Не такие, как все

***

Из тетради Лиды

> 14 мая 1994

В центре всегда пахнет мокрой одеждой, сигаретами и чем-то кислым, как в подвалах. Тут стены тонкие, а люди — нет. Ночью кто-то кашляет, кто-то матерится во сне, кто-то плачет в туалете. А утром все делают вид, будто ничего не было.

***

Первую ночь я почти не спала. Кровать скрипела при каждом движении, словно возмущалась, что на неё опять положили чужую жизнь. За окном гудели редкие машины, где-то капала вода, а в коридоре всю ночь шаркали тапки дежурной воспитательницы. Руслан уснул быстро. Прижал к груди куртку и отвернулся к стене. Он вообще засыпал как маленький — сразу, будто организм сам выключал его от усталости. Я лежала и смотрела в потолок. На побелке тянулась длинная трещина. Похожая на реку на старой карте. В какой-то момент мне показалось, что она растёт. Утром дверь распахнулась так резко, будто начался пожар. — Подъём! — рявкнула воспитательница. — Семь ноль-ноль! Живо! Кто-то выругался из-под одеяла. Кто-то кинул тапком в стену. Я села, чувствуя во рту мерзкий привкус вчерашних сигарет. Воспитательницу звали Тамара Сергеевна. Высокая, худая, с жёсткой химией на голове и вечно красными глазами. Она курила прямо на лестнице, возле открытого окна, и пахла «Примой» и дешёвым лаком для волос. Но страшной не казалась. Скорее — уставшей. Как человек, который слишком долго смотрит на чужие поломанные жизни. В столовой дали манную кашу. Жидкую настолько, что она расползалась по тарелке, как цемент. — Осторожно, уплывёт, — пробормотал кто-то рядом. Пацаны заржали. Я сидела молча и рассматривала остальных. Девчонка напротив ела руками хлеб, макая его в чай. У парня возле окна был фингал всех оттенков жёлтого и фиолетового. Двое спорили, кто круче — Тупак или Цой, хотя один вообще, кажется, слушал только «Сектор». У многих были взрослые лица. Не по возрасту взрослые. После завтрака меня отвели в группу «Б». Комната встретила запахом табака и сырости. Стены были покрашены зелёной краской — такой красят больницы и подъезды. Краска облезала кусками. На батарее сушились носки. На шкафу стояла банка с окурками. У окна висел плакат: «ТВОЁ БУДУЩЕЕ ЗАВИСИТ ОТ ТЕБЯ» Ниже маркером было дописано: «Если доживёшь». — Новенькая? — спросил длинный парень в спортивке. — Нет, блин, проверка из министерства, — фыркнула девчонка с короткими красными волосами. Кто-то засмеялся. Я уже хотела ответить что-нибудь грубое, но тут с подоконника спрыгнул рыжий парень. Худой. Весь в веснушках. С разбитой губой и таким лицом, будто ему всё здесь давно надоело, но уйти всё равно некуда. — Завалитесь, — сказал он лениво. — А то человек пять минут тут, а вы уже как шакалы. Он посмотрел на меня. Прищурился. — Никита, — сказал он. — Местный артист разговорного жанра. — Лида. — Красивое имя. — Ты всем так говоришь? — Не. Только тем, кто выглядит так, будто сейчас кому-нибудь врежет. Я невольно усмехнулась. И он это заметил сразу.

***

Из тетради Лиды

> Здесь нельзя быть слабым. Но ещё хуже — быть нормальным. Нормальных тут быстро ломают. Поэтому все притворяются кем-то другим.

***

Очень быстро стало понятно, кто в группе какой. Фил был опасным. Не потому что постоянно дрался — хотя дрался он часто, — а потому что никогда не повышал голос. Он разговаривал тихо, щёлкал зажигалкой и смотрел так, будто уже мысленно решал, бить тебя или нет. Лена таскалась за ним хвостом. Красила ресницы даже ночью и мечтала выйти замуж за «нормального бандита». — Чтоб в кожанке был и на девятке, — говорила она. — И чтоб меня любил. — Ага, — отвечала Яна. — И чтоб не убил через месяц. Яна воровала всё подряд. Сигареты. Заколки. Деньги из карманов курток. Потом делала честные глаза и говорила: — Само ко мне липнет. Макс почти не разговаривал. Зато рисовал везде — на стенах, на газетах, на подоконниках. Чаще всего глаза. Огромные, пустые. Его друг Даня раньше занимался футболом. Иногда во сне он дёргал ногой, будто бил по мячу. Гена был тихим и вечно краснел, если к нему обращались. Из-за этого его постоянно подкалывали. А Женька, огромная, шумная и громкая, наоборот, никого не боялась. — Отстаньте от него, уроды, — могла спокойно сказать она пацанам постарше. И те реально отставали. Но самым странным был Никита. Он всё время смеялся. Даже когда курил один у окна. Даже когда приходил с разбитыми костяшками. Даже когда воспитатели грозились отправить его в спецуху. У него была какая-то дурацкая способность делать это место живым. Вечером он изображал директора центра — и вся группа каталась по кроватям от смеха. Потом вдруг замолкал и сидел, уставившись в стену, будто забывал, где находится. Я заметила это на третий день. После ужина старший из группы «Г» толкнул мелкого пацана возле лестницы. Просто так. От скуки. Пацан ударился о батарею и тихо ойкнул. Никита стоял рядом, смеялся над какой-то шуткой Фила. А потом резко перестал. Подошёл к старшему. — Ты чё творишь? — спокойно спросил он. — А тебе чё? Удар был быстрым. Сухим. Без красивых замахов, как в кино. Парень отшатнулся, кровь сразу пошла из носа. В коридоре стало тихо. Даже телевизор в комнате будто притих. — Ещё раз тронешь мелких — урою, — сказал Никита. Спокойно. Так спокойно, что стало страшнее. Позже я узнала, что тот пацан — младший брат Фила. Артём. Тринадцать лет. Слишком худой для своего возраста. Руслан почти сразу начал таскаться за ним. Они сидели на лестнице, рассматривали вкладыши от Turbo и спорили о приставках. — «Сега» круче. — Да ты гонишь, у «Денди» игр больше. — Зато на «Сеге» Mortal Kombat. — И чё? — Да всё! И когда Руслан смеялся рядом с ним, он снова выглядел ребёнком. Не пацаном, который видел, как мать неделями пьёт. Не тем, кто умеет прятать деньги в носке. Просто ребёнком. От этого у меня внутри становилось тяжело.

