Тайга решит

2025 год, где-то в горах Кавказа Путь лежал на безымянный хребет, куда редко ходили туристы. Ноги скользили по щебню, рюкзак бил по спине, а ветер хлестал по лицу, как пощёчина от старого друга — знакомая, но всё равно неожиданная. Я всегда выбирала тропы, где связь умирала в первый же день. На высоте трёх тысяч, где хищные птицы парили в небе, напоминая: здесь хозяева они, а ты лишь гость. Внизу — люди, их голоса, их тени, их вопросы, как рой пчёл. Здесь — лишь ветер и молчаливые камни. Здесь я наконец-то дышала. Зачем я сюда полезла? Люди твердят, что горы — это свобода. Скажете, сомнительная свобода, если каждый шаг — борьба с гравитацией, с ветром, с собственным телом, которое кричит: «Хватит, вернись на диван»? Но это именно она. Свобода — когда не нужно улыбаться, если внутри пусто, не нужно отвечать на звонки, не нужно подстраиваться. Гора не требует отчёта. Она просто ждёт, пока ты сделаешь шаг. И ты делаешь. Конечно, есть и обратная сторона. Когда ты один, некому подать руку, если сорвёшься. Когда внизу трещит осыпь — камень не знает жалости. Когда ночью в палатке слышишь каждый шорох и понимаешь: если что-то пойдёт не так, кричать бесполезно. Никто не придёт. И всё же я выбираю это. Потому что в толпе я задыхаюсь, как рыба на суше. Я люблю людей. Правда. Их смех, их истории, их тепло. Но издалека. Тронешь — обожжёшься. Или замёрзнешь. Или потеряешь себя. Вот и вершина. Дальше — только зубцы, на которые не ступит нога, если не ищешь смерти. Опустилась на камень, тёплый от солнца. Внизу облака стелились молоком, скрывая долину. Где-то там, далеко, текла чужая жизнь. Вот и тогда, в 1959-м, они шли в горы за тем же — вдохнуть воздух, что не пахнет чужим страхом. Но одной идти проще: никого не догонять, никому не объяснять, просто быть. Когда ты один — есть только твоя правда. Внизу расстилалась панорама: зелёные переливы горных склонов, пастбища, пестревшие цветами, словно расшитые вручную покрывала, а где-то вдали мерцали дальние снежные пики. Красиво, чёрт возьми. Сбросила рюкзак и наконец достала Canon 5D, тяжёлый, как грех. Два кило железа и объектив, размером с термос. В эпоху смартфонов — чистый мазохизм. Но без него глаза бы не поверили тому, что видят. Щёлк. Панорама. Щёлк. Ещё одна. Слёзы выступили — то ли от ветра, то ли от того, что внутри внезапно стало слишком светло. Подъём — это победа не над высотой, а над собственной тяжестью. Без таких побед — просто перестаёшь жить. Спустилась затемно. Крохотный Пыжик ждал на грунтовке — быстрый, как стриж, но явно не предназначенный для перевалов. Предстояло 5 часов дороги домой. Дома бросила рюкзак в угол, включила ноутбук. Горы остались за дверью, как сон, а экран ожил. В верхнем углу заморгало уведомление — вышел новый ролик от Ястреба.

