Тайга решит

Тем же вечером

***

Я полулежала, привалившись спиной к трухлявой стене избушки, и понимала, что здесь делать больше нечего. И только сейчас я поняла, сколько времени заняло дойти сюда. Я уже знала, что не успела назад. Но почему-то это перестало иметь значение. Молния ударила почти рядом, где-то за деревьями. Свет прошёл сквозь них, вырезал стволы, на секунду показал глубину леса, и тут же пропал. В этом не было ни красоты, ни формы — только прямое, почти физическое ощущение силы, которая пройдёт через всё, не задерживаясь. Уходить не хотелось, хоть я и понимала, что нужно. Палатки при себе не было — только спальник. Который вполне бы сгодился с горем пополам для летней ночёвки, но не в такую погоду. Сквозь прорехи в некогда крыше и стенах виднелась луна — единственный источник света здесь, в забытом богами хвойном царстве на краю мира. И это было бы очень красиво. Если бы я не помнила, где я, и из-за чего сюда пришла. Небо снова разорвалось короткой белой вспышкой, и на мгновение всё вокруг стало резким, как на старой фотографии. Деревья вытянулись в тонкие чёрные линии, изба обрела чёткие углы, даже земля под ногами стала видимой до последней детали. И сразу — обратно в темноту, как если бы это всё было не здесь, а только во сне. Нет, тайга не пугала. Она просто была сильнее. Не враждебная и не радушная — просто огромная, спокойная и поглощающая. Я не заметила, как веки начали слипаться. На границе сознания мне вдруг почудился девичий голос — тихий, мелодичный. Он пел об осенних листьях, что медленно кружат в воздухе и ложатся на землю. Голос был мягкий, бархатный, как самая ласковая колыбельная. Я прекрасно понимала, что это всего лишь усталость играет с сознанием, но всё равно позволила себе провалиться в сон, укутавшись в эту песню, словно под тёплое одеяло.

***

Я здесь же, в избе. Только она теперь не разрушена. Повсюду раскиданы вещи. Изба живёт. Дверь хлопает без конца. Туда-сюда снуют тени. Нет, это люди. Кто-то проносится мимо, цепляет плечом косяк. На полу мокрые следы. Во дворе солнце, снег сияет до белизны. Стук молотка. Парень у стены тянется вверх, поправляет что-то возле окна. — Не так! Левее давай! — Да вижу я! Треск. Смех. Кто-то с грохотом ставит котелок. Девушка в тёмной телогрейке не спеша что-то пишет в блокнот. Косички выбились из-под шапки. Карандаш бегает по бумаге без остановки. Кто-то проходит мимо с охапкой дров, заглядывает через плечо: — Пиши: шпион Колеватов на задании! Она смеётся коротко, перелистывает страницу. Что-то падает на пол. Гремит. Сразу несколько голосов поверх друг друга. Снаружи кричат: — Гось! Топор где?! — Возле вёдер ищи! Девушка поднимает голову, смотрит прямо на меня. Свет из окна лежит полосой на её лице. Она улыбается так открыто, будто мы сто лет знакомы: — Ого, ты быстро!

***

Провал. Темнота. Стены палатки дёргаются от ветра. Тусклый свет у входа. Светловолосый парень с фонарём в руке. Луч скачет по брезенту, по сапогам, по наваленным вещам. Задерживается на раскрытом рюкзаке. Парень медленно опускается на корточки. Трогает вещи. Поправляет сбившийся свитер. Проверяет карманы, ремни, застёжки. Движения замедляются. Несколько секунд просто смотрит перед собой. Оборачивается к выходу. — Идите сюда, оба. Внутрь лезут двое, отряхиваясь от снега. — Ну? — Баранки гну! — он резко дёргает рюкзак. — Кто-то рылся в вещах. Ветер ударяет в брезент. Палатка вздрагивает вся целиком. — Зачем? — Вот и я хотел бы знать. Оба смотрят на него. Не понимают. — Говорите прямо. За собой притянули? — Не начинай. С чего ты решил… Один из парней опускается на колено, подтягивает к себе рюкзак. Проверяет застёжку. Щёлкает пряжкой. — Что пропало? Свет фонаря скользит по раскрытым мешкам. По кружке. По валенку у стенки. — Да вот в том и дело… ничего. Тишина. — Тогда на кой чёрт…

***

Ветер мотает верхушки кедров. Смеркается. Кто-то возится у костра. Треск сырых веток. Игорь выходит из темноты. Останавливается у костра. — Все. Собираемся. — Сейчас? — спрашивает кто-то. — Да. Через десять минут выходим. Пауза. — Ты серьёзно? Игорь проходит мимо костра, подхватывает свёрнутую штормовку. — Вопросы потом. Костёр тушим. Лишнее оставить. — Гось… Ответа нет. — Ты можешь нормально сказать, что происходит? — Могу. На ходу. Ветер ударяет сильнее. Пламя ложится набок. Никто не спорит. Движения становятся резче.

