Ночь нежна

Иногда я обвиняю себя во всех наших неудачах. И это чувство, словно ершик, зудит где-то в районе желудка. Чтобы унять мысли, я грызу ногти. Жуткая привычка, от которой, я думала, избавилась еще в детстве. Но вот она вернулась. Ноготь на мизинце обкусан так глубоко, что иногда саднит. Но боль — это даже хорошо. Так я могу освободиться от мыслемешалки в своей голове. Дверь открывается, и яркий свет заполняет небольшое пространство металлического контейнера, в котором меня держат как животное. Два дня или три? Нет, я наверняка провела тут не меньше недели, а моя психика просто пытается меня защитить. Щурясь от яркого света, я машинально поворачиваю голову: пластиковые бутылки из-под воды, которую мне приносили каждый день, стоят в ряд. Если посчитаю их, то узнаю срок своего пребывания наверняка. Но я не хочу этого делать. Я поворачиваюсь в другую сторону, где стоит ведро, которое я использовала в качестве нужника, и испытываю странное замешательство. Хотя чего еще мне стесняться? Остатки моего достоинства должны были давно оказаться там, на дне этой емкости. И тем не менее я робею, когда свежий воздух просачивается в ноздри, подчёркивая вонь моих собственных испражнений, в которой пришлось жить все эти дни. — Это последняя, — возвещает чей-то надменный голос, хозяин которого грубо хватает меня за локоть и выталкивает наружу. — Старовата, — недовольно протягивает уже другой. Я силюсь увидеть этих двоих, но глаза все еще режет солнечный свет. Про себя я давно решила, что если дойдет до изнасилования, то лучше я умру. Или? Страшно. Вдруг в последний момент инстинкт окажется сильнее. За время нахождения в вонючем контейнере мое достоинство и так истончилось, словно рисовая бумага. Рисовая бумага. Не самое аппетитное воспоминание, но мой живот все равно сводит от голода. Нет, Гермиона Грейнджер. Ты не такая. Ты лучше сдохнешь, чем проведешь остаток жизни в воспоминаниях, как тобой воспользовался какой-то ублюдок. Вспомни, ты же золотой гриффиндорский львенок. Я усмехаюсь — насколько неуместным сейчас кажется это сравнение. Соберись, Грейнджер. Лучше уж сдохнуть самой и прихватить на тот свет одного, а то и двух этих выблядков. Вот теперь я улыбаюсь искренне. Я вовсе не золотой львенок. Я потрепанная львица с разорванными боками, загнанная в клетку. Но стоит мне почувствовать запах крови, как мои потухшие глаза оживают, и все во мне вибрирует почти как от оргазма. Когда началась война, мне, Джинни, Падме, Парвати, Луне и многим другим пришлось осознать, что мужчины в первую очередь мужчины, а уж потом… Как там говорят? Не все мужчины, но всегда мужчины. После того, что я увидела, я больше не верю ни в чью невинность. Помню, как при мне пытали какую-то девчонку. Это было в тот раз, когда при погоне меня полоснул ликантроп? Не помню наверняка. Сначала все шло обычно — если это слово вообще применимо. Жалящие, Круциатус. А потом девчонка падает — и длинная юбка задирается, оголяя бедро. Трое мучителей усмехаются и переглядываются между собой, а один из них наклоняется и просовывает ей палочку прямо в промежность. Ее нечеловеческий вопль до сих пор иногда заполняет мое сознание, стоит лишь глубже погрузиться в то воспоминание. Или это произошло уже после нападения ликантропа? Самое ужасное, что ее пытали из-за меня. С чего-то они решили, что девчонка, которую я в глаза-то никогда не видела, знает, где я нахожусь. А я была там, в том же лагере, только накануне осветлила и обрезала волосы — вот меня и просмотрели. Видит Мерлин, я хотела спасти девчонку, обнаружив себя. Но Падма и Луна, застрявшие со мной в одной клетке, не дали себя выдать. Спасла бы я её? Этих животных вела не жажда правды, а похоть. Мы для них все равно что куклы. Нет, кажется, ликантроп меня полоснул многим позже. А вот что было между? Никак не могу вспомнить, и от этого начинает раскалываться голова. Мне крупно повезло, что от когтей оборотня не осталось последствий. Такое уж везение в наше время. Резь в глазах наконец-то прекращается, и вместо рваных силуэтов я вижу двух егерей. Тот, что вытащил меня из клетки, — высокий, молодой и крепкий. У него чёрные, будто стеклянные, застывшие глаза. Второй, намного старше, упитанный и коренастый. Если лицо первого ничего не выражает, то второй усмехается, разглядывая меня. Эх, была бы при мне палочка. С каким удовольствием я стерла бы эту грёбаную усмешку с его морды. Но палочки при мне нет. И всё оружие, которым я могу довольствоваться, — это собственные конечности да ногти с зубами. Но этого недостаточно, если я хочу прикончить их и умереть быстро сама. — Сколько тебе лет, грязнокровка? — спрашивает старикан. Я молчу. Отвечать я не собираюсь, но на мгновение действительно задумываюсь, сколько же мне там стукнуло? — Ты что, немая? — настойчивей повторяет он и дергает меня за рукав. Мне бы нужно сдержаться, но вместо этого я, не продумав последствия, выпаливаю: — Уж явно меньше, чем твоей шлюхе-мамаше. Бац. Через мгновение мою щеку обжигает смачная оплеуха. — Хватит, — подает голос тот, что моложе. — Наплевать, что она там несет. Испортишь товар — не сможем ее продать. — Да куда уж больше портить, — язвит старик, и взгляд его падает мне на ключицу, где розовеет пара рубцующихся шрамов. Шрамов у меня много. Бедра, ноги, руки, ключицы — на теле нет почти ни одного места, куда бы хоть раз не прилетело боевым заклинанием. Даже на щеке есть небольшой шрамик от проклятья-хлыста. Совсем, правда, незаметный, если не знать, куда смотреть. Я напрягаюсь, когда молодой прикасается к моим запястьям, чтобы проверить, крепко ли держатся наручники. — Сейчас трансгрессируем. Не дергайся, если не хочешь расщепиться. Лечить тебя никто не будет. Я молниеносно просчитываю, смогу ли как-то использовать перемещение в свою пользу. Например, получится ли дернуться так, чтобы расщепило нас обоих. Но слишком непредсказуемо. Шанс на успех минимален, и я решаю не сопротивляться. Место, где мы оказываемся через пару мгновений, напоминает рынок. Везде расставлены телеги и наспех сколоченные прилавки. Мы где-то в лесу, совсем рядом виднеются развалины старого замка. Я вижу фантастических тварей, рассаженных в большие и маленькие клетки, и понимаю, что мы на одном из контрабандистских развалов. Невольников, кроме меня, тут нет. Только что трансгрессировавший рядом с нами старик пихает меня в плечо, толкая куда-то вперёд. Я делаю несколько шагов, и передо мной вырастает отвратительного вида старуха. Несмотря на то, что моя одежда пропахла потом, гнилостный запах из ее рта с лихвой это перекрывает. Она деловито причмокивает, разглядывая меня, и задает всего один вопрос: — Девственница? Да что за гребаный фетиш?! Я не вижу, но буквально чувствую, как старик за моей спиной ухмыляется. — Нет, судя по тому, на какие грязные ругательства способен ее ротик, — говорит он и, довольный собственной шуткой, цокает языком. Старуха поднимает палочку, чтобы просканировать меня — это легкие чары, их применяют, чтобы проверить, нет ли болезней у животных. Вот мы кто — животные. Она трясет головой: непонятно, довольна ли она результатом или нет. — Худовата, но вроде бы здоровая. Я чувствую, как