Тайга решит

***

Смеркалось быстро, наверно, так всегда в этих уральских широтах. Солнце уже скрылось за еловыми кронами, оставив небо в тусклом, сером мареве, где снежная пелена сливалась с тенью леса. Мы шли вверх по руслу реки, лыжи поскрипывали по насту. Вокруг — ровная пойма, без резких холмов или скал, только редкий ельник, где деревья стояли, как стражи, с ветвями, отягощёнными инеем. Ветер стих, но холод пробирал до костей, несмотря на тяжёлый рюкзак за спиной и многослойную одежду. Тело Люды было крепким, привычным к таким нагрузкам, но мой разум, перенесённый сюда непонятно какими силами, всё ещё боролся с этим ощущением. Я знала, где нахожусь, и казалось — помнила каждый поворот этой трагической истории, но реальность чувствовалась совсем иначе, чем любая книга или фильм. Впереди Игорь замедлил шаг, огляделся в полумраке. Группа растянулась цепочкой, все в своих ватниках и штормовках, покрытых снежной пылью. — Стоп, ребята, — сказал он твёрдым голосом. — Здесь. Лес гуще, ветер не продует. Становимся на ночёвку. Все притормозили, скинув рюкзаки с плеч, и мгновенно перешли к делу. Без лишних слов, без вопросов, как отлаженный механизм: кто-то уже доставал топорик, кто-то расчищал снег лыжей. А я… я просто стояла, не зная, что делать, даже в теории. Работа как раз пришлась бы кстати, чтобы отвлечься от тревоги, но голова тормозила, анализируя каждый шаг. Я вдруг поняла что вокруг почти нет света. Совсем. Только тусклое, рассеянное сияние снега, да несколько карманных фонариков мелькали в темноте, выхватывая из сумерек то руки, то край рюкзака, то блеск металлической пряжки. Свет появлялся и тут же исчезал. Где-то в стороне покачивалось тёплое, желтоватое пятно — от стеклянного фонаря с ручкой, похожего на пузатую банку с огнём внутри. Он светил мягче, чем другие фонарики, но не разгонял тьму, а делал её лишь гуще вокруг себя. Лица оставались в полутени, движения угадывались по силуэтам и голосам. Я попыталась проморгаться и понять, как они вообще что-то видят. И только через несколько секунд дошло: они к этому привыкли. Для них темнота была не помехой, а обычным состоянием, таким же естественным, как снег под ногами. Да уж, это тебе не мощные налобные фонари, яркие палатки с молниями, пенки и спальники с синтетикой. Здесь всё казалось таким… первозданным. Но не это удивляло больше всего не это. А то, как они все действуют — синхронно, без суеты. Двое парней принялись рубить молодые ёлочки неподалёку, выбирая те, что помягче. Хруст топора эхом разносился по лесу, и ветки падали с шорохом, осыпая снег. Зина укладывала лапник — эти еловые ветки — слоями, иголками вверх, как зелёный ковёр, толстый, пружинистый, сантиметров двадцать в высоту. Живая подстилка из леса, пахнущая смолой и свежестью. Как натуральный матрас, только без фабрики. Гениально просто! — Люда, не стой столбом! — окликнула она бодрым голосом, и кивнула на кучу веток. — Подключайся! Давай ровнее, чтоб не кололось потом. Я кивнула, стараясь не показать растерянности, и подошла ближе. Руки в варежках схватили ветку — тяжёлую, колючую, но упругую. Я укладывала её рядом с другими, копируя движения Зины: иголками вверх, перекрывая предыдущий слой, как черепицу. Пальцы мёрзли, но запах хвои бил в нос, и это было… удивительно уютно в такой дикости. «Они рубят лес под себя, — мелькнуло в голове, — и это работает. Минус экология, плюс выживание». Я вдруг подумала о том, как здорово будет наконец здесь прилечь. Но тут же вспомнила здешнее правило, тоже откуда-то с форумов или дневников: «Никто не отдыхает, пока не будет закончена работа». Строго, зато честно. Зелёный ковёр рос под