***

Вечерами центр менялся. Днём здесь всё держалось на расписании, криках и воспитателях. Ночью — на сигаретах и чужих разговорах. Курили в туалете. Пили дешёвый портвейн из пластиковых стаканов. Слушали кассеты. Обсуждали рынок, ментов, драки и то, кто куда сбежит летом. Иногда кто-то плакал. Но тихо. Чтоб никто не услышал. Однажды я сидела на подоконнике в коридоре. За окном моросил дождь. Фонарь мигал жёлтым светом. Фил молча протянул мне сигарету. — Ты слишком домашняя, — сказал он. — Это оскорбление? — Это диагноз. Я закурила и тут же закашлялась. Он усмехнулся. — Ну ты даёшь. — Да пошёл ты. — Уже теплее. Мы сидели молча. Где-то далеко орал телевизор. Из душевой тянуло сыростью. Внизу кто-то ругался матом. — Брат у тебя нормальный, — сказал Фил. — Угу. — Только долго тут таким не останется. Я ничего не ответила. Потому что боялась, что он прав. В этот момент в коридоре появился Никита. — О, романтика на подоконнике. — Иди отсюда, — буркнул Фил. — Не могу. Я душа коллектива. Он сел рядом со мной. Слишком близко. Я чувствовала запах сигарет от его свитера и дешёвого мыла. — Чего смотришь? — спросила я. — Думаю. — Это тебе вредно. Он усмехнулся. Потом вдруг сказал: — Ты здесь всё время как будто готова убежать. — А ты как будто родился в дурдоме. — Не, я просто адаптировался. Фил фыркнул и ушёл курить в туалет. Мы остались вдвоём. Внизу хлопнула дверь. Кто-то засмеялся. Никита вдруг тихо сказал: — Тебе страшно тут? Я хотела соврать. Но почему-то не смогла. — Да. Он кивнул. — Мне тоже было. — А сейчас? Он пожал плечами. — Сейчас уже похер. Но сказал он это так, будто совсем не похер.

***

Из тетради Лиды

> Никита всё время шутит. Даже когда ему больно. Наверное, если он перестанет смеяться, то просто развалится изнутри. Я знаю таких людей. У нас во дворе половина взрослых были такими.

***

Через неделю я уже знала местные правила. Не оставлять сигареты без присмотра. Не спорить с Валентиной из столовой. Не смотреть слишком долго в глаза старшим. И никогда не показывать страх. Страх тут чувствовали мгновенно. Как собаки кровь. В тот вечер кто-то притащил кассетник. Из динамиков хрипел «Сектор Газа». Девчонки красили волосы над раковиной. Пахло ацетоном, потом и табаком. Пацаны играли в карты на сигареты. На секунду всё это стало похоже на обычный лагерь. Только сломанный. Никита сидел на полу и ковырял отвёрткой старый плеер. — Ты умеешь чинить технику? — спросила я. — Не. — Тогда зачем лезешь? — Иногда ей становится страшно, и она начинает работать. Я рассмеялась. Он поднял голову. И посмотрел так внимательно, что мне вдруг стало неловко. А потом дверь распахнулась. На пороге стоял парень из старшей группы. Пьяный. С мутными глазами. — Эй, рыжий, — сказал он. — Выходи. В комнате сразу стало тихо. Никита медленно поднялся. Улыбка исчезла. — Зачем? — Поговорить надо. — Ну говори. Парень подошёл ближе. Я почувствовала, как напряглись остальные. Будто драка была не чем-то неожиданным, а обычной частью вечера. Удар случился резко. Грохот. Мат. Кто-то заорал. Парень врезался в шкаф. Никита ударил снова. Потом уже дрались оба. Жёстко. Без кино. Без правил. С кровью, матом и тяжёлым дыханием. Стулья разлетелись в стороны. Лена визжала. Фил орал: — Хорош! Хорош! Воспитатели прибежали слишком поздно. Как всегда. Позже я стояла возле медкабинета. Никита сидел на кушетке с разбитой скулой. Медсестра мазала его зелёнкой. — Чего смотришь? — спросил он. — Ты псих. — Есть немного. Я протянула ему сигарету. Он усмехнулся. — Ну всё. Теперь точно влюбилась. — Размечтался. — А я люблю мечтать. Он сказал это легко. Но глаза у него были уставшие. Очень взрослые. И почему-то именно в этот момент мне впервые за долгое время стало чуть-чуть не так холодно внутри.

***

Из тетради Лиды

> Здесь все делают вид, что им плевать. Но ночью никто не спит нормально. Кто-то боится родителей. Кто-то — будущего. А кто-то себя. Мне кажется, в этом центре собрали детей, которых взрослые однажды не захотели слушать.