит очень несерьёзно, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Может, придумаем что-то другое? Она не ответила. Просто снова поцеловала его, и этот поцелуй был обещанием продолжения. А Чонгук только усмехнулся ей в губы, снова прижимая её к себе как можно ближе. И они оба понимали: этой ночью всё только началось.