ногами, шурша и пружиня, когда на него наступали. Парни рядом двигались, как тени в полумраке. В темноте все были одинаковы: ватники, шапки, варежки, даже по голосу или по силуэту сложно было угадать, кто есть кто. Кто-то рубил топором неподалёку — глухие, ритмичные удары разносились по лесу, и каждый раз после них падал тяжёлый хруст: сухостой, валежник, толстые ветки, которые не годились для лапника, но идеально подходили для костра и печки. Было слышно, как их оттаскивали ближе к площадке, складывали в тёмную, угловатую кучу, пахнущую смолой. Кто-то собирал растопку: наклонялись, шарили руками в снегу, выкапывали сухие щепки, тонкие веточки, кто-то уже вытаптывал ямку под будущий костёр, чтобы огонь не утонул в сугробе. Рядом кто-то с металлическим лязгом расстёгивал рюкзак: доставали какую-то трубу, моток проволоки, и, кажется, печку. Мы выложили уже добрую половину лапника. Ковёр был толстым, почти по щиколотку, пружинил под ногами, и каждый шаг отдавался мягким шорохом хвои, когда к нам подошёл ещё один силуэт — кажется, Коля. В своей шляпе, той самой, которую я помнила с фотографий и которую он не снимал даже на тропе. Он молча взял у меня из рук ветку, которую я только что подняла, и начал укладывать рядом — быстро, уверенно, перекрывая края так, чтобы не было щелей. — Давайте быстрее, девчата, — сказал он, — пока не замёрзли окончательно. Зина улыбнулась в темноте, это скорее послышалось, чем увиделось. — Спасибо, Коль! А то мы тут как две белочки, пока вы там дрова рубите. С появлением новых рук настил рос заметно быстрее. Тревога и холод отступали, всё шло своим чередом, как часовой механизм. От этого становилось странно спокойно. И всё же, это спокойствие было обманчивым. Я знала это. И не имела права забыть. Двое парней рядом разматывали какие-то мотки и тянули их в разные стороны, проверяя на прочность. Один дёргал, другой держал конец, упираясь ногой в снег. Было слышно, как верёвка поскрипывала, натягиваясь, как струна. Они перекидывались короткими фразами: — Слабеет, подтяни ещё! — Держу! Нормально? — Ещё чуть, чтоб не провисла ночью. Настил был готов, и мы отошли в сторону. Парни сразу заняли наше место — пора было ставить палатку. Игорь, как всегда собранный и строгий, первым воткнул лыжи в снег, обозначая углы: четыре стойки, глубоко врытые, чтобы не шатались от ветра, а в центре подпер палкой, чтоб не провисло. Он действовал молча, но его движения были точны, как у инженера на стройке: проверил натяжение, подтянул веревку. — Давай разворачивай! Только аккуратно, не порви! Кто-то растянул край палатки, но споткнулся о сугроб и чуть не упал, рассыпая снег на всех. — Вот черт! — выругался он, отряхиваясь. — Гось, специально что ль здесь выбрал, где сугробы по колено? — Понял, принял! В следующий раз ставим на асфальте! Парни рассмеялись коротко, но не отвлеклись: — Рустик, держи здесь, — скомандовал Игорь, указывая на середину. — Тяни ровнее, чтоб не провисало. В прошлый раз из-за этого вся ночь на сквозняке. Рустик кивнул, упершись ногой в снег, и потянул — ткань заскрипела, расправляясь. — Ага, в прошлый раз, когда печка не горела. Там уж тяни, не тяни — в ледышки превратимся. — Не нойте, господа туристы. Здесь не санаторий. Саш, подай-ка верёвку, да ту, что покрепче. — Ладно, парни, серьёзно: если ветер поднимется, как вчера в посёлке, то держитесь. Не спи, подержи угол! — Ничего! Главное, чтоб палатка стояла! А то все в сугробах спать будем, как медведи. Они работали слаженно, и палатка постепенно обретала форму: брезентовый домик в сердце тайги, шуршащий и скрипящий под их руками, а смех разносился эхом, разгоняя холод.