от ее слов у меня формируется комок ярости где-то в районе солнечного сплетения. И не отвожу глаз от ее палочки. Стоит ей оступиться или чуть расслабиться… Они ошиблись, завязав мне руки спереди. Я смогу сделать пас и произнести заклятье. Ну не забавно ли, что убивающие заклятья могут быть вызваны самыми простыми движениями. Я не сразу понимаю, что шум развала вокруг меня затихает, и краем глаза вижу две фигуры в темных плащах и серебряных масках. Я думала, что злюсь пару мгновений назад. Но это было ничто по сравнению с той яростью, которая захватила меня при виде Пожирателей смерти. Вот кого я бы хотела прикончить, прежде чем сдохну сама. Одного, двух, дюжину. Я хочу уничтожить их всех. Я кручу головой в поисках плана и тут соображаю, что сама являюсь мишенью. Что бы со мной ни сделали эти выблядки-егеря, месть Пожирателей мне — «подружке Поттера» — будет намного ужасней. Мне показалось, что один из Пожирателей — тот, что выше, — все-таки посмотрел в мою сторону. Я втянула голову и, быстро отвернувшись, стала ждать. Сердце отстукивало секунды, словно слетевший с катушек маятник. Все же инстинкт самосохранения во мне силен. Сколько может вынести человек? Столько пройдя и стольких потеряв, я все равно испугалась, потому что глубоко внутри не хотела умирать. Рынок снова загудел в привычном ритме, и, аккуратно обернувшись, я увидела, что Пожиратели исчезли. Старуха тем временем протянула кожаный кисет, набитый монетами, молодому егерю. И на его возражение коротко отрезала: — Худая и не девственница. — Ну это мы еще не проверили, — раздался голос старика, — авось все-таки сбереглась. После этих слов он хлопнул меня по заднице. Тут уж я не смогла сдержаться и, развернувшись, пнула его между ног, а когда он согнулся, сомкнула пальцы и изо всех сил ударила по голове. — Ах ты поганая… — прохрипел он, прижимая руки к промежности и сгибаясь пополам. — Я сейчас тебя… Он с трудом выпрямился, но старуха вытянула вперёд ладонь в останавливающем жесте. — Уймись. Теперь это мой товар. Она кому-то кивнула, и огромный детина, выросший из ниоткуда, ухватил меня за плечи и поволок в шатер, посреди которого был открытый люк с ведущей вниз лестницей. Заклинание невидимого расширения. Спустившись вниз, мы оказались в чем-то вроде подземелья, уставленного клетками с различными тварями. В самом конце коридора была небольшая камера, в которую меня завели и заперли на замок. Я осмотрелась. Здесь было лучше, чем в контейнере. Из маленького окошка под потолком просачивался дневной свет, а на полу лежала солома, на которой я сразу растянулась. Годы пряток научили меня засыпать мгновенно и где угодно. Находясь в бегах, ты никогда не знаешь две вещи: когда еще удастся поспать и когда поесть. Мне давно не снятся сны, поэтому часть меня удивилась, когда, закрыв глаза, я увидела перед собой его. Рон сидел в своей любимой клетчатой рубахе на обрыве зеленого утеса. А за ним простиралось бескрайнее море. Он улыбнулся, завидев меня, и помахал рукой. Я улыбнулась в ответ и кинулась в его объятия. Он был таким, как я и запомнила, — большим и теплым. Я и не перечислю, сколько всего нам пришлось вынести, когда вместо седьмого курса мы отправились на поиски крестражей. Тогда никто из нас троих и не думал, что мы можем не справиться. В книжках ведь так не бывает! Но мы были не в книжке. Еще несколько лет, полных скитаний и поисков, мы не теряли надежду, а мир тем временем менялся. Министерство, Хогвартс, магия. Черное стало белым, а убийцы — героями. Несколько раз нас ловили, но каким-то чудом, оставаясь втроем, мы могли бежать. Пребывание в плену каждый раз накладывало все более глубокий отпечаток, надежда и вера в собственные силы медленно истончались. Оказываясь в плену, мы боялись потерять друг друга, но ни Рон, ни Гарри до конца не понимали, что мне, в отличие от них, было страшно терять кое-что еще. Это случилось, когда мы ночевали в Ракушке. Все жилища членов Ордена Феникса находились под присмотром. Но не постоянно. Поэтому, когда где-то становилось безопасно, мы улучали момент, чтобы помыться, выспаться и нормально поесть. Ночью, когда Гарри уже спал, я спустилась к Рону, который устроился на диване на первом этаже. Я дотронулась до его щеки, и он резко открыл свои серые глаза. Нет, не так, у Рона были голубые глаза. — Рон Уизли, это всего лишь я, — успокаиваю я его. Он улыбается и тянется обнять меня. Наши губы соединяются, а моя рука скользит ему под футболку, и Рон вздрагивает. — Ты чего, Гермиона? — Давай сделаем это, — шепчу я, краснея. — Все должно быть правильно, у нас должна быть сперва свадьба. — Свадьба? — хрипло переспрашиваю я. — Ты ведь согласна выйти за меня, Гермиона Джин Грейнджер? Я имею в виду, потом, когда это все закончится. — Его голос дрожит. Бедный наивный Рон, он ведь и правда до последнего вздоха верил в это «потом». Я не стала его разубеждать. — Рон, — тихо начинаю я, — ты знаешь, я ведь девочка. Он улыбается и прижимает меня крепче. — Знаю, заметил это на четвертом курсе. Я тихо смеюсь, но серьезно продолжаю. — Я про другое. Ты знаешь, что они могут со мной сделать? Как именно могут пытать. Он ощетинивается, и рыжая копна будто бы наэлектризована. Упирается взглядом в одну точку и молчит. — Я хочу, чтобы, если до этого дойдет, это не был мой первый раз. Понимаешь? Он кивает. Какое-то время мы просто лежим обнявшись, а потом он начинает играть с пуговицами на моей рубашке, расстегивая их одну за другой. Когда я остаюсь в одном топике, он припадает губами к моей шее, и я чувствую влагу — глаза у него были мокрые. Рон Уизли оплакивает мою девственность, так и не понимая, какое делает мне одолжение. В ту ночь он был неожиданно трепетным и внимательным. Покрыл поцелуями мою шею и грудь. Сначала только через топик, а потом — словно осмелившись, стянул его и продолжил, спускаясь до самой линии белья. Он помог мне снять джинсы и затем трусы. Я вспыхнула, когда осталась лежать на диване без белья. И тогда он провел большим пальцем линию у меня между ног. Мое тело, никогда не знавшее ласки там, вдруг само собой отозвалось. Откуда тело знает, что нужно делать и чувствовать? О себе Рон почти не заботился. Когда я протянула руку к его ширинке, то ощутила, как твердеет его намерение. — Не надо, — шепчет он мне в губы. Он завелся только от того, что видел меня полностью и целовал. Мне это показалось очень приятным, и я почувствовала легкую дрожь — это и было возбуждение. Несмотря на нежность Рона, не могу сказать, что наш первый раз был приятен. Наслаждение пришло уже после. Нам повезло остаться в Ракушке еще четыре дня. И каждую из оставшихся ночей мы проводили вместе. Никто не предупреждает, что, как только ты начнешь заниматься сексом, то постоянно снова и снова хочешь этих ощущений. Даже в этих ужасных условиях, балансируя между жизнью и смертью, я иногда мастурбирую, вспоминая его прикосновения. Правда, до пика мне так и не удается дойти. Момент смерти Рона отпечатался в памяти так сильно, что сжег почти все теплые воспоминания о нас. Все заканчивается тем, что я просто плачу. Я снова и снова вижу, как его голубые глаза стекленеют, и мне кажется, что я слышу, как