***

Это началось пару месяцев назад. Недавно для меня, и довольно давно для остального мира. 65 лет назад девять человек ушли за свободой и не вернулись. С тех пор каждый их шаг обсуждают, словно ребус, пытаясь разгадать, что случилось. Для одних это просто страшная история, для других — мистическая загадка, для третьих — жестокий урок о том, как хрупка жизнь человека. А для кого-то — повод облачиться в мантию эксперта и порассуждать о судьбе, морали и собственном превосходстве. Когда я впервые об этом услышала, то, конечно, была среди поклонников «мистики» — ворох абсурдных теории в поисках острых ощущений, но не здравого смысла. В конце концов, вся эта банальная мешанина клише и страшилок набила оскомину, а история осталась просто статьёй в Википедии — я не запомнила ни имён, ни лиц. И вот недавно, сидя в интернете и не зная, что ищу, я наткнулась на очередной пост, выжатый из клише до последней капли. Странно — столько лет прошло, а они всё ковыряют. В комментариях, как обычно, разгорелись споры. Я прокручивала не глядя, пока взгляд зацепился за короткое: «Посмотрите Чёрного Ястреба. Там вся правда». И вот — свет от ноутбука режет глаза. Часы на экране мигают — 3:14 ночи. Город спит, а я… я не могу выключить его видео. Канал без лица, без имени. Он говорил так гладко, что каждое слово ложилось в голову, как горячее масло на свежеиспечённый хлеб — мягко, но прочно, оставляя след. Всего 200 подписчиков. Странно, правда? Для мужика с такой ясной логикой… Или не мужика? Честно говоря, непонятно, кто он — голос ИИ, фотографий нет, только материалы расследования. Ястреб разбирал всё по кусочкам, раскладывал по полочкам. Его доводы были так крепки и убедительны, что спорить с ними означало бы спорить с самой реальностью. Его версия была жуткой, но казалась теперь единственно возможной. Он не просто объяснял — он заставлял думать вместе с ним. «Включайте ваши шестерёнки» — скрипел голос. Привычный взгляд на вещи будто сместился, словно резкость сдвинули в другую точку. И я застряла. «Они никогда не были на перевале» Всё, что мы знали об их маршруте из дневников и фото — фальшивка. Как же тела там оказались? Жутко, но логично. Их привезли уже после… задолго после. А самое страшное — травмы. Эти жуткие травмы, которые не смог скрыть даже судмедэксперт. Он оставлял подсказки — конечно, оставлял, не мог иначе. Ведь у него была совесть, которую нельзя было заглушить даже перед лицом смертельной угрозы. Он писал заключения так, словно надеялся, что кто-то прочтёт между строк. И ещё десятки других «почему» и «зачем», крутящихся в голове, как занозы. Сначала я смотрела это как детективный сериал. Интересно, остро, захватывающе. Но была одна проблема. Чтобы полностью погрузиться, мне пришлось перечитать много личного о них — дневники, письма, рассказы родственников и друзей. Это было необходимо для расследования. И тогда это уже перестало быть «интересно». Это… трогало слишком глубоко. Я плакала, читая дневники девочек, письма Зины подруге. Историю невесты Рустика, которая несколько лет приходила к его могиле. Читала про ребят — кем они были, чем жили, чего могли достичь. Никто из них не был простым. И от каждого рвало сердце. Но я не могла остановиться — нужно было досмотреть до конца. Менталка дала сбой. Я мало спала, почти не ела, пила анксиолитики. И продолжала смотреть. Ещё оставалось несколько видео, хотя финальная картина уже почти сложилась. Резонансное убийство. Политические интриги. Свержение власти. Дети непростых родителей, да и сами непростые: яркие, талантливые молодые люди, чья смерть потрясёт народ до основания. И всё же оставался один вопрос: правда ли это? Или очередной хайп?