***

Снег под ногами заскрипел, когда все, кто закончил с палаткой, начали приводить место в порядок. Кто-то сгребал остатки снега в аккуратные кучки, чтобы не мешать проходу, кто-то собирал ветки, упавшие после рубки, аккуратно укладывая их на одну сторону, словно обустраивая комнату, только эта комната — лес. Каждое их движение казалось привычным, будто они делали это тысячу раз. Я по привычке повторяла всё за Зиной — это начало казаться неплохой рабочей тактикой. Расстилала лишний лапник по краю площадки, поднимала мелкие сучки, чтоб не мешались под ногами. Работа приобретала ритм, и давала ощущение контроля, пусть и иллюзорного. В палатку ввалились все разом, как стайка шумных птиц в гнездо, толкаясь плечами и рюкзаками. Воздух внутри густел от запаха свежей хвои и мороза, последовавшего за вошедшими. Тени метались от фонариков, выхватывая то чьё-то раскрасневшееся лицо, то край брезента, и вся эта суета казалась невероятно уютной, как в старой коммуналке, где каждый вроде знает своё место, но всё равно мешает соседям — забавы ради. Воздух резали голоса, тонувшие в общем гуле и друг в друге. — Ну здравствуй, старушка! — кто-то хлопнул ладонью по внутренней стенке палатки, словно по плечу старого друга. — Эх, давно тебя не видел, с самого Алтая! Помнишь, как мы тогда под ливнем мокли, а ты ни разу не протекла? Они говорили о палатке, словно она была живым существом. Проверяли углы, подтягивали верёвки, постукивали по стойкам из лыж. Кто-то, присев на корточки, дёргал за растяжку, проверяя, не ослабла ли на морозе. — Эта ещё лет сто простоит! Внукам нашим послужит! — Аккуратнее с фонариками! — лучи шныряли по палатке, иногда падая на лица и ослепляя глаза. — Чух-чух! — кто-то подтолкнул меня сзади и подвинул, чтобы обойти. Я пыталась сориентироваться в этом хаосе, размышляя о невероятном: как они все поместятся здесь ночью? Рюкзаки громоздились у входа, как баррикада, и каждый норовил перешагнуть через них, но, тем не менее, не задевал. — Твою мать... Криво, у тебя там что, чугунная ванна? — кто-то сдавленно крякнул, перетаскивая рюкзак ближе к стенке. — Оставь, я сам! — Уютно, прямо как дома, — раздался звонкий голос Зины откуда-то сбоку; она уже раскладывала простыню для полога, и её слова повисли в воздухе, теплые, как пар от дыхания. — Только ёлки вместо ковра! — посмеялся кто-то. — И всё равно кто-то ноги вытянет на меня — прозвучала короткая жалоба. — Господа туристы, стройтесь, как в казарме! — шутливо скомандовал Игорь, его голос внёс нотку порядка в эту суматоху. Все на миг замолчали, но потом снова загомонили, раскладывая вещи по местам — тесно, плечом к плечу, но с тем особым теплом, что рождается только в такой толкотне. Часть рюкзаков осталась снаружи — видимо, для экономии места. Я вынесла и свой, думая о том, что надо будет проверить его: что там вообще есть, что может понадобиться. Делать это лучше в стороне, чтоб не шуметь и не привлекать внимания. Обувь и запасные вещи аккуратно сложили у входа в палатку. Валенки, ботинки — всё, что может пригодиться ночью или при выходе на улицу, — стояло рядом, словно маленькая стража порядка. Я с любопытством разглядывала эту миниатюрную систему: что куда кладут что, кто как ставит рюкзак, а кто просто присаживается на лапник, поправляя варежки и шапку, грея замёрзшие пальцы. Всё было продумано, и одновременно