Не такие, как все

***

Из тетради Лиды

> 17 мая 1994

Утром центр похож на вокзал после плохой ночи. Все злые, помятые и делают вид, что им никуда не страшно возвращаться. Особенно те, кому возвращаться некуда.

***

Утро здесь начиналось не с солнца. С солнцем в этом месте вообще были проблемы. Окна выходили во двор, где между серыми корпусами всегда висела какая-то сырая тень, даже если на улице было тепло. Утро начиналось с грохота. Кто-то хлопал дверью. Кто-то кашлял так, будто лёгкие сейчас выпадут на пол. В коридоре орала Тамара Сергеевна: — Подъём! Кто не встал — моет туалеты! Я открыла глаза и сразу почувствовала запах сигарет. Кто-то курил ночью прямо в комнате. На соседней кровати Лена красила ресницы маленьким треснутым зеркальцем. — Ты больная? — пробормотала я. — Семь утра. — А если любовь всей жизни встречу? — В столовке? — Ну мало ли. Она серьёзно пожала плечами. Руслан сидел на полу и завязывал шнурки. Вид у него был сонный и недовольный. — Сегодня каша опять будет? — спросил он. — Конечно, — сказала Лена. — Манная. Центр держится на трёх вещах: манке, криках и куреве. Из коридора донёсся ржач. Потом кто-то заорал: — Платон, убери крысу! — Это не крыса, это мой брат! Снова смех. Я вышла в коридор и почти сразу увидела его. Лысый парень в огромной олимпийке сидел на подоконнике и держал за хвост серую тряпку, изображая живую мышь. Рядом стоял Никита и ржал так, будто ничего смешнее в жизни не видел. — О, новенькая, — сказал лысый, заметив меня. — Ты Лида? — Допустим. — А я Платон. — Тебя правда так зовут? — Не. Егор. Но Егор — это как-то скучно звучит. А Платон — солидно. Почти философ. — Ты на философа не похож. — Это потому что ты меня мало знаешь. Никита слез с подоконника. — Не верь ему. Он один раз книжку прочитал и теперь думает, что интеллигент. — Между прочим, Достоевский. — Комиксы не считаются. Я невольно улыбнулась. Платон оказался точно таким же ненормальным, как Никита. Только если Никита шутил легко, будто между делом, то Платон шутил постоянно. Как радио, которое забыли выключить. Пока мы шли в столовую, он успел рассказать, как однажды сбежал из дома, чтобы стать барабанщиком рок-группы, как украл у соседа гуся и как его чуть не побили на рынке за продажу палёных кассет. Половина явно была враньём. Но рассказывал он красиво. В столовой пахло кашей и мокрой одеждой. Фил сидел возле окна и курил прямо в форточку, пока Валентина из столовой делала вид, что не замечает. Лена тут же уселась рядом с ним. — Доброе утро, солнце, — сказала она. — Не называй меня солнцем. — Почему? — Солнце далеко и всех бесит. Лена счастливо заулыбалась так, будто это был комплимент. Гена сидел отдельно и ковырял вилкой запеканку. Женя что-то громко рассказывала ему, размахивая руками. — А он мне говорит: «Ты как пацан». — И? — А я ему табуреткой по спине. Гена тихо засмеялся. Когда Женя смотрела на него, у неё становилось совсем другое лицо. Мягче. Почти доброе. Я это сразу заметила. После завтрака нас погнали на психологию. Кабинет находился на втором этаже. На двери висела табличка: «ЭДУАРД ВАЛЕНТИНОВИЧ. ПСИХОЛОГ». Платон шепнул мне: — Сейчас будет цирк с конями. — Почему? — Потому что он любит лезть людям в душу. А у нас тут у половины вместо души помойка. В кабинете пахло кофе и мелом. Эдуард Валентинович был худым мужчиной лет сорока с усталым лицом и очками в тонкой оправе. Он не был похож на воспитателей. Не орал. Не строил из себя начальника. Это почему-то настораживало сильнее. — Садитесь в круг, — сказал он спокойно. Подростки застонали, но сели. Возле окна сидела незнакомая девушка. Тёмные волосы, короткая куртка из джинсы, тонкие пальцы в серебряных кольцах. Она жевала жвачку и смотрела на всех так, будто уже давно устала от этой жизни. — Это Влада, — сказал Эдуард Валентинович. — Она с вами уже полгода, но