***

Экран ноутбука светил в темноту, как единственный маяк в квартире. Вкладки множились быстрее, чем я успевала их закрывать: старые форумы, сканы дневников, протоколы, фотки с «Зоркого», которые кто-то увеличил до пикселей. Я не спала третью ночь. Денис вошёл на кухню, щурясь от света. — Опять ты со своим Дятловым? Уже пятый час. — Четвёртый, — поправила я, не отрываясь. — Иди спать. Денис… Ну да, вроде как парень. Но, честно говоря, всё давно уже шло вкривь и вкось. Между нами не было ни чувств, ни тепла, только формальность. Знаю, это меня не красит. Но он и сам говорил не раз: мол, с чувствами одна морока — так уж лучше без них. А я не спорила, потому что давно подозревала: во мне что-то сломано, раз ни к кому не приживается ни любовь, ни привязанность. — Ты хоть замечаешь, что живой человек в доме есть? Или тебе только эти мёртвые студенты интересны? — Он налил воды. — Мне может тоже окочуриться надо, чтоб ты на меня внимание обратила? — Мёртвые студенты, хотя бы, — огрызнулась я, увеличивая топографическую карту, — не мешают работать. Он открыл холодильник, хлопнул дверцей. — Это ты называешь «работой»? Младший задрот могильных дел? Тебя там кстати ещё не уволили? Ну, на настоящей работе, если помнишь такую. — Ещё не уволили. Это была не совсем правда. Я стала рассеянной, перестала справляться с задачами. Куча бумаг на столе лежала мёртвым грузом, я не читала почту, не откликалась на своё имя. Каждый день я смотрела по одному ролику Ястреба — как дозу, от которой уже невозможно отказаться, — а все свободные минуты уходили на проверку его информации: я измеряла карты, читала матчасть, зависала на форумах. В голове было что угодно, но точно не работа. Шеф предложил взять отпуск — привести голову в порядок. Сказал: «Вика, ты как призрак ходишь. Через пару недель я должен увидеть другого человека. Иначе — будем думать». Денис поставил стакан так, что вода плеснула на стол. — Ну и сиди. Только не удивляйся, когда однажды вернёшься и не обнаружишь моих вещей. Я вернулась к экрану. На нём — улыбающаяся Зина с фотоаппаратом — снимает бараки, в которых жили лесорубы. Такие рабочие поселки тянулись по тайге километрами, одинаковые, как близнецы. За её спиной торчат две сосны — стройные, как метки, которые никто не успел стереть. Те самые, что не единожды попадали в кадры на плёнках из похода. А вот они же на гугл-картах — старые, но до сих пор сохранившиеся и заметные. Не на 41-м квартале. Не там, где должны были быть. Сосны молчали шестьдесят пять лет. Теперь они говорили одно: вы всё это время смотрели не туда.

***

Я проснулась с головой, тяжёлой, как свинцовая гиря, — вчерашний марафон форумов и снимков вырубил меня ближе к рассвету, оставив во рту привкус железа и вчерашнего кофе. Кухня плыла в сером утреннем свете, а Денис уже ждал с лицом строгого инквизитора, тыча мне в нос мой собственный смартфон. — Это что за пацан? — голос ровный, но в нём уже звенит сталь. Я села, потёрла ладонями лицо, пытаясь собрать себя по кусочкам. — А, это… вчера смотрела. Исследование провожу. Кофемашина зашипела, обещая хотя бы иллюзию бодрости. Денис не отставал. — Ты бы хоть при мне постеснялась. Чужих мужиков разглядывать… Я наконец сфокусировала на нём глаза: — Ты чего несёшь? Они умерли давно. — Это тебе не мешает пялить на них ночами. Я подошла ближе, уменьшила фото, сдвинула кадр и увеличила кусок неба рядом. — Вот, смотри. Видишь, солнце? — я надеялась, может ему хоть чуть-чуть станет интересно, — Это рассвет, а не закат. Ты понимаешь? Он посмотрел на меня сверху вниз, будто я говорила на чужом языке. — Я понимаю только одно, — выдохнул он, — что ты окончательно ёбнулась. Телефон полетел на стол с глухим стуком.