живо, по-людски. Казалось, сама палатка дышит вместе с ними: уютный оазис в глухой зимней тайге, где каждая вещь на своём месте, будто порядок вещей сам по себе был способом договориться с тайгой. Снаружи уже расчищали площадку для костра: утаптывали снег, кто лопатой, кто просто пятками, пока тот не перестал пружинить. В центре выкопали неглубокую ямку, уложили туда растопку: сухие щепки, тонкие веточки, бересту. Чиркнула спичка, береста вспыхнула резким огнём, и от неё сразу потянуло запахом дыма. Пламя ухватилось за ветки, зашипело, задвигалось. Кто-то осторожно подложил ещё, кто-то прикрыл ладонями от слабого ветра, и вот огонь уже уверенно трещал, выбрасывая искры в темнеющий воздух. Костёр получился хороший и основательный, такой, у которого можно и греться, и готовить, и сидеть рядом, не боясь, что он вдруг обидится и погаснет. — Так, — голос Игоря прозвучал рядом, спокойно и по-деловому. — Сегодня кухня за девчатами! Я очнулась от дум, словно услышав объявление тревоги. С другой стороны — отлично, есть чёткое техзадание. По крайней мере, я знаю, куда идти. К костру. Наверно. Зина уже была там. Сидела на корточках, раскладывая продукты: мешочек с крупой, несколько банок тушёнки, свёрток с солью, ещё что-то в тряпице. Всё появлялось из рюкзака быстро и по порядку. — Люд, — сказала она, не оборачиваясь, — принеси котелок. Воду ставить будем. Я кивнула, слишком поспешно для человека, который в душе не представляет, где его взять. В голове мелькнуло воспоминание: днём, когда мы шли, что-то металлическое брякало у кого-то за спиной, глухо, ритмично, как колокол в тумане. Рюкзаки стояли кучкой у входа в палатку и чуть поодаль, припорошенные снегом. Я присела на корточки, потянула один рюкзак — нет. Второй — тоже нет. Третий… вот оно. Привязанный снаружи, к клапану, висел алюминиевый котелок, потемневший от копоти, с ручкой, загнутой крюком. На крышке виднелись вмятины, словно кто-то когда-то бил по ней ложкой, как по барабану. Я даже засомневалась: это точно котелок? Или просто какая-то кастрюля для других дел? Но ручка была удобной, а внутри — лёгкий запах вчерашней каши. — Ты его не разнюхивай, — раздалось сбоку с ленивой усмешкой. — Ты его по назначению используй. А то к ужину только воспоминания останутся. Саша Колеватов стоял, опершись на лыжу, явно наблюдая за мной уже какое-то время. — Или что, — продолжил он, — надеешься там вчерашнее найти? Так опоздала, всё съели. Где-то дальше, оттуда, где стучал топор и с треском ломались ветки, донёсся другой голос — громче, с хохотком: — Да она с ним целуется! Отойди, третий лишний! Смех прокатился по воздуху. — И правильно делает! — тут же отозвался третий. — С котелком всяко лучше, чем с вами! Он, по крайней мере, молчит и пользу приносит. «Отлично, — подумала я, прижимая находку к себе. — Значит, это точно котелок. Благодарю». Минуту спустя котелок пристроился над огнём, на перекладину, уже заранее поставленную. Вода была ещё не налита, но всё было готово. Я старалась быть полезной. Подать. Подержать. Насколько получалось — непонятно, но Зина вела себя так, будто ничего необычного не происходит. В какой-то момент я чуть не уронила мешочек с крупой прямо в снег, поймав его в последний момент варежками. — Аккуратнее, — засмеялась Зина. — А то будет каша с хрустом. Вокруг костра жизнь кипела своей отдельной, многоголосой