Протокол спасения

Дождь в Йокогаме в этот вечер не просто шёл — он методично, с холодным, почти осязаемым остервенением пытался пробить панорамные окна пентхауса. Капли с глухим, тяжёлым стуком врезались в толстое стекло, стекая вниз кривыми, дрожащими дорожками, которые искажали неоновые огни города, превращая их в размытые пятна. Внутри же царила та самая идеальная, выверенная до стерильности тишина, которую Чуя так отчаянно пытался поддерживать в своём жилище, и которую Дазай с таким же упорством изо дня в день методично разрушал. Сегодня Осаму было скучно. Но эта скука не имела ничего общего с обычным бездельем, когда хочется переключать каналы или бесить Куникиду. Эта скука была плотной, тяжёлой, она имела физический вес и давила на грудную клетку, заставляя лёгкие работать вполсилы. Это было то самое мерзкое, тягучее оцепенение, когда мозг, лишённый внешних раздражителей, начинает жрать сам себя, вскрывая старые архивы памяти с маниакальностью патологоанатома. Дазай лежал на роскошном диване, свесив голову за подлокотник так, что кровь медленно приливала к вискам. Смотреть на вылизанный до блеска мир Чуи вверх ногами было забавно первые минут десять. А потом его сознание, цепляясь за стук капель по стеклу, внезапно выудило из недр памяти событие годичной давности. Инцидент с Шибусавой. Густой, молочно-белый туман, сожравший город. Дазай прикрыл глаза, и на секунду ему показалось, что он снова ощущает, как останавливается сердце — не в метафорическом смысле, а физически, когда грудную клетку стягивает ледяным обручем, а перед глазами расплывается красное марево. Он помнил, как балансировал на той самой грани между бытием и абсолютной, долгожданной пустотой. Но главным в этом воспоминании было не спасение Йокогамы. Главным было пробуждение. Небо, разорванное алым свечением Порчи. Глухой, вибрирующий гул чужой, неконтролируемой силы. И удар. Дазай рефлекторно дёрнул челюстью, чувствуя фантомную вспышку боли. Кулак Чуи, врезавшийся в его лицо, вышиб из него остатки смерти вместе с воздухом. Это было грубо, болезненно, жестоко. Это было самым настоящим, самым осязаемым доказательством того, что он всё ещё жив. Он отлично помнил, как вынырнул из липкой темноты, судорожно глотая воздух, пропитанный пылью и озоном. Помнил, как расфокусированный взгляд выцепил из мрака лицо Накахары — измученное, перепачканное грязью и кровью, с глазами, в которых медленно угасало безумие, а главное — невероятно красивое. «Тебе не кажется, что это слишком жестокий способ разбудить Белоснежку?» Идиотская, неуместная реплика, чтобы скрыть тотальную, оглушающую благодарность и ужас от того, как близко Чуя подошёл к черте невозврата ради него. Сказка про Белоснежку подразумевала поцелуй истинной любви. Вместо этого Осаму получил разбитую губу, привкус железа на языке и маты сквозь сцепленные зубы. Тогда это было единственно возможным сценарием. Но сейчас всё было иначе. Дазай открыл глаза, моргая, чтобы прогнать фантомный запах пыли. Он перевёл взгляд на идеально чистый потолок пентхауса. Сейчас они делили одну постель, одни ключи и одно невероятно сложное, изломанное, но пугающе осязаемое «мы». Идея вспыхнула в голове внезапно, прорезав серую пелену скуки. Если они уже переписали сценарий своей жизни, превратив бывшее партнёрство во что-то, напоминающее дом, то почему бы не изменить и ту конкретную сцену? Не вычистить из неё привкус крови и страха, заменив чем-то другим? Дазай одним плавным движением перекатился, садясь на диване. Он прошёл на кухню, шлёпая босыми ногами по прохладному паркету. В холодильнике, среди батареи аккуратно выставленных бутылок минералки, лежал пакет с фруктами. Красное, глянцевое яблоко легко скользнуло в ладонь. Вернувшись в гостиную, Осаму надкусил его. Сладкий, брызжущий сок осел на языке. Он бросил яблоко на стеклянный журнальный столик, а сам рухнул обратно на диван, только теперь вытянувшись во весь рост. Он сложил руки на груди. Расслабил каждую мышцу лица, добиваясь того самого выражения умиротворённой, кукольной отрешённости. Замедлил дыхание, делая вдохи поверхностными и редкими. Контроль над собственным телом всегда был его сильной стороной. Идеальная, мёртвая принцесса в башне из бетона и стекла, ожидающая своего измотанного, вечно злого спасителя. Ждать пришлось около получаса. Щелчок электронного замка прозвучал в тишине квартиры, как выстрел. Зашуршала ткань снимаемого плаща, звякнули ключи, брошенные на консоль в прихожей. Чуя вошёл в