обрывается биение его сердца. Его нет уже два года или, может, три. Не слежу за временем, у меня почему-то выработалась патологическая боязнь перед ним. Время стучит в моих висках, напоминая набат. Я открыла глаза, будто выныривая из долгого погружения, и поняла по положению руки, что неосознанно поглаживала себя во сне. Понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, в каком гадском месте я нахожусь. Я резко выдохнула и оторвала руку от промежности. Показалось, что по стене моей камеры скользнула тень. Я приподнялась, но никого не увидела. Дневной свет сменился молочным отблеском луны. Странно, как природе удается оставаться невозмутимой, когда в её декорациях творится такое. День сменяется ночью, осень — зимой. Течение времени равнодушно и непреклонно. Может, поэтому я его боюсь. Вскоре я услышала шаркающие шаги старухи. Приблизившись к моей камере и убедившись, что я не сплю, она отворила дверь и жестом приказала мне выйти. — Куда? — хрипло спросила я, не ожидая ничего услышать в ответ. Тем не менее старуха произнесла: — Золотая оказалась девочка. Важный человек хорошо заплатил. Хотя товар и порченый. «Золотая девочка» — от этих слов у меня закололо в правом боку так сильно, что я поморщилась от боли. Неужели кто-то на рынке меня узнал? Меня доставят к Волан-де-Морту, и кто его знает, что я смогу ему рассказать о Гарри или о том, что мы нашли. Нет, вот чего я боялась еще больше, чем смерти, — предать своего лучшего друга. Я прикидывала, что будет, если оступиться на верху лестницы и грохнуться вниз — в этот темный подвал. Но расстояние было небольшим — лучше выбрать более надежный способ. Пока я размышляла, мы уже оказались в шатре. Полотна были приоткрыты, и звезды светили как-то непривычно тепло, словно свечи. — Вот она, господин, — пролепетала старуха, глядя куда-то мне за спину. Обернуться я не успела — темная фигура выросла позади меня, и я ощутила, как чьи-то крепкие пальцы сжали мое плечо. Через мгновение мы трансгрессировали. Шатер и старуха, лицо которой я почему-то сразу забыла, исчезли, и я оказалась в пустом помещении, обшитом белым кафелем, без окон и мебели. За мной стоял один из Пожирателей смерти. Я чувствовала, как меня начинает потряхивать. Если я хочу убить себя, то действовать надо сейчас, пока мы одни. Я резко обернулась и попыталась схватить руку, которая сжимала палочку, но Пожиратель отпрянул на несколько шагов назад. — Покажись, — прошипела я. Трус в маске не шелохнулся. — Давай — прикончи меня, наконец, ублюдок несчастный! Бок снова сильно закололо, и на этот раз, не выдержав, я с тихим стоном осела на пол. Голова в маске чуть наклонилась, будто с интересом разглядывая мои мучения. — К чему носить маски? Те, кому нечего скрывать, их не носят. Правда в том, что вы не верите в то, что творите, и не верите в своего… в эту безносую мразь… — выпалила я почти без остановок. Мне нужно было нащупать ниточку, нужно было довести его до срыва. Побыстрее бы сдохнуть, только так я смогу защитить Гарри. — Хватит прятаться за маской, трус, убей меня, докажи, что ты — мужчина. Пожиратель не шелохнулся. — Зачем тебе маска? Может, скрываешь свое уродство? А почему ты вообще стал Пожирателем? Мамочка с папочкой недолюбили тебя в детстве? Все еще не двинулся. — Спорим, твоя мамаша была той еще шлюхой? Раздвигала ноги направо и… Да, вот оно. Они делают такое с женщинами, но не выносят оскорблений в адрес матери. Темная фигура в один прыжок сократила расстояние между нами. Он повис надо мной, и я почувствовала, как кончик палочки впился мне в яремную вену. — Давай, — прохрипела я, — иначе я не заткнусь — я знаю все о твоей мамаше. Но Пожиратель медлил. — Может, — я облизнула губы, силясь придумать что-то еще, — может, ты хочешь придушить меня? Я знаю, вы, трусы, только палочкой умеете размахивать. Убей меня голыми руками, давай. Тебе наверняка понравится. Безносой мрази могут служить только конченые психопаты. — Ну-у, — почти жалобно простонала я, изо всех сил вглядываясь в серебряную маску. — Ну же! Задуши меня — представь, как сладко сможешь потом подрочить на это воспоминание. Вас, уродов, такое заводит, я знаю. Маска чуть наклонилась, и Пожиратель вдруг оторвал палочку от моей шеи. Не меняя положения лица, он спрятал палочку в кобуру под мантией, а потом протянул ко мне руку. Ну вот, сработало. Я легонько улыбнулась и прикрыла глаза, ожидая, как обе его руки сомкнутся у меня на шее и все наконец закончится. Рука в перчатке действительно сомкнулась на шее и немного сдавила ее. А потом он медленно расслабил пальцы, погладив мою кожу. Черт! Хватит играть с едой! Просто прикончи меня. Я почувствовала, как вспыхнула от снова поднявшегося гнева, и раскрыла глаза. — Что ж, если мамочка тебя недостаточно мотивировала, я могу рассказать и о твоем папочке. — Но прежде чем я успела продолжить, та же самая рука, что только что трогала мою шею, закрыла мне рот. Я быстро заморгала. — Хватит, — отрезал искаженный маской голос. Я дернулась, желая сбросить руку, но она только крепче сдавила мою челюсть. А потом Пожиратель вдруг нагнулся над самым моим ухом, и я услышала: — Тебе нужно помыться, Грейнджер. Я оцепенела. Худшие подозрения подтвердились — трус в маске знал, кто я. Он намеренно выкупил и притащил меня сюда. Тем временем темная фигура поднялась и направилась в сторону выхода. — Нет, нет, — я замотала головой что есть силы. — Ты меня с кем-то спутал. Я Пенелопа, Пенелопа Кристал. Пожиратель замер и поднял руку, медленно стягивая маску. Первое, что я увидела, — прядь платиновых волос, упавшая на скулу, а потом — серые глаза. — Малфой, — с отчаянием выдохнула я. Все было кончено, если кто и мог подтвердить мою личность, то только он. — Ах ты… Договаривать не было смысла: мой враг скрылся за дверью. Через пару мгновений за спиной воплотилась ванна, наполненная пенной водой. Потом буквально из воздуха появилась одежда и мыльные принадлежности, которые с грохотом опустились на каменный пол. Резь в боку усилилась, и я снова опустилась на пол. Гнев и чувство бессилия волнами растекались по всему телу. Он что, и вправду решил, что меня беспокоит грязная одежда или вонь? Рот растянулся сначала в широкой улыбке, а потом я изо всех сил расхохоталась. Чистокровный чистоплюй. Что? Не можешь меня допрашивать из-за вони? Ну так я не доставлю тебе удовольствия и не смою с себя ни дюйма грязи. Но вдруг внезапное озарение заставило меня разогнуться. Я какое-то время сидела прямо, прикидывая, удачно ли то, что я задумала. А потом вскочила на ноги — это движение далось мне почему-то с трудом — и несколькими неуверенными шагами прошла к ванной. Скинув только обувь, я с осторожностью, боясь расплескать даже каплю, залезла в воду. С минуту я сидела неподвижно. Теплая мыльная вода ощущалась приятно. Она тут же обволокла каждый дюйм моего тела. Интересно, хватит ли мне воли? Должно хватить, Грейнджер! Просто оставайся сосредоточенной и не поддавайся инстинктам. Тебе незачем больше жить. Я закрыла глаза и медленно сползла вниз. Оказавшись полностью в воде, я сильнее слышала неровное биение сердца. Вода попадала в уши и ноздри. Я подавила рефлекторное желание