жизнью. Кто-то сушил варежки, протянув их на палке поближе к огню. Кто-то присел на корточки и грел руки, вытянув ладони к пламени. Из палатки доносились голоса, смех, металлический лязг — там что-то переставляли, искали, перекладывали. — О, кухня заработала! — раздалось сбоку. К нам подошёл Рустик, — Ну что, девчата, сегодня без сюрпризов? Или опять экспериментальная гастрономия? — Будешь умничать — останешься и вовсе без гастрономии, — отозвалась Зина. — Ладно-ладно, — он поднял руки. — Я просто уточняю. А то в прошлый раз рис чуть не убежал. — Он не убежал, — спокойно заметила она. — Он пытался спастись от вас. Он отошёл, бросив через плечо: — Главное — не перепутайте соль и сахар! Я машинально посмотрела на свёртки, словно они могли поменяться местами сами. — Люд, — снова сказала Зина, — надо воды. Снег наберёшь? Я отошла чуть в сторону, к нетронутому сугробу. Огляделась на всякий случай. Никто на меня не смотрел. Я присела и начала загребать снег варежками в котелок, очень сомневаясь, так ли вообще это делается. В своей жизни я была только в летних походах. Вода из родников — кристально чистая и всегда готовая. А здесь… Ну а что ещё делать, — рассудила я. Лёд лизать? Снег был чистый, мелкий, скрипучий. Я набила котелок почти доверху и осторожно поставила его на огонь. — Нормально, — одобрила Зина, когда я поставила его над огнём. — Сейчас осядет. Пламя затрещало, обхватывая дно, и правда — снег стал медленно таять, превращаясь в воду. Потянуло влажным, холодным воздухом и лёгким запахом древесного дыма. Котелок чуть накренился на перекладине, и я машинально потянулась его подправить.  — Ай! — вырвалось у меня, и я отдёрнула руку. Металл оказался неожиданно горячим. Очень. — Снег! — тут же скомандовала Зина, даже не оборачиваясь полностью. — Быстро, в снег! — Да ну… — начала я автоматически. — Ничего… — Не рассуждай, — отрезала она, уже поворачиваясь ко мне. — Давай-давай, не геройствуй. В снег, говорю. Я подчинилась, сунула ладонь в сугроб. Холод обжёг почти так же сильно, как огонь, но по-другому — резко и отрезвляюще. — Вот, — удовлетворённо сказала Зина, — так и держи. — Долго? — уточнила я, не желая превращаться в ледышку. Не прошло и минуты, как она уже осматривала меня, с видом строгого лекаря. — Ничего страшного. Покраснело, но жить будешь. Только смажь. — Да зачем… — Не выдумывай, — опять приказала она. — Только начало похода, а ты мне уже с приключениями. Ты нам целая нужна, поняла? И добавила мягче: — Пойди возьми вазелин. Или мазь, что там у нас. — Да правда, не стоит… Зина посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого спорить расхотелось сразу. — Люда. Кому сказала. Показала в сторону палатки. — Рюк там, у входа, на виду. Аптечка в красном мешочке. Не промахнёшься. Я вздохнула и пошла. У входа в палатку было темнее, чем у костра, но тут мне неожиданно повезло: на воткнутой в снег лыже висел фонарь. Пару секунд понадобилось, чтоб сообразить, где у него кнопка, потом провернула колечко — свет вспыхнул. Ну, хоть здесь без происшествий. Можно, конечно, и не мазать, — подумала я, делая шаг к палатке. Но Зина может проверить, и тогда уж точно устроит мне… воспитательную беседу. И это ещё в лучшем случае. А если уж всё равно лезть в аптечку — почему бы не посмотреть, что там вообще есть? Это необычный поход. Никогда не знаешь, что вдруг может пригодиться.