***

Склон уходит вниз. Седловину тянет ветром насквозь. Небо тёмное, лишь по краю проступает тусклый рассвет. Ложбина впереди расходится надвое. Группа уходит налево. Чёрная цепочка фигур на белом склоне. Предпоследний задерживается, остаётся позади. Рука выныривает из темноты куртки. Короткая вспышка. Ещё одна. Белый огонёк режет серую мглу и тут же исчезает. Его сигналы очень хорошо видны в надвигающейся пурге.

***

Горный перевал. Метель усилилась. Цепочка ползёт вверх. Чёрные фигуры на белом. Рюкзаки за спинами. Лыжи вязнут. Замыкающий тормозит. Оглядывается назад. Ничего. Только снег. Смотрит ещё секунду. Внизу, далеко под седловиной, проступают тёмные силуэты. Они двигаются ровно. Быстро. Парень срывается с места. Обходит одного человека, второго, третьего. Снег летит из-под лыж. Догоняет Игоря, подъезжает почти вплотную. Что-то быстро говорит. Показывает вниз по склону. Тот смотрит назад. Цепочка ускоряется. Рюкзак падает в снег. Потом второй. Сзади шум. Кто-то показывает на свёрнутую палатку поверх груза. — Две ночи хода. Дотянем. Ветер уносит слова. Короткий спор. Обрывки фраз. Снова движение. Быстрее. Лыжи режут снег. Люди цепляются палками, тащат себя вверх через ветер. Фигуры сзади не отстают. Они идут налегке, без рюкзаков за спиной. Только автоматы.

***

Снег летит почти горизонтально. Белая пыль забивает глаза, лица, воротники курток. Чужаков было трое. Теперь — четверо. Люда лежит в снегу без движения. Половина лица в насте, волосы смерзаются белыми прядями. Зина рядом, трясёт её за плечо, что-то говорит. Парни стоят чуть впереди. Шестеро против четверых. Автоматы подняты. — Без фокусов. А то бабам хана. Ветер. Никто не отвечает. Кто-то бросается вперёд. Врезается плечом в ближайшего так, что оба летят в снег. Автомат уходит в сторону. Второй бьёт другого в живот, потом локтем снизу. Тот сгибается. Всё разваливается в кучу движений. Кто-то орёт. Снег летит из-под сапог. Один из туристов успевает ударить ещё раз — головой в лицо. Хруст. Человек в тёмной куртке валится набок. Автомат падает рядом. И в этот момент «другой» делает шаг. Очень быстро. Поднимает оружие. Резкое движение. Приклад идёт сбоку, почти без замаха. Тяжёлый глухой удар. Рустик останавливается. Медленно оседает в снег. Не выставляет рук. Не двигается. Лицо пустое. Глаза открыты. Кровь растекается на снегу. Тишина. Только ветер. Никто не двигается. Даже те, кто секунду назад дрался. «Другой» пятится назад. Никто не понимает, что делать дальше. — Твою мать! — это кричит кто-то из «тех». Один из ребят смотрит вниз. Потом на лежащего. Не понимает. Зина вскакивает. С криком бросается вперёд. Вцепляется в лицо тому, кто ударил. Тот орёт. Бьёт наотмашь по лицу. Вдавливает в снег. Скручивает руки. Она не дёргается. Остальные уже подняли автоматы. Стволы смотрят в грудь. В головы. Четверо против пятерых. — Это недоразумение. Он сам полез. Возвращаемся — и никто больше не пострадает. Всё закончилось за несколько секунд.

***

Снова изба. День, но света мало. Окна забиты снегом почти наполовину. Двое у стола. Один режет хлеб. Другой толчёт что-то в кружке. Белая крошка оседает в горячей воде. Несколько таблеток лежат прямо на столе. — Это девке. Не борщи только. Ложка быстро размешивает мутную воду. Этот моложе остальных. Белые ресницы, красная кожа. Смотрит в кружку. — Может, побольше дать? Чтоб уж наверняка… Тишина. Только нож скребёт по доске. — Какая уж разница, всё равно ведь… Дядь Миш… Второй поворачивает голову. — Рот закрой. Ещё раз услышу «дядь Миш» — сам следом ляжешь. С улицы стук. — Сюда иди! Старший выходит наружу. Дверь хлопает. Молодой встаёт, подходит к ватнику на гвозде. Рука ныряет во внутренний карман. Достаёт ещё таблетки, целую пригоршню. Смотрит на дверь.

***

Тесная комната. У стены — двое раненых. Один тяжело дышит. Второй лежит неподвижно, запрокинув голову. Девушки под одеялами. Молодой садится рядом. Одна приоткрывает глаза. Смотрит на кружку. — Что… — Тихо. Приподнимает её. Подносит кружку ко рту. — Давай. Она отворачивает голову. — Да пей ты! Тебе же лучше будет. Толкает кружку ближе. Она пытается отвернуться. Берёт за подбородок, вливает в рот, смотрит мимо неё. — Дура… Лучше так! Чтоб не чувствовать. Суёт таблетку, вливает ещё глоток. Вода течёт по подбородку. — Не выплёвывай. Он отворачивается, наклоняется над Людой. Толкает за плечо. — Эй. Никакой реакции. Трогает её за щёку. Оглядывается на дверь. Достаёт таблетку. Пытается разжать зубы большим пальцем. — Давай… Таблетка уходит за губу. Вода стекает на шею и одеяло. Ждёт секунду. Сразу суёт вторую. Дверь открывается. С улицы тянет холодом. Двое подходят к раненому у стены. Проверяют пульс. — Готов. Тело оттаскивают в сторону. — Этого давай. Второго поднимают под руки. Ноги волочатся по полу. Дверь захлопывается. Снаружи ветер. Глухой удар. Тишина. Дверь снова открывается. Те же двое. — Какую? Короткая пауза. — Давай эту. Самую громкую. Молодой отводит глаза. Старший смотрит на него: — Чего расселся? Давай. Они подходят к девушке. Берут под руки. Она едва держится на ногах.