вдохнуть, хоть это было и сложно. Свет, просачивающийся из-под тонкой пленочки закрытых век, постепенно гас. Не думай о боли и дыхании, просто умри. Но этого не случилось. Чьи-то крепкие руки потянули меня наверх, я начала сопротивляться — смерть была так близко, могу поклясться, что ощущала ее дыхание на своем затылке. И все же, несмотря на то, что я, насколько могла, с завязанными руками отчаянно отбивалась от своего спасения, какая-то предательская часть меня была даже рада этому, хотела жить. Вода залила мне уши, и поток ругательств, обрушившийся надо мной, слышался словно через ракушку. Я распахнула глаза как раз в тот момент, когда губы Малфоя прижались к моему рту, и я почувствовала с силой вдуваемый в меня воздух. Я закашлялась, мои слюни и мыльная вода попали ему в рот, и он отпрянул. — Малфой! — завопила я. Медленно приходя в себя и удивляясь, как точно я могу сформулировать мысль, хотя еще секунду назад была на грани смерти, выпалила: — Я, Мерлин подери, не в отключке — мне не нужно делать искусственное дыхание. Он откинул прядь влажных волос на лоб и вытер рукавом рот. — Что ты хотела сделать? — Не твое дело. Тонкая улыбка искривила уголок его рта. — Ошибаешься, — с остервенением прошипел он, — здесь все мое дело. Эта вода была для мытья, а не затем, чтобы ты утопилась. — Что? Мой запах возмущает твой чистокровный нос? Сюрприз, Малфой — мне на это плевать. Его глаза блеснули. — Ты помоешься, Грейнджер. — А иначе? Убьешь меня? Так сделай это. Убей меня, Малфой. Я видела, как он потянулся за палочкой, но вместо того, чтобы направить ее на меня, сделал безмолвный пас вверх, и перед ним материализовалось бархатное черное кресло. — В этот раз придется повозиться, не так ли? — произнес Малфой, усаживаясь в него. Я, не отрываясь, смотрела в серые глаза, сильная дрожь разбила мое тело. Я снова оплошала, снова подвела Гарри. Вся власть сейчас в руках белобрысого хорька. Ему ничего не стоит использовать Империо и заставить меня плясать под его дудку. Но если он думает, что я подыграю ему, то он не угадал. Пока я буду хоть немного владеть собой, я буду бороться. — Смотрю на тебя, — отрывисто начала я, — и вспоминаю, как заехала тебе по роже на третьем курсе. Тебе поэтому нужна палочка? Боишься, что без нее не справишься со мной? А ты поднялся, — кивнула я на офицерские нашивки на черной мантии. — Скольких невинных людей пришлось уничтожить, чтобы их заполучить? Нравится убивать маглов, которые даже не могут защититься? Бледное лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как зажглись огоньки в глубине его зрачков. Я снова била в цель. На минуту повисло молчание. И вдруг, вернув губам ухмылку, он медленно произнес: — Ты трогала себя. — Что?! — выдохнула я. — Краснеешь? Значит, поняла, о чем я. Я видел, как ты трогала себя во сне. Я ожидала каких угодно слов, но не этих. Все остатки моего достоинства вдруг сжались в мелкий комок где-то в животе и тут же распались, словно кубики лего. — Что ты несешь, Малфой? — Да, Грейнджер, видишь ли, в партии на унижение ты вряд ли со мной сравнишься. Что ты там говорила про меня, мою мать, моего отца? Ох, тебе не нужно было втягивать и их. Теперь пеняй на себя. — Ты, — мой голос сорвался на рык, — мне отвратителен. Он чуть наклонил голову. — Да, в этом-то и суть, Грейнджер. Разденешься? Даже грязнокровки не моются в одежде. Я не двинулась. — Что смотришь? — спросил он, чуть задрав голову. — Ты до этого довела. У тебя был шанс сделать все самой, а теперь будешь мыться в моем присутствии. Как же меня раздражала эта самодовольная ухмылка. Целый экспресс бранных слов, которые я бы хотела бросить ему сейчас в рожу, пронесся у меня в сознании. И вдруг меня осенило. — Хорошо, — прошипела я, медленно поднимаясь на ноги, — только развяжи мне руки. Он бросил беглый взгляд на мои наручники и коротко кивнул, наводя на них палочку. Мне хватило всего секунды — к которой я была готова, — чтобы броситься на него. Это было неуклюже. Оба упали. Палочка со звоном шмякнулась о кафельный пол и отлетела в сторону. Я хотела было кинуться за ней, но Малфой грубо меня удержал, повалив на пол. Одной рукой он схватил меня за запястья, а другой с силой вдавил вниз; мне ничего не оставалось, как резко дернуться. Думаю, он не ожидал от меня такой силы, потому что на секунду замешкался, а я этим временем вцепилась зубами в его подбородок. Солоноватый привкус появился у меня на языке. Вот оно, изуродованная шрамами и запертая в клетке львица наконец почувствовала кровь. В тот же момент он с силой оттолкнул меня двумя руками, и я отлетела по скользкой поверхности, чудом ничего не отбив. — Укусила меня, до крови, — яростный рык Малфоя раздался где-то совсем близко. Я приготовилась к удару, но ничего не последовало. Я с некоторым усилием повернула голову — Малфой наклонился, чтобы поднять палочку. Из моей глотки вдруг вырвалось что-то похожее на булькающий смех: — Что, все еще не хочешь меня убить? Давай же, иначе придется возиться со мной вечность. Темная фигура выросла прямо надо мной, и уже через мгновение я услышала шепот: — А я и не против, Грейнджер. Остолбеней. Я пришла в себя уже в ванной. Только сейчас заметила, что от воды идет легкий запах болиголова. Теплая пенная вода не покрывала меня полностью, и я рефлекторно опустилась чуть ниже, чтобы скрыть грудь. — О, теперь ты стесняешься? — Я подняла глаза — та же самодовольная ухмылочка. — Не связал мне руки? — пробормотала я под нос, скорее рассуждая вслух, чем обращаясь к кому-то. — Нет, только ноги. Руки тебе нужны будут, чтобы помыться. Или ты думаешь, что этим тоже займусь я? Я провела ладонью по ключицам, шрамы побелели и стали почти незаметными. Странно, еще вчера днем они выглядели по-другому и немного ныли. — Начинай, Грейнджер, или я подумаю, что ты хочешь, чтобы это сделал я. Я поморщилась и потянулась за губкой. — Хорошая девочка. Мои глаза непроизвольно закатились так сильно, что я почувствовала легкую резь. Я начала отмывать ногти, потом запястья и руку. Мне казалось, что я должна быть очень грязной, но под ногтями было чисто, а пена оставалась кипенно-белой. — Ты грязная девочка, не так ли? — Заткнись, — буркнула я. — Почему? Ты ведь позволяла себе нести всякую чушь. Я молчала. — Твои шрамы… Под ложечкой засосало — Драко Малфой только что раздел меня. Он видел меня полностью голой, прикасался ко мне. — Везде, по всему телу, — продолжал он. — Да, — раздраженно отозвалась я, сильнее вжимая губку в кожу, — такое бывает, если сражаешься с Пожирателями, а не беззащитными маглами. Он игнорировал мой выпад. — Ты прокусила мне подбородок до крови. — Понравилось? Прежде чем ответить, он наклонил голову вниз: — А тебе? — Конечно же нет, Малфой. Твоя кровь отвратительна, как и ты сам. — Постоянно забываю, какая ты дерзкая. Ах да, — тон его голоса изменился, — в этот раз ты сама хочешь умереть. Никогда не выдавай своих желаний врагу, Грейнджер. Они ведь могут придумать кое-что более изощренное, чем смерть. Я повернулась к нему и усмехнулась: — И что же ты можешь для меня придумать, Малфой? Это тебе нужно меня бояться. Помолчав, он бросил: — Посмотрим. — Я все. Подай мне одежду. Его глаза