***

Зина и Юра Дорошенко собирали печку полтора часа — так было сказано в «Вечернем Отортене». Это была не шутка. И эта запись не давала мне покоя. Полтора часа на простую буржуйку? В походе, где каждый миг на счету, а мороз кусает за пятки? Даже Ястреб в своём ролике развёл руками: «Честно говоря, не понимаю, причём тут печка». — Ты вообще слышишь меня? — рявкнул Денис из комнаты. Полтора часа на печку — бред какой-то. Что-то здесь было не так. В коридоре зашумела молния куртки. — Ты не готова к отношениям. Для тебя чувства — пустое слово, как воздух. Чувства, отношения… Точно. Что-то не билось, как шестерёнка в сломанном механизме. Да, он прав, я в этом плаваю, как утопающий в болоте. Я не любитель чужих любовных интриг, но сейчас это было важно. Именно это. Ястреб учил собирать странности по кусочкам. А странным было вот что: Игорю скорее всего нравилась Зина. Так зачем он позвал её бывшего, причём того, кого она всё ещё любила? И к тому же не говорил ей до самого начала. Ни один влюблённый парень так не поступит. Если только… для него существовало что-то важнее. Важнее любви. Что было важнее всего для Игоря? Походы и радио — это не было секретом ни для кого, кто хоть раз заглядывал на форумы. Он был не просто талантливым — он был увлечён этим, как религией. И не зря — в те годы радиотехника была золотой жилой, особенно если ты умеешь паять то, что другим и не снилось. Не сомневаюсь, он бы многого достиг, если бы не… В комнате грохнуло. — Я б на твоём месте не раскидывался людьми. Ты не из тех, за кем очередь стоит до забора. Любовь и радио. Зина и Юра. Что между ними общего? Ну конечно! Они не просто бывшие парень и девушка — они радиотехники, лучшие на курсе. Значит, они были нужны ему. Оба. Как слаженная команда. Чувства он отодвинул в сторону, как ненужный хлам. И я его понимала. Чёрт возьми, я бы тоже плевала на любовные треугольники, если бы речь шла о чём-то действительно интересном. У них там намечалась явно не просто лабораторная. — Что молчишь? Нечего сказать? — крикнул Денис из коридора. Я нажала микрофон в строке поиска: — Печка радиотехника. Результатов не было. Тех, что мне нужны. — Маловато слов, не кажется? Может, побольше найдёшь? Он прав, маловато слов. Нужно конкретизировать. — Печка жаргон радиолюбителей, устройство, опционально: СССР, Урал, шестидесятые годы. Вот оно! «Термин «печка» в жаргоне радиолюбителей означает самодельный радиоприёмник или усилитель. В отличие от заводских устройств, «печка» — это радиоаппаратура, собранная самостоятельно из различных компонентов. Таким образом, когда радиолюбитель говорит о «печке», он имеет в виду свое собственное устройство, собранное для приема или усиления радиосигналов» — Дятлову привет! Ключи на комоде оставил. Дверь хлопнула так, что в ушах заложило. Полтора часа. Не на буржуйку. На «печку». Самопальное радиоустройство, и куча компонентов, растыканных по рюкзакам. Девять человек, Золотарёв не в счёт — он не «в теме». Юдин сходит с маршрута. «Уходя, он распределил продукты между оставшимися рюкзаками» — ну-ну, конечно, продукты. Лишние продукты никто тащить бы не стал — всё распределено заранее по количеству людей, по граммам, чтобы не было перегруза. Уходит один — и его порция становится без надобности. Компоненты — вот что он перекладывал. Детали для чего-то большего, для эксперимента, ради которого всё и затевалось. Очень интересно. Только к чему это всё? Что это даёт? Пока ничего. Но ещё не весь паззл собран. Чего-то не хватает. Не нужно быть гением, чтоб понимать — эксперимент без связи невозможен. Вышка, или радиомачта — что-то, чтобы сигнал ушёл. Если такая вышка была… а может, до сих пор есть… Это подскажет мне геолокацию. Место, где они точно были, а это может быть ключ. Вышек не может быть много — одна или две в лучшем случае, это дикая тайга, мансийские земли. Я потерла виски — в ушах всё ещё стоял тот хлопок, резкий, как удар. Радиовышка в тайге в 1959-м? Это уже похоже на сюр, на бред воспалённого ума. И либо я иду вообще не туда… Либо я иду именно туда, куда нужно. Шеф предложил взять отпуск — привести голову в порядок. И, кажется, я знаю, куда поеду.