***

Во дворе бело от снега. Ветер гонит по земле серую сажу. Кострище ещё дымится. Обгоревшие поленья торчат из... Я хочу отвернуться. Не получается. Снег вокруг в копоти. И они рядом. Разложены как… Нет. Не разложены. Хуже. У одного руки почему-то раскинуты в стороны. Пытаюсь закрыть глаза. Ничего не меняется. Другой у поленницы. Третий… Нет. Я не хочу смотреть. Не хочу понимать! Девушка почти висит у них на руках. — Сюда. Возле стены темнеет что-то деревянное, низкое, вкопанное в снег. Её укладывают, поправляют руки. Почему я всё ещё смотрю? Кто мне это показывает? КАК УЙТИ ОТСЮДА? Люда медленно открывает глаза. Смотрит вокруг. На снег. На тела. На человека перед собой. Набирает воздух, сплёвывает ему в лицо. — Падаль, — хрипло произносит она. Молодой отворачивается: — Да твою ж… Она поднимает взгляд: — Не страшно. Старший замахивается кулаком. Я кричу: — ХВАТИТ! Ветер. Снег. Тёмные фигуры во дворе. — НЕТ! ХВАТИТ! Никто не оборачивается. — ПРЕКРАТИ!

***

Вокруг темно, сыро, пахнет мокрым дерева и грибами. Пахнет по-настоящему, как вчера. Или всё ещё сегодня? Я не знала, сколько прошло времени. Лунный свет всё так же льётся через пролом в крыше — бледный, холодный, вытянутым прямоугольником на полу. Рядом что-то грохочет. Тяжело, часто, словно танки едут по лесу. Или прямо за стеной у соседей что-то падает, снова и снова. Нет. Это не снаружи. Это всего лишь я. В моей голове. Пульс молотил в ушах так сильно, что казалось — изба дрожит вместе со мной. Такое бывало и дома, когда… снится что-то нехорошее. Сейчас отпустит. Рука нащупала рядом фонарь. Щелчок. Тусклый свет разрезал темноту, скользнул по перекошенной стене, по прогнившим доскам, по вороху листьев в углу. Спокойнее не стало. — Прости, что пришлось напугать. Голос прозвучал ясно, совсем рядом, но смысл доходил с трудом, словно через толщу воды. Меня будто переехало чем-то огромным и тяжёлым, а потом бросило обратно сюда — в сырость, в холод, в эту разваливающуюся избу. Я сидела, уставившись в стену, и никак не могла отделаться от ощущения снега под ногами. От того двора. От копоти на белом насте. Казалось, стоит моргнуть — и снова увижу их. — Ты хотела узнать правду, — прозвучало странно виновато. Я прижала ладони к лицу. Только не реветь. Не реветь. Я не буду плакать. Не буду. Не… Воздух дёрнулся в груди и всё рассыпалось. Звук вырвался сам, судорожный и некрасивый. Потом ещё один. Слёзы текли, холодея на щеках. Дышать нормально не получалось — воздух заходил рывками, будто после долгого бега. Где-то наверху скрипнула старая доска. Ветер прошёл через щели в стенах, шевельнул паутину. Да и плевать. Никого здесь нет. Никто не увидит. Я уткнулась лбом в колени, пытаясь успокоиться, но перед глазами снова вставал снег. Тёмные фигуры. Чёрные пятна копоти. Руки, раскинутые в стороны. Голос молчал. Этот голос… он вообще был? Мой? Чужой? Я не знала. И, честно говоря, сейчас было всё равно. Впервые за долгое время одиночество ощущалось не привычным благом, а чем-то холодным и огромным, навалившимся со всех сторон. Не свободой — пустотой. И от этой пустоты вдруг отчаянно захотелось услышать хоть кого-то. Пусть даже собственное сходящее с ума сознание. Пусть галлюцинацию, голос в голове, что угодно. Потому что иначе мне пришлось бы снова остаться наедине с тем, что я только что увидела. — Я вижу страх. Ты боишься? Странный вопрос. Боюсь. Боюсь жить в мире, где такое вообще возможно. Где люди могут сделать это и потом просто жить дальше. Есть, спать, смеяться, получать зарплату. Боюсь мира, где власть и деньги всегда оказываются важнее человеческой жизни. Где справедливость не нашли, потому что она никому не была нужна. Я вытерла мокрое лицо подолом куртки и наконец сказала: — Да. Мне очень страшно.

***