недоверчиво округлились. — Так не пойдет. Потереть шею и руки недостаточно. Ты должна постараться лучше. Если хочешь, я потру тебе спину. Я нахмурилась. Что он задумал? Если бы на месте Малфоя был кто-то другой, я бы даже подумала, что это изощренная игра похоти. Но это был Малфой. Наша ненависть друг к другу всегда была очевидной и чистой, если можно так сказать. Но если он по какой-то больной причине вдруг решил, что я его привлекаю, то нужно этим воспользоваться. Я посмотрела на него и медленно кивнула. Огонек удовлетворения вспыхнул в серых глазах, но он не шелохнулся. — Скажи это. — Хорошо, — более настойчиво повторила я. Только тогда он встал и подошел к ванне практически вплотную. — Заведи руки вперед. — Боишься меня? — не удержалась я от укола. — Нет, Грейнджер, просто не хочу, чтобы ты снова меня намочила. Я вытянула руки перед собой, и он наколдовал путы. Малфой закатал рукава, прежде чем опустить руку в воду в поисках губки, и меня затошнило, когда я увидела немного выцветшую черную метку. Он провел по шее, и я вздрогнула: показалось, что почувствовала, как отвратительная черная змея касается моей кожи. Вот что было по-настоящему грязным. Его руки двигались уверенно и быстро, не задерживаясь ни одного лишнего мгновения. Дойдя почти до копчика, он вдруг выдернул руку и переместил губку мне на плечи, а потом начал тереть обе руки по очереди. — Я уже мыла там, — раздраженно откликнулась я. — А сейчас хочу я. — Что теперь? — мне казалось, что волны агрессии, которую я источала, становились видимыми. — Потрешь мне ноги, бедра или, может, там? — я усилила последнее слово и почувствовала, как его рука замерла над моим плечом. Несколько капель упали с губки и покатились по моей груди. Малфой приблизился, и через мгновение его шепот обжег мне ухо. — Только если ты хочешь. Мое дыхание участилось. Неужели Малфою и правда нужно от меня это? Если это было так, то я должна была этим воспользоваться. Что я, в сущности, теряю? Лишь мое никому не нужное достоинство. Я не смогла помочь ничем ни Рону, ни Гарри, так пусть мое бесполезное тело послужит хоть так. Я медленно поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. Все та же ухмылочка на идеально выточенном бледном лице. Нет, это не может быть правдой. Он наверняка просто играет с добычей. Тем не менее не попробовать было бы еще большей тупостью с моей стороны. Я еле заметно киваю. Его губы расплываются в улыбке чуть сильнее. — Так и думал, что ты та еще шлюшка, Грейнджер. Я вспыхиваю. — Дай только один маленький шанс, и я прикончу тебя. — Хорошо, но не раньше того… как помоешь голову. Он произносит заклинание, и путы на моих руках исчезают. Ярость во мне клокочет и побуждает сейчас же вцепиться в его глотку, но холодный рассудок держит контроль над телом. Ничего не выйдет, Грейнджер. Да и ноги у тебя все равно связаны. Максимум, что тебя ждет, — это новое неуклюжее падение из ванны. Соберись, дурочка, думай лучше. Я тянусь за флакончиком на краю ванной и выдавливаю содержимое на ладонь, а потом начинаю медленно втирать шампунь в голову. Мне казалось, что волосы у меня очень грязные, но шампунь пенится на удивление хорошо. Несмотря на это, я для уверенности намыливаю голову еще несколько раз. Я настолько сосредоточена на процессе, что не замечаю, как его рука снова приближается и касается моей спины. Я вздрагиваю. — Этот шрам не от заклинания, — говорит он, медленно проводя по коже. — Нет, — резко парирую я, — оборотень успел полоснуть. Краем глаза я вижу, как он кивает. Я поливаю себя, смывая остатки пены с головы, и, когда откладываю ковш на край ванны, Малфой хватает меня за запястье, кивком указывая на еще один шрам. — А этот? Прежде чем ответить, я замечаю, что пена отошла от груди и мои соски снова обнажены. Я сдвигаю лопатки, чтобы спрятаться, и язвительно откликаюсь: — Забыл? Это от кинжала. Подарок твоей тетки в твоем же грёбаном поместье. Его глаза задумчиво замирают, мы оба молчим. Но уже спустя мгновенье на лице Малфоя снова появляется усмешка. Он достает губку и вкладывает ее мне в руку. — Теперь там. Я нерешительно замираю, и он сам погружает мою руку под воду. Сначала он трет в районе таза, потом скользит к животу, и наконец у меня перехватывает дыхание, когда он опускает руку между моих ног. Я чувствую губку у самого основания клитора: — Тут ты себя трогала? — спрашивает он, усиливая давление. Мое тело предательски отзывается напряжением. — Да, — сдавленно говорю я. Он кивает. — О ком ты думала? Я снова замираю, сознание наконец снова возвращает себе власть, я с силой отрываю свою руку и отвешиваю Малфою смачную оплеуху. Он немного шатается, но удерживается, чтобы не упасть. Его бровь ошарашенно взлетает вверх. — Ладно, — протягивает он, — это я почти заслужил. И все же… — он снова опускает руку под воду, и я наблюдаю, как метка тонет под слоем пены. Малфою требуется несколько секунд, чтобы нащупать губку. Он медленно проводит ей от коленей до бедер и снова упирается в основание клитора. — Так о ком ты думала? Мои глаза вспыхивают, а челюсти сжимаются. — Тише, Грейнджер. Я ведь могу узнать это сам. Что предпочитаешь? Империо или сыворотку правды? Давай, дурочка, подыграй ему. Что ж. Теперь мое сознание заодно с моим телом. Пару секунд я размышляю, а потом выдаю: — Маклагген. Рука Малфоя замирает, а глаза удивленно округляются. Он чуть опускается ко мне и произносит: — Вранье. Давай же, Грейнджер. Кто в твоих фантазиях? Губка протискивается еще ниже, а его большой палец теперь давит на мой клитор. Я чувствую, как кровь приливает внизу, и от этого у меня немного кружится голова. — Ты ведь не кончила? Правда? Веки предательски закрываются, я упираюсь в скользкое дно ванны обеими руками, мне уже почти все равно, что соски теперь торчат над поверхностью воды. — Скажи, кто? — настаивает Малфой. И я стону имя Рона. — Почему Рон? Я не знаю, содержит ли вопрос ловушку, поэтому говорю правду. — Он был моим первым. Рука Малфоя замирает, несколько мучительных секунд его пальцы, только что так хорошо понимавшие меня, не двигаются. — Хорошо. Не люблю девственниц. Его большой палец снова давит мне на клитор, в то время как указательный медленно скользит внутрь. Я сжимаюсь. — Тебе этого мало, не правда ли? — шепчет он и проталкивает в меня второй палец. Я не успеваю задержать стон, и он срывается с моих губ. Но тут его рука выходит из меня, и мои бедра рефлекторно подаются вперед, пытаясь ее удержать. Я распахиваю глаза. Малфой поднимается и обходит ванну, оказываясь у меня за спиной. Он наклоняется вниз и теперь опускает под воду правую руку. В этот раз он без колебаний вводит в меня пальцы и начинает поглаживать клитор круговыми движениями. Его вторая рука щиплет мой сосок: сначала один, потом второй, и эта боль мне чертовски приятна. Он наклоняется еще ближе и кусает меня в шею так сильно, что я тихонько взвизгиваю. — Это моя месть, — шепчет он, и тонкая кожа на шее покрывается мурашками. — Что Уизли делал с тобой? Он делал тебе так? При упоминании Рона я дергаюсь, но сразу обмякаю, когда оба его пальца начинают монотонно вдалбливаться в меня. — Ты такая набухшая и горячая, — продолжает шептать