***

Стараясь не шуметь, я вошла в палатку. Лапник хрустел под ботинками, ткань палатки слегка шуршала, но вокруг никого не было. А главное — никого не было внутри. Подсветила фонарём и опустилась к рюкзаку Зины, который стоял прямо у входа, прислонённый к стенке. Рюкзак был полный, тяжёлый, но маленький холщовый чехол с металлической застёжкой лежал почти сверху, шершавый на ощупь, с потертостями и лёгким запахом сырости. Застёжка поддалась, и внутри обнаружилась аптечка. Внутри всё было аккуратно: маленькие стеклянные пузырьки с тёмной или прозрачной жидкостью, скрипучие баночки с таблетками, свернутые бинты, пластырь. Вата, аккуратно уложенная в пустых промежутки между пузырьками. Всё аккуратно разложено и закреплено, словно расставленные шахматные фигурки. Снаружи доносились голоса  — приглушённые, но недалёкие. Кто-то громко рассмеялся, потом чей-то басовитый голос крикнул: «Да ладно, опять вверх ногами!» — и снова взрыв хохота, смешанный с треском костра и шелестом курток. Шаги хрустели по сухой хвое где-то неподалёку, но никто не приближался к палатке. Пока. Можно было не торопиться. Если кто войдёт — покажу обожжённый палец в качестве вещдока. Внутренний голос тут же упрекнул: «Следовало бы придумать что-то такое специально, а не ждать случая». Если бы голова хоть немного соображала… Неспешно водя лучом фонарика по содержимому, я перебирала взглядом пузырьки один за другим. Большинство стояли на виду — яркие этикетки, заводские надписи. — Анальгин… аспирин… йод… — бормотала я про себя. Настойка валерианы… нет, слишком слабая… пустырник… может подействовать, но лучше что-то потяжелее… Я и сама толком не понимала, что ищу и для чего. Мысли бежали впереди логики быстрее, чем я успевала их поймать. Просто ощупывала каждый пузырёк, каждую баночку, надеясь найти что-то, чему ещё не дала имени. В глубине, за большой банкой с таблетками, что-то неуловимо отличалось — чуть более плотное, чуть более… незаметное. Я осторожно раздвинула вату, протиснула руку дальше, и кончики пальцев наконец наткнулись на него: маленький пузырёк, плотно закрытый притертой стеклянной пробкой. Он лежал почти горизонтально, будто его специально задвинули в самый дальний угол, спрятали от случайных глаз. Он был таким старомодным — тёмно-коричневое стекло, чуть потемневшее от времени, с узкой горловиной и маленькой белой бумажной этикеткой, наклеенной чуть криво. Бумага пожелтела по краям, уголок отклеился и слегка загибался. Я поднесла его ближе к свету фонарика. На этикетке — аккуратный, но уже выцветший штамп аптеки, чёрные буквы, кое-где с красной надписью сверху. СПИСОК Б Люминал 2% — 50,0. Внутреннее Только тогда мысль сформировалась окончательно, чтоб до конца озвучить себе, что именно я искала. Что-то, что может нейтрализовать человека. Я не до конца понимала, что прячу за этим удобным словом — сильное снотворное или что похуже. Но знала одно: предстоит бороться с опасными людьми, один из которых до сих пор в группе, и я понятия не имею, как мне его вывести. Мгновенно представилась картина: я угощаю здоровенного сорокалетнего мужика ядом, а потом тащу его за ноги куда-то в кусты, пока не проснулся. Мысль вызвала горький хохот. Ну что за нелепое кино? Однако плана