***

Ещё раз проверила координаты избы. Место, где «их никогда не было». Если найду — значит, всё правда. По-хорошему, стоило найти компанию. Не то чтобы мне кто-то был нужен. Но считается, что в тайгу лучше не лезть одному, это уже не авантюра, а идиотизм. А я пока ещё не готова официально записываться в идиотки. Я зашла на форум — тот самый, где до сих пор периодически спорят до хрипоты. Набрала пост — коротко, без подробностей. Начну объяснять — мигом разнесут на клочки и меня, и мою теорию. > Кто на Лозьву на следующей неделе? Надо кое-что проверить. Ответы посыпались через час. Сначала — энтузиасты: «Круто! Хотелось бы, но работа — шеф не отпустит, семья на шее, плюс по прогнозу погода портится. Удачи, держите нас в курсе!» Ещё один: «Я бы поехал, но финансы поют романсы, кредит висит, а без подготовки — риск. В следующий раз пишите заранее, с радостью подтянусь! Фото потом киньте, ладно?» Третий: «Тема интересная, но здоровье подвело — только после бронхита, в тайге меня точно доконает. Пишите потом, как всё прошло, очень любопытно!» Ну и хорошо. Так оно даже лучше. Мысль о том, что придётся под кого-то подстраиваться, объяснять, ждать, договариваться… уже начинала утомлять.

***

На самом деле, был ещё кое-кто, кого стоило предупредить о моём отъезде. Между нами никогда не было никаких договорённостей. Он жил по соседству и заходил, когда ему вздумается. Просто появлялся, садился где-нибудь рядом и смотрел. Никаких «где ты была» и «когда вернёшься». Полная автономия, и в то же время — какая-никакая компания. Вот и сейчас мы сидели на балконе, под вечерним небом, в котором одна за другой зажигались первые звёзды. — Вот так, представляешь? — говорила я, глядя за окно на качающиеся кроны деревьев, — Да, знаю, план-капкан конечно. Ну что теперь? Он вежливо молчал, очевидно, думая о своём. — Если честно, сама не понимаю, зачем оно мне надо. Как будто можно кого-то воскресить… Но если так подумать, поиск правды — это и есть дань памяти, правда? Мы ведь больше ничего не можем… Ну, что скажешь? — Что тебе сказать? — он посмотрел на меня долгим, слегка презрительным взглядом. Потом широко зевнул, продемонстрировав розовый язык и маленькие зубки. — С чего ты взяла, что мне не похер? Езжай хоть к чёрту на рога. Найду того, кто кормит лучше, и не глушит кофе литрами, воняя им на весь балкон. А если тебя там сожрут медведи — особо горевать не буду. Таких, как ты, в этом доме ещё десятки. По правде говоря, он сказал просто: «Мяу». Но за долгое время таких вот посиделок я научилась понимать его без слов. Или, возможно, мне так казалось. — Спасибо, очень содержательно. Я протянула руку, чтоб погладить пушистое рыжее пузо, хотя и так знала, что сделать это не удастся — кот ловко увернулся, изогнувшись в немыслимый крендель. Он не любил ласку, как и я — в этом был наш странный симбиоз. — Так ты, может, со мной хочешь? — предложила я скорее из вежливости. «Вот ещё. Делать мне больше нечего» — он снова зевнул, давая понять, что разговор окончен. Отвернулся и принялся неспешно вылизывать лапки — такие же рыжие, с белыми носочками. Через 20 минут я уже стояла в прихожей — в тяжёлых ботинках, походной куртке и с огромным рюкзаком за спиной, который тянул вниз, как совесть. До поезда оставалась пара часов. Барсик появился так же внезапно, как и всегда, поднял на меня жёлтые глаза. Очень странно — сейчас в них не было привычной наглости и вечного кошачьего снобизма. — Пока, бандит! Если что — не поминай лихом. Кивнула на открытую балконную дверь: — Выход сам найдёшь. Кот подошёл ближе. Без особой надежды я присела ему навстречу и снова протянула руку. — Эй, может, поделишься парой жизней? Дорога-то непростая предстоит. Кот подошёл ближе, снова заглянул в глаза и уткнулся пушистой головой в мою ладонь. И сразу отступил, как будто сам от себя не ожидал. — Ого! Вот это поворот! Он ничего не ответил, и не ушёл. Так и остался сидеть посреди коридора, пока за мной не закрылась дверь.

***