он. — Кончишь для меня, маленькая грязнокровая шлюшка? Мне не должно это нравиться, не должно возбуждать. Но я возбуждаюсь еще сильнее. — Не могу, — шепчу я в ответ, прижимаясь к его лицу, — я разучилась, у меня не получается. Малфой издает что-то похожее на смешок. Он возвращает вторую руку мне на соски и поочередно сдавливает их. Приятное тепло растекается от этих движений. Наши щеки соприкасаются, и мне кажется, что мои губы пытаются отыскать его. Нет, это уже перебор. Неужели я правда хочу поцеловать гребаного Драко Малфоя? Я резко отворачиваюсь. Мое потрясение настолько сильно, что я теряю контроль, и через мгновение кончаю. Вибрации долгожданного оргазма почти болезненны. Мои бедра крепко сжимаются. Его рука все еще во мне, а большой палец продолжает поглаживать клитор, только медленнее, будто до упора затягивая невидимый болт наслаждения. Он вытаскивает обе руки и произносит заклинание, которое распутывает мои ноги. Я чувствую, как они начинают дрожать. — Заканчивай мытье, — холодно произносит он и скрывается за дверью. Я послушно наклоняюсь к ногам и тщательно мою их губкой, хотя мои ноги тоже оказываются чистыми. Поднимаясь к бедрам, я случайно касаюсь промежности и вздрагиваю от того, какая я там чувствительная. Потом откидываюсь на спинку ванны и закрываю глаза. Я чистая и пахну травами, но ощущаю себя грязнее, чем когда бы то ни было. Малфой возвращается. — Вылезай, одевайся и следуй за мной, — командует он. Я медленно поднимаюсь. Ноги кажутся слабыми. Неужели из-за оргазма? Малфой помогает мне выбраться, и, наступая на плитку, я удивляюсь тому, какая она твердая. Потому что все, что происходит, не должно быть реальным, не может быть реальным. Малфой выходит. Я не нахожу полотенце, поэтому хорошенько отжимаю волосы и натягиваю оставленную мне одежду на влажное тело. Белая ночная сорочка тут же прилипает, обрисовывая мои формы. Я поднимаю еще одну вещь, и это длинный трикотажный кардиган, в который я с удовольствием кутаюсь. От одежды идет легкий запах чистоты и чего-то цветочного. Мне бы продумать план, но я настолько потрясена недавним оргазмом, что никак не могу собраться с мыслями. Я выскальзываю за дверь. Малфой ждет меня в коридоре и мгновение смеряет взглядом с ног до головы. — Не пробуй бежать. Его слова немного приводят меня в себя. Бежать? За кого Малфой меня принимает? Перед тем как попасть в контейнер неделю назад, я одна прибила по меньшей мере чертову дюжину егерей. Я ничего не отвечаю и просто следую за ним. Коридор темный и неестественно длинный, напоминающий коридор Хогвартса или больничный, только с голыми каменными стенами. Мы доходим до столовой с большой входной аркой. Огромный стол накрыт на одного. — Ешь, — говорит Малфой, и я сажусь туда, куда он указывает. Сначала моя рука в нерешительности застывает над связкой черри. Я кладу в рот одну помидорку и вспоминаю, что последний раз ела еще в контейнере — корку засохшего хлеба. Внутри меня образуется что-то наподобие атомной станции, потому что через мгновение я накидываюсь на пищу так, будто от скорости поглощения зависит работа моего внутреннего реактора. Помидоры, кусок авокадо, холодная куриная грудка, приправленная розмарином, — я запихиваю все в рот, почти не жуя. Томатный сок течет по подбородку, и я чувствую, как Малфой неотрывно следует взглядом за моими движениями. Мне все равно. — Ты такая голодная. Я не реагирую, не поднимаю голову и не отрываюсь от еды, хотя отлично понимаю двойной смысл его слов. Когда голод утихает, я вспоминаю о правилах этикета и вытираю рот лежащим справа полотенцем. Вот теперь я готова к противостоянию. Наши с Малфоем глаза встречаются. — Что дальше? — спрашиваю я. — Еще не решил. — По тону его голоса я понимаю, что это правда. Что ж, если это так, то шанс у меня есть. Я вытягиваю руки и, приложив ладонь ко рту, притворно зеваю. — Тогда я хочу спать. Малфой встает и кивком приглашает следовать за ним. Мы снова идем по пустому коридору, но на этот раз сворачиваем к каменной винтовой лестнице, которая ведет в круглую комнату за толстой коричневой дверью. — Тебе тут всего достаточно? — спрашивает Малфой, и прежде чем ответить, я не спеша разглядываю интерьер. Большая и высокая кровать с балдахином, комод с медным умывальником, круглый стол, стул и черное бархатное кресло — такое же осталось в первой комнате. — Есть кое-что еще, — медленно начинаю я, стараясь, чтобы мой тон звучал как можно небрежнее. — Мне нужна расческа и зеркало. Малфой медлит с ответом, но, к моему облегчению, в конечном итоге кивает и исчезает за коричневой дверью. Я подхожу к умывальнику, где лежат щетка и зубная паста, и с большим наслаждением чищу зубы, тщательно проходя по каждому участку рта, и так же тщательно чищу язык. Все как когда-то учили родители. Пришедшее вдруг воспоминание о маме с папой я насильно отталкиваю, словно теннисный мячик, еще больше сосредотачиваясь на движениях щетки. К тому моменту, когда я наклоняюсь, чтобы прополоскать рот, Малфой появляется снова. Он достает из кармана две монетки и кладет их в угол комнаты, а потом наводит палочку. Несколько замысловатых пасов — и вместо одной монетки вырастает увесистый комод с зеркалом, а вторая превращается в щетку для волос. Я облегченно опускаю плечи — зеркало большое, как мне и нужно. Я наклоняюсь, чтобы поднять щетку, и, придвигая стул к комоду, начинаю расчесывать волосы. Они немного спутаны, и мне приходится разделить их на четыре равные прядки, которые я прочесываю одну за одной. В зеркале я вижу, как Малфой прислоняется к стойке кровати и не сводит с меня глаз. Через некоторое время он медленно приближается и забирает расческу: — Что ты делаешь? — недоумеваю я. — У тебя дрожат руки, — говорит он и принимается расчесывать прядь за прядью. Я смотрю на свои пальцы — они и правда чуть заметно трясутся. Странно, я ведь даже не почувствовала этого. — Ты сдашь меня ему? — Решаюсь я прервать молчание. Малфой замирает, глядя на меня в зеркало. — Говорю же, еще не решил. — Разве вам позволено хоть что-то решать? Мне казалось, он крепко держит вас за яйца. Малфой откладывает расческу и, собрав волосы в хвост, чуть тянет мою голову вниз. — Когда же ты успела научиться так грязно ругаться, Грейнджер? Неужели это Уизли сделал тебя такой шлюшкой? Я не сдерживаюсь и, повернувшись, ударяю его кулаком в грудь. — Даже не смей произносить его имя. — Почему? — шепчет он, хватая меня за запястья. — Потому что он мертв? Я пытаюсь вырваться и снова что есть сил кусаю, теперь в район ключицы. Он издает что-то вроде раскатистого рыка и шепчет мне на ухо то, от чего мои глаза округляются: — Продолжай, меня заводит боль, которую ты мне причиняешь. — Я медленно расцепляю зубы — на месте укуса остается красная отметина. — Больной ублюдок, — шепчу я в ответ, пытаясь вырваться. Малфой смотрит мне в глаза и спрашивает: — На что ты готова, Грейнджер, чтобы не попасть к нему? Я чувствую, как нос и щеки покрываются красными пятнами. — Что именно ты хочешь? — Все, что ты можешь мне дать. — Конкретнее, — отвечаю я, не регулируя уровень раздражения в голосе. Малфой отпускает мои руки. — Ложись, — командует он. Ложись, — вторит