нет. Есть только странный пузырёк, одному богу известно откуда взявшийся здесь, в аптечке образцовых советских туристов. Что за «Люминал»? Название не было мне знакомо. Я знала фенобарбитал и эсциталопрам — одни из тех «лёгких», который врач выписывал «на всякий случай», чтобы не тревожилась по пустякам. Что это за штука? Снотворное? Транквилизатор? Яд в большой дозе? Интуиция подсказывала: что-то из этой серии. Может, хватит нескольких капель, чтобы человек расслабился, задремал, потерял бдительность. Может, больше. Я всмотрелась в едва различимые строки в самом низу этикетки. Хорошо, что у Люды отличное зрение. «По рецепту № 4789». Дата — 15/VI-59» Размашистая подпись провизора. Ниже на маленькой приклеенной сигнатуре, треугольником, от руки: «т. Юдину Ю. Е.» Я уставилась на маленький стеклянный пузырёк и сразу ощутила странное смятение. Ну конечно, это его. Уже ушедший, уже вне похода, а его жизнь и тревоги каким-то образом оставили след здесь, в этом крошечном флаконе с аккуратно написанным именем. Забрать. Забрать прямо сейчас. Воровство? Не имеет значения. Это не единственный некрасивый поступок, который меня ждёт здесь. С совестью договорюсь дома. Девять жизней — цена слишком высока. Хозяин пузырька ушёл, никто не хватится, а если хватится — сказать, мол, не при делах. Рука естественным движением схватила пузырь и сунула в карман куртки. План придумаю после. Закрыла аптечку, вернула её в рюкзак и затянула застёжку, повернулась к выходу, уже почти вышла из палатки — и вдруг хлопнула себя по лбу так, что эхо отдалось в висках. Чёрт. Ну да. Вазелин! Снова вернулась к аптечке, рассеянно шаря по банкам и тюбикам, и всё думая про Юру Юдина. Никто не знал, каким на самом деле был его жизненный путь уже сейчас. И этот препарат — хранитель его спокойствия, невидимый щит в его внутренней буре. Некоторые на форумах считали, что Юрий был «сексотом»… Слово неприятное, почти ругательное. Но оно вовсе не означает, что человек плох. Не говорит о том, что он плохой друг или недостоин доверия. Нет, просто такова судьба, жесткая и неумолимая, и ему досталась эта тёмная работа, этот вечный внутренний фронт. Если человека вербовали, у него и выбора-то особо не было. Скорее всего, Юдин никогда не знал всей правды о том, что здесь случилось. Его использовали «в тёмную», а после трагедии запретили произнести хоть слово. Быть может, всю жизнь он жил в страхе и молчании. Никогда не был женат. Никогда не смог ни узнать правду, ни рассказать о ней. В кармане у меня был не просто пузырёк с лекарством — это был маленький отрезок чужой жизни, его страхи и тревоги, его ночи без сна и дни без покоя. И я знала: здесь нет места осуждению. Лишь понимание: человек делал то, что должен был, и это было непросто. Но как этот флакон оказался здесь? Юрий отвечал за аптечку, но уходя, второпях оставил её Зине. И, видимо, забыл. Как же так? Он забыл здесь свой препарат, а через несколько дней узнает, что ребята погибли. Как же он без него… Стоп! — я сжала тюбик вазелина в руке так сильно, что он прогнулся и едва не выдавился весь, — Не узнает. Не в этот раз. Если всё получится, изменится и его жизнь тоже. А значит, и лекарство будет без надобности. Когда. «Когда получится» — поправила я себя.