гостиную тяжело, волоча за собой шлейф усталости, запаха сигаретного дыма, мокрого асфальта и чужой крови. Накахара стянул кожаные перчатки, бросив их на кресло, и только после этого поднял взгляд на диван. Шаги затихли. Дазай не шелохнулся. Он не видел, но буквально чувствовал кожей, как Чуя замер. Как его взгляд скользнул по вытянутому телу, по скрещённым рукам, и наконец — остановился на надкусанном красном яблоке, одиноко лежащем на столешнице. Тишина стала густой, почти невыносимой. Дазай мысленно отсчитывал секунды, ожидая реакции. Раздался тяжёлый, глубокий вздох человека, который находится на грани того, чтобы совершить убийство в состоянии аффекта. — Осаму, — голос Чуи был хриплым, пересушенным, лишённым всяких эмоций, кроме кристально чистого раздражения. — Вставай. У меня был дерьмовый день, я промок до нитки, и у меня нет ни сил, ни желания участвовать в твоём очередном цирке. Дазай не дрогнул даже ресницами. Он продолжал изображать труп с упорством лауреата премии Оскар. Чуя подошёл вплотную. От него веяло холодом улицы и тем специфическим озоновым запахом, который всегда оставался после использования гравитации. — Дазай. Я считаю до трёх. Потом я беру это яблоко и засовываю тебе в зад, — ровно произнёс Накахара, нависая над ним. Дазай чуть приоткрыл губы, издав едва слышный, трагичный вздох, но глаз так и не разомкнул. — Голос разума не способен пробиться сквозь чары, — прошептал он монотонно, словно в трансе. — Мой дух блуждает во тьме. Зачарованный сон невозможно прервать грубыми угрозами. Требуется нечто гораздо более... традиционное. Чуя замолчал. Дазай мог физически ощущать, как скрипят шестерёнки в голове мафиози, как он анализирует декорации: яблоко, поза, фразы. — Ты что… — голос Чуи изменился. В нём пропала усталость, уступив место опасному, вкрадчивому напряжению. — Ты сейчас серьёзно? — Я нахожусь во власти древнего проклятия, — невозмутимо продолжил Дазай, наслаждаясь моментом. — Ты вспоминаешь белобрысого ублюдка? — Чуя опёрся руками о спинку дивана, склоняясь еще ниже. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Дазая. Горячее, сбитое дыхание скользнуло по скуле Осаму. — Ту херню, когда я вытаскивал тебя с того света, рискуя сжечь собственные мозги? — Я лишь констатирую факты, — Дазай чуть дёрнул уголком губ, едва сдерживая улыбку, которая так и рвалась наружу. — В прошлый раз прекрасный принц оказался невероятно груб. Он нарушил все протоколы спасения, распустил руки и даже не удосужился соблюсти ритуал. Ты выбил из меня дух, Чуя. Это нанесло мне глубокую психологическую травму. Белоснежка ждала поцелуя истинной любви, а получила хук справа. — Хук справа? — Чуя фыркнул. — Я тебе тогда челюсть чуть не свернул. Надо было бить сильнее, может, тогда твои мозги встали бы на место, и ты бы перестал строить из себя суицидального мученика. — Вот видишь! Сплошное насилие! — Дазай театрально вздохнул, но глаз так и не открыл. — А ведь по правилам сказки, принц должен склониться над хрустальным гробом, осознать глубину своей потери, уронить скупую мужскую слезу и даровать принцессе спасение. — Ты не принцесса, Дазай. Ты кусок бинтованного дерьма. И я не принц, чтобы целовать трупы. Вставай, пока я действительно тебя не ударил. — Я бы поспорил. Я красивый, бледный, живу с гномом… — Дазай наконец приоткрыл глаза. — И всё же, может стоит попробовать? Свет торшера падал на лицо Чуи, очёрчивая резкую линию скул, подсвечивая влажные рыжие пряди, прилипшие ко лбу. Вблизи он выглядел измотанным до предела. Под глазами залегли тёмные тени, на щеке краснела свежая ссадина, а в зрачках всё ещё плескались отголоски недавней бойни. Никакого лоска, никакого величия. Только бесконечно уставший человек, который вернулся домой и обнаружил, что его персональная катастрофа снова требует внимания. Но, несмотря на усталость, в глазах Накахары не было злости. Там было что-то другое. То самое тяжёлое, тягучее чувство, которое он так отчаянно прятал. Чуя ненавидел вспоминать мёртвенную бледность Осаму среди тех обломков. И Дазай, со своей извращенной эмпатией, это понимал. Он вытащил этот страх наружу, облёк его в дурацкую, раздражающую форму шутки, чтобы обезвредить. Тишина в гостиной стала плотной, искрящейся тем самым невысказанным напряжением, которое всегда возникало между ними, когда защитные барьеры давали трещину. Чуя смотрел на него долго, изучающе. Его грудь тяжело вздымалась. — Ты невыносим, — хрипло выдохнул Накахара. Он не стал