ему голос разума. Ты ведь уже все решила. Дай ему то, что он хочет, а когда броня ослабнет, соверши задуманное. Тело слушается, оно податливо, когда я, чуть поднимаясь на носочки, забираюсь на кровать и сажусь, свесив ноги. Малфой удовлетворенно кивает. Он раздвигает мне ноги и встает ровно между бедрами, начиная медленно задирать подол сорочки. Почти оголив мои ноги до конца, он вдруг останавливается и переводит на меня взгляд. А через мгновение приближает свое лицо к моему. — Нет, — успеваю я выкрикнуть и отворачиваюсь. — Брось, Грейнджер, я же сказал, что хочу все. И это тоже. Его дыхание обжигает мою скулу, и я поворачиваюсь. Наши губы встречаются. Поцелуй похож на состязание на рапирах: языки сталкиваются так яростно, будто пытаются разрушить друг друга. В этом поцелуе нет ни капли сочувствия. Я задыхаюсь, забывая дышать и чувствуя, как напряжение внизу живота растет, тогда я с силой отталкиваю Малфоя. — Что ты делаешь? — возмущается он, снова приближаясь к моему лицу вплотную. Я тяжело дышу. — Хватит, я больше не хочу. Он резко поднимает оставшуюся на бедрах ткань подола и быстро проводит по моей щелке. — Ох, как ты врешь, Грейнджер. Ты такая мокрая. — Это из-за… это после… — я пытаюсь придумать оправдание, но все слова, слетающие с губ, звучат жалко. Я все еще ощущаю прикосновение его ладони между ног, и одно это воспоминание заставляет меня выгнуться навстречу ему. Он хорошо распознает сигнал и снова припадает к моим губам. Я издаю тихий стон удовлетворения и, больше не в силах сопротивляться, отпускаю контроль и откидываюсь на спину. Малфой не следует за мной, а какое-то время медлит, разглядывая меня между ног. — Все, Грейнджер, — повторяет он. Я на мгновение слепну, когда его язык припадает к моему нутру. Он нисколько не стесняется там, внизу, и я невольно вспоминаю, как жадно я ела сама несколько минут назад. Его большой палец давит на клитор, пока язык проникает в каждую из запретных секций. Я почти кончаю, не веря, что у меня так быстро выходит сделать это снова, но он резко отстраняется. Я приподнимаю голову. Он облизывает влажные губы и грубо бросает мне: — Вставай. Я не успеваю запустить мыслемешалку, как тело будто под непростительным проклятием послушно поднимается. — Теперь на колени. И снова я не успеваю ничего подумать, когда мои ноги сами подкашиваются и буквально падают на мягкий паркет. Он поднимает меня за подбородок большим и указательным пальцами, пока второй рукой расстегивает ремень. Я невольно облизываюсь, когда его член оказывается на уровне моего лица. Он ухмыляется, заметив это, и шепчет: — Какая же ты все-таки шлюшка, Грейнджер. — Заткнись, — цежу я сквозь зубы. Он откидывает прядь платиновых волос с лица, а потом заправляет за ухо мой выбившийся завиток. — Ты делала это для Уизли? Я отвожу глаза и порываюсь встать с колен. — Ну-ну, перестань, — говорит он, опуская мне руку на плечо и удерживая на полу. Он проводит ладонью по моей щеке: — Ты можешь мне сказать после того, что между нами было. Давай. Я несколько мгновений раздумываю, а потом отрицательно мотаю головой. — Ничего… — он гладит меня по волосам. — Я научу. Открой-ка свой ротик. Спрячь зубки, Грейнджер. Я делаю, как он говорит. И сначала аккуратно облизываю самый кончик. Небольшое количество предсемянной жидкости оказывается у меня на языке. Вкус чуть солоноватый, но приятный. Драко Малфой приятный на вкус. Я становлюсь смелее и аккуратно обхватываю основание члена одной рукой. — Вот так, хорошая девочка, — шепчет Малфой, продолжая гладить меня по голове. Я ласкаю головку и прохожусь языком по стволу. — Удели внимание им, — говорит он и кладет мою вторую руку на набухшие яйца. Я начинаю перебирать их пальцами и жмурюсь. Оказывается, это приносит удовольствие. — А теперь потрогай себя между ног. Я отпускаю его яйца, завожу руку вниз и начинаю медленно поглаживать набухший клитор. Моя чувствительность на пределе. Я поднимаю глаза — Малфой смотрит на меня не моргая. Я отрываюсь от его члена и неуверенно шепчу: — Тебе не нравится? Он усмехается, погружая ладонь в мои волосы глубже. — Ты же знаешь, что я люблю пожестче. — Знаю? — переспрашиваю я. И в его глазах мелькает что-то странное, похожее на затаенное ожидание. Откуда мне знать, Малфой? Его взгляд становится серьезным, а на губах появляется знакомая усмешка. — Я покажу, если правда хочешь знать. Он крепко хватает меня за волосы и командует: — Открой рот широко, высунь язык. Я подчиняюсь. Он вводит мне член в рот, и я чувствую, как глубоко он теперь в моей глотке. — Это твой самый потрясающий вид, Грейнджер. Я скучал по тому, как ты смотришься и как хорошо его принимаешь. Что за странный бред он несет? Я не хочу об этом думать. Он делает несколько грубых толчков, а потом резко выходит, чтобы я могла откашляться. Небольшой перерыв — и он снова тянет мои волосы, и я словно дрессированная цирковая собачка раскрываю рот, как только его набухший кончик касается моих губ. Я чувствую, как заведена, и трогаю себя внизу почти беспорядочно. Из глаз текут слезы, когда я в очередной раз задыхаюсь от глубины вторжения. — Подожди, — обрубает он и резко выходит. Я вижу, как его глаза заволакивает похотливая пелена. — Да, вот она — моя маленькая грязнокровая шлюшка, которая может кончить от минета. Но я с тобой еще не закончил. Он очень легко приподнимает меня и усаживает на край комода. — Раздвинь ноги, — командует он, и я подчиняюсь. Меня завораживает эта игра, в которой я не знаю, что он попросит от меня еще. Он отходит на полшага, любуясь моим нутром. — Ты уже такая влажная, такая готовая для меня. Он наклоняется и целует меня сначала в колени, потом поднимается выше, к бедру. Я стону, предвкушая его язык на своем клиторе. Я получаю то, что хочу, и даже больше — когда он мягко прикусывает его. Малфой выпрямляется и аккуратно проводит головкой по моим набухшим губам. Я тихонько рычу от нетерпения и чувствую, как жар его тела усиливается. Он буквально вырывает у меня поцелуй, и, когда я начинаю задыхаться от того, насколько долго наши губы не расцепляются, резко входит в меня. Я обмякаю. Ожидания моего тела, когда я держала его член во рту, не идут ни в какое сравнение с тем, что я ощущаю сейчас, когда он полностью вошел в меня. Его бедра начинают двигаться, резко вдалбливая его корень в мою дырочку. Я чувствую, как яйца бьются о набухшее нутро, и это сводит меня с ума. Мне хочется, чтобы время остановилось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Время. Я резко открываю глаза, в голове скрежещущим эхом раздается скрип стрелки на механическом циферблате. Я оглядываюсь по сторонам. В комнате нет часов. Малфой внимательно следит за моими поисками. — Что ты делаешь? — хрипит он и замедляется. Я перевожу дух, прежде чем ответить. — Мне кажется, я слышу часы. Ерунда, не останавливайся. Но он останавливается. Мгновение смотрит мне в глаза, и я вижу, как там теплится что-то похожее на надежду. — Не останавливайся, — умоляю я. И он сжаливается надо мной и снова продолжает двигаться, постепенно наращивая темп. Когда я кричу и опадаю на его плечо, он только углубляется и, облизнув пальцы, прижимает их к моему клитору. Я