***

Каша тем временем дошла. Не разварилась в бесформенную массу, а стала густой, тяжёлой, такой, что ложка в ней стояла бы, если б попробовать. Зина помешала её ещё раз, с усилием, снизу вверх, и запах сразу стал сильнее — тёплый, мясной, с жирком от тушёнки, впитавшимся в крупу. Пар поднимался лениво, оседал на варежках и куртках. Мысли о неизбежно и скором ужине напрочь вытеснили и пузырёк, и то нелепое шпионское кино, которое только что произошло то ли в моей голове, то ли на самом деле. Хотелось простой еды — без изысков, без выбора, горячей и настоящей. Как любил говорить мой дед, кстати, почти их ровесник: «Война войной, а обед по расписанию». Так оно и есть. Даже конец света не отменяет ужин. Зина постучала ложкой по краю котелка. Звонкий металлический звук разнёсся над площадкой, как сигнал сбора. — Ну всё, народ! — крикнула она, поднимаясь с корточек. — Ужин на столе! Берите миски, пока горячее! К костру потянулись сразу, будто только и ждали сигнала. Кто-то принёс кружки, кто-то миски, кто-то просто жестяную посудину с вмятиной на боку. Зина встала посреди круга, держа котелок в руках, как большую драгоценную чашу. — Первая порция — командиру! — подмигнула она Игорю. — Давай девчатам первым, — отмахнулся он, улыбаясь. — А то скажете потом, что мы вас объели. — Вот ведь хороший ты какой! — Зина хитро улыбнулась, и мне почудилось, как Игорь слегка покраснел в отблесках костра. Она раздавала порции уверенно, без счёта, но так, что всем хватало. Ложка черпала густо, и каждая порция ложилась в посуду тяжёлым, горячим комком, от которого сразу поднимался пар. — Осторожно, горячо, — повторяла она автоматически. — А ты мне побольше, я сегодня честно работал! — Все честно работали, — отрезала Зина с усмешкой. — Следующий! Я разложила хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Его сразу разобрали — по кусочку, по два. Чай ещё не был готов, но никто не торопился: сначала — каша. Садились прямо на снег, на рюкзаки, на свёрнутые куртки — шумно, толкаясь плечами, перешагивая через вытянутые ноги. Кто-то споткнулся, «Ой, прости, Сань, думал, это валежник». Смех прокатился, как эхо. Круг получился неровный, но плотный — плечом к плечу, коленями к огню. Костёр потрескивал, освещая лица снизу, и от этого они казались какими-то странно уютными: усталыми, довольными и чуть смешными. — Ну, — сказал кто-то, устраиваясь поудобнее, — за ужин! — За то, что он вообще есть, — откликнулся другой. — Ещё и горячий, — добавил третий с полным ртом. Первую минуту почти не говорили — ели. Сосредоточенно, молча, только изредка стучали ложки о металл. Потом разговор сам собой вернулся. — Со́ли нормально, — заметил кто-то одобрительно. — А тушёнка-то хорошая, не пожадничали. — Не перехвали, а то в следующий раз сам варить будешь! Рустик тут же подхватил: — А помните, как в прошлом году на Чусовой гречку с сахаром варили? Потому что соль забыли? — Ой, не напоминай, — застонала Зина, усаживаясь наконец сама с миской на коленях. — Я потом неделю эту гречку во сне видела. Сладкую. — Зато романтика, — вставил Дорошенко. — Сахарная каша под звёздами. Зина сделала вид, что не услышала, но улыбка её угасла. — Романтика, аж зубы сводит, — буркнул кто-то сбоку, кажется, Коля. Смех прошёлся по кругу. Кто-то уже тянулся за добавкой, кто-то отложил миску и грел руки о кружку, дожидаясь чая. Огонь отражался в металле посуды, в глазах, в пуговицах на ватниках. Вокруг костра лица то выныривали из темноты в оранжевом свете, то снова прятались в тени. Голоса переплетались, перебивая друг друга в этом общем ритме: ложка — глоток — шутка — смех. Кто-то начал рассказывать байку про волка, который однажды пришёл к палатке и утащил только носок, потому что больше ничего не поместилось в пасть. История была дурацкая, но все слушали внимательно, поддакивая и смеясь в нужных местах. Я смотрела на них и почти не ела — не потому что не хотелось, а потому что происходящее вокруг было гораздо важнее. То, как они переглядываются, как перебрасываются короткими фразами, как без слов передают хлеб, как кто-то заботливо подкладывает полено, чтобы всем было теплее. Это был не просто ужин. Это был их порядок. Их вечер. Их привычный круг. И от этого как никогда вдруг поверилось в то, что завтра будет такой же день: каша, дорога, костёр. И ещё много-много дней после.

***