отстраняться. Наоборот, Чуя одним плавным движением закинул ногу на диван, нависая над Дазаем сверху, опираясь коленями по обе стороны от его бёдер. Его руки легли на спинку дивана около головы Осаму, заключая его в абсолютную, физическую ловушку. Дазай почувствовал, как сердце предательски ускоряет ритм. Он сейчас забыл, как дышать, просто потому, что Накахара Чуя смотрел на него с такой первобытной, собственнической интенсивностью. — Если я это сделаю, ты отстанешь и пойдешь греть ужин? — шёпотом спросил Чуя, склоняясь так низко, что их носы почти соприкоснулись. — Я не могу давать таких обещаний, — так же тихо ответил Дазай, его голос предательски дрогнул. — Проклятие слишком глубоко. Чуя усмехнулся. — Придурок. Его правая рука оторвалась от обивки дивана и легла на щеку Дазая. Точно так же, как тогда поступил сам Осаму. Большой палец Чуи с лёгким нажимом провел по его скуле. Кожа Накахары была обжигающе горячей, чуть шершавой от мозолей, и это тепло прошивало Дазая насквозь, заставляя мышцы рефлекторно расслабиться. Осаму закрыл глаза, невольно подаваясь навстречу чужой ладони. Вся его поза, вся ироничная театральность исчезли, осыпались пеплом, оставив лишь человека, который был критически, патологически зависим от этого тепла. Чуя наклонился, и его губы грубо, с нажимом впечатались в губы Дазая. Никакой нежности. Никаких сказочных условностей. Это был поцелуй, пропитанный усталостью, раздражением и той самой отчаянной, больной привязанностью, которая связывала их намертво. Чуя целовал его властно, требовательно, его зубы больно коснулись нижней губы Дазая, заставляя того тихо, сдавленно выдохнуть. Принц оказался грубоватым, но пугающе эффективным. Осаму не сопротивлялся. Его руки, до этого смирно сложенные на груди, мгновенно взметнулись вверх. Он перехватил запястье Чуи, сжимая так, что под пальцами напряглись сухожилия, но не отбросил чужую руку. Наоборот, он чуть наклонил голову, сильнее прижимаясь щекой к горячей ладони Накахары. Он приоткрыл рот, отвечая на поцелуй с той же всепоглощающей искренностью. Вкус сигаретного дыма, дождя и железа смешался со сладостью яблочного сока, оставшегося на губах Осаму. Они двигались в едином, рваном ритме, словно пытались дышать друг через друга. Чуя навалился на него всем своим весом, его свободная рука зарылась в тёмные, вечно растрёпанные волосы Дазая, с силой оттягивая пряди на затылке, заставляя Осаму выгнуть шею, открываясь ещё больше. Каждое движение Накахары было продиктовано необходимостью доказать самому себе, что тело под ним — тёплое, живое, отзывающееся на ласку. Они оторвались друг от друга только тогда, когда в лёгких начало жечь от нехватки кислорода. Чуя чуть отстранился, тяжело, хрипло дыша. Его глаза потемнели, зрачки расширились, а губы покраснели и припухли. Он не убрал руку с лица Дазая, его пальцы всё ещё путались в волосах. Дазай смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как внутри разливается пьянящее, почти болезненное чувство абсолютной защищённости. Фантомная боль в челюсти, преследовавшая его весь вечер, исчезла, стёртая этим агрессивным поцелуем. — В следующий раз, если захочешь поиграть в сказки, — голос Чуи был низким, с едва уловимой хрипотцой, — я сыграю злую мачеху и скормлю тебе это грёбаное яблоко целиком. Вместе с черенком. И плевать я хотел на чары. — Обещаешь? — Дазай чуть приподнялся на локтях, сокращая дистанцию, чтобы невесомо, дразняще мазнуть губами по уголку рта Чуи. На этот раз мягко, почти осторожно, стирая напористость предыдущего поцелуя и заменяя её той самой интимной, тягучей лаской, которая была доступна только им двоим в стенах этой квартиры. Чуя ответил не сразу. Он медленно выдохнул, напряжение в его плечах, державшее его струной с самого утра, наконец-то начало спадать. Он отпустил затылок Дазая, позволив своей руке скользнуть ниже, на шею. — Невыносимая сволочь, — пробормотал Чуя прямо в губы Дазаю, прежде чем снова накрыть их своими. На этот раз поцелуй был медленным, тягучим. В нём больше не было попыток доказать реальность происходящего. Было только густое, обволакивающее тепло и усталость, которую они привыкли делить на двоих. За окном продолжал бесноваться дождь, тщетно пытаясь пробить толстое стекло. Где-то там, в холодной и враждебной Йокогаме, оставались враги, нераскрытые дела и призраки прошлого. Но здесь проклятие было окончательно снято. И Дазай Осаму, человек, чьё сердце так долго билось по инерции, чувствовал себя абсолютно, пугающе живым.