начинаю извиваться, словно пойманный в бутылку уж, и кончаю так громко, что мой крик будто бы рикошетит об стены комнаты. — Еще немного, — шепчет он, не останавливаясь, — кончи еще разок для меня. Я мотаю головой, это кажется почти невыполнимым. — Я знаю, что ты можешь, Грейнджер. Постарайся для меня. Я киваю и тут же осознаю, что, если я хочу выполнить задуманное, то лучшего момента не будет. Я нарочно сильно откидываюсь назад, спиной пытаясь раскачать зеркало. Мне удается сделать это не сразу, и, когда я снова ощущаю приближение пика, я кричу громче, так, что мне кажется, что этот крик маскирует звон бьющегося стекла. Малфой как будто бы ничего не замечает, продолжая двигаться и массировать мой клитор. Наконец, он издает рык, и я чувствую, как горячее семя обжигает меня внутри. Я наслаждаюсь последними фрикциями его члена, пока тот медленно обмякает. Малфой выходит из меня и только сейчас, кажется, замечает осколки зеркала на комоде и полу. Он ничего не говорит, зато мягко обнимает меня за талию и переносит на кровать. — Сейчас уберу, — тихо бурчит он, пока я сжимаю продолговатый осколок за спиной. Ну вот и все. Осталось улучить момент. Я прикончу его, а потом убью себя. Одним Пожирателем меньше, как и одной ниточкой к Гарри. Малфой набрасывает рубашку, которую скинул во время минета, и снова надевает штаны. В это время я аккуратно двигаю осколок под подушку. И тут Малфой оборачивается. — Уборка подождет, — говорит он. — Дай мне еще на тебя посмотреть. — После этих слов на его лице горит почти мальчишечий румянец. Он забирается на кровать. В комнате повисает тишина. Странно. Еще несколько минут назад мне казалось, что я отчетливо слышу ход настенных часов, наподобие тех, что висели в больничном крыле Хогвартса. — Так ты отдашь меня ему? — Кому? — хрипло откликается он, заглядывая мне в глаза. — Ему. — Нет, Грейнджер, я никому не отдам тебя. Я молчу какое-то время, пока он гладит мои ключицы. — Если это твой способ узнать, где Гарри, то я не скажу. Он приподнимается на локтях и легонько целует меня в губы. — Скажешь под Империо или сывороткой правды. Я хмурюсь, осторожно нащупывая осколок под подушкой. А Малфой продолжает: — Мне не нужен Гарри Поттер. К тому же, — он усмехается, — скорее всего, твой дружок мертв. Внутри меня все холодеет. — Откуда ты знаешь? Малфой пожимает плечами. О Поттере давно не слышно, поэтому он полагает, что Поттер мертв. — Нет, — я изо всех сил трясу головой. Малфой тем временем соскальзывает с кровати. — Мне нужно отлучиться, — бросает он на ходу и попутно легким движением палочки чинит зеркало. Все осколки на месте, кроме одного продолговатого. Я ежусь, но Малфой, кажется, даже не обращает внимания на пропажу. Его нет какое-то время, и мне трудно понять, сколько именно. Но вот он появляется снова. На нем черная мантия, а в руке маска Пожирателя. — Где ты был? — сдавленно спрашиваю я. — Убил Крэбба. — Что? — у меня перехватывает дыхание. — Ты жалеешь его? — усмехается он, отбрасывая на пол маску и мантию. Я не знаю, что отвечать. — Я убил его, потому что он знал, что я нашел тебя на рынке и привел сюда, в замок Лестрейнджей. Помнишь? Но теперь ты в безопасности. Никто, кроме меня, не знает, где ты. — Но… — я судорожно сглатываю. — Он может почувствовать, что прихвостень умер. Разве он не узнает, кто именно его убил? Малфой пожимает плечами. — Может быть… Как знать? Что, если он уже отправил за мной Пожирателей. — Мы можем сбежать! — Мы? И куда мы подадимся? — Мы найдем Орден. Теперь ты можешь присоединиться. — Не будь наивной, Грейнджер, предателей нигде не жалуют. Я вдруг не могу сдержать порыв и обнимаю его. Осколок, который я все это время сжимала, выскальзывает из моей руки и бесшумно падает на пушистый ковер перед кроватью. Мне кажется, я слышу крики за маленьким витражным окном, которое находится почти под потолком. — Что такое? — спрашивает Малфой, когда я выпрямляюсь. — Я слышу голоса за окном. Он напрягается и тоже вслушивается. — Да, — протягивает он через какое-то время. — Хотел бы я тоже их слышать. Но пока не настанет утро, они не смогут тебя забрать. Хитрая магия. — А что потом? — взволнованно шепчу я. — А потом ночь закончится. — Но что будет с нами, когда ночь закончится? Он притягивает меня к себе, прижимаясь губами к макушке. — Зачем ты вообще появилась в моей жизни, Грейнджер? — шепчет он, и я улавливаю странную смесь горечи и нежности в этих словах. — О чем ты? Ты сам притащил меня сюда, — резко парирую я. — Знаю, — он усмехается, запуская пальцы в завиток у моего уха, и касается моей шеи губами. — Я хочу любить тебя, пока ночь еще длится. Я смотрю в его лицо, и мне кажется, что оно изменилось. Странное ощущение, будто это тот Малфой, которого я знала, и одновременно какой-то другой. В его глазах нет ни капли холодности, только бесконечная нежность. — Просто скажи да, Грейнджер, — настаивает он, гладя мою руку. — Да, — шепчу я. — Да, Драко. Он стонет, слыша, как я произношу его имя, и зарывает голову в подол между моими бедрами. Его ладонь скользит под мою рубаху. — Разве мне не стоит снова принять ванну? — На это у нас нет времени. — Времени никогда не хватает, правда? — говорю я и удивляюсь, не понимая, откуда на моем языке взялась эта фраза. — Правда, — говорит он, улыбаясь. — И вообще мне нравится, когда ты наполнена моей спермой. Я краснею, хотя могла бы уже разучиться за эту ночь. Грязные слова Малфоя возбуждают меня, и я жадно припадаю к его губам. Он припадает к моим, покусывая их, будто медовые соты. — Думаешь, — дразню его я, проводя рукой по ширинке, — у тебя получится еще раз? — Ты хочешь только один раз? — Его пальцы находят мой клитор, и мы какое-то время поглаживаем друг друга. Когда кровь внизу сильно приливает, я торопливо расстегиваю его ширинку и, облизнув пальцы, начинаю поглаживать его член от ствола до самого кончика. — Что ты делаешь со мной, — стонет он, пока его плоть набухает от моих прикосновений. Он вдруг вскакивает и, хватая меня за живот, переворачивает ничком. — Раздвигай, — командует он. От жадной уверенности его тона я начинаю часто дышать. Мои ноги не успевают толком разойтись, как он ложится сверху, грубовато проталкивая член в меня. Мне это нравится. Все внутри разбухло, и я будто один сплошной натянутый нерв. Это ощущается как космос, или как новый пергамент, или как запах моей любимой мятной пасты. Кстати, кажется, на столике была именно она. Я не успеваю удивиться, потому что меня сносит новая волна оргазма. А Малфой тем временем приподнимает мои бедра, встав на колени, и продолжает беспощадно долбить меня снова и снова. Обе его руки лежат теперь на моей груди и треплют соски не слишком грубо, но и не слишком мягко. Идеально, так как мне нравится. Следующий оргазм приходит как лавина, но Малфой все не останавливается. Поэтому я кончаю еще и еще, и еще, как заведенная обезьянка. В какойто момент я настолько обессилена, что падаю на кровать и только тогда чувствую залп горячей спермы у себя внутри. Я блаженно закрываю глаза и успеваю произнести «Драко» в последний раз перед тем, как мои веки тяжелеют, а мир вокруг вдруг словно пазл распадается на мелкие кусочки.