в последнее время редко посещала занятия. Сегодня решила вернуться к цивилизации. — Очень смешно, — буркнула она. Никита наклонился ко мне: — Осторожно. Она может убить взглядом. Влада услышала. — А ты можешь умереть от тупости, рыжий. — Уже умираю. Медленно. Даже она усмехнулась. Эдуард Валентинович сел напротив нас и сцепил руки. — Сегодня без тестов. Просто поговорим. Я хочу, чтобы каждый рассказал, как оказался здесь. — А если не хотим? — спросил Фил. — Тогда молчите. Но иногда человеку полезно произнести это вслух. Наступила тишина. За окном каркнула ворона. Первой заговорила Женя. — Я отчима ножом пырнула. Все подняли головы. Она пожала плечами. — Не насмерть. В плечо. Он мамку бил постоянно. Ну я и… — Страшно было? — тихо спросил психолог. — Не. Жалко, что слабо попала. Гена смотрел в пол. Потом начал говорить так тихо, что сначала никто не понял. — Меня отец выгнал. Сказал, что я бесполезный. Потом я на вокзале жил. Потом с пацанами полезли в ларёк… Он замолчал и покраснел. Женя пихнула его локтем: — Да нормально ты сказал. Лена рассказывала про дом, где мать постоянно водила мужиков. Про то, как она сбежала с каким-то взрослым парнем на юг, а тот бросил её через неделю. Фил молчал долго. Потом сказал: — Мать умерла. Отец сел. И всё. Будто больше ничего объяснять не нужно. Когда очередь дошла до Влады, она усмехнулась. — У меня классика. Мать пьёт, отец ушёл, я воровала. Happy end. — Ты давно здесь? — спросила я. — Полгода. — И как? — Как в тюрьме для несовершеннолетних клоунов. Никита тихо засмеялся. Потом Эдуард Валентинович посмотрел на меня. — Лида? Я сначала хотела соврать. Сказать коротко. Без подробностей. Но почему-то начала говорить по-настоящему. — Мама работает троллейбусисткой. Перед глазами сразу всплыло её лицо. Усталое. С синяками под глазами. Пахнущее табаком и морозом. — Она почти всё время на работе. У неё смены постоянные. Иногда по двенадцать часов. Я сглотнула. — У меня три брата. Платон присвистнул: — Сильная женщина твоя мать. — Заткнись. Он поднял руки: — Молчу. Я продолжила: — Старший брат Петька связался с бандитами. Сначала бегал за ними, сигареты продавал, потом начал возить что-то. Деньги домой приносил. Много. Я вспомнила кожаную куртку Пети. Его разбитые костяшки. Вечно чужих мужиков на кухне. — Мама делала вид, что не замечает. Потому что деньги нужны были. Я посмотрела в окно. — Средний брат Юрка художник. Странный. Всё время рисует. Может неделю не разговаривать, а потом вдруг начать читать стихи посреди кухни. — Псих, короче, — хмыкнул Никита. — Сам ты псих. — Согласен. Несколько человек засмеялись. Я неожиданно расслабилась. Совсем чуть-чуть. — Руслан младший. Он ещё нормальный. Пока. Руслан сидел возле двери и ковырял ногтем парту. — У него друг есть. Лев Штейн. — Еврей? — сразу спросил Платон. — А тебе какая разница? — Да никакой. Просто фамилия красивая. Я пожала плечами. — Он старше нас лет на десять. Торгует китайскими шмотками на рынке. Вечно в малиновом пиджаке ходит и с барсеткой. — Бизнесмен, — уважительно сказал Никита. — Скорее жулик. Эдуард Валентинович внимательно слушал. Не перебивал. И от этого говорить становилось сложнее. — У нас у всех разные отцы. В кабинете стало тихо. — У меня был один. У Пети другой. У Юры третий. У Руслана четвёртый. Я усмехнулась, хотя смешного не было. — Мама говорит, ей просто не везло. — А тебе? — спросил психолог. Я долго молчала. Потом тихо сказала: — Не знаю. Перед глазами всплыл тот вечер. Магазин возле остановки. Холод. Пьяный мужик у кассы. Руслан, который сунул шоколадку под куртку. Охранник. Крики. Драка. Петька потом орал, что мы идиоты. Мама плакала на кухне. — Мы с Русланом подрались с охранником и украли еду, — сказала я наконец. — Немного. — Почему? — спросил Эдуард Валентинович. — Потому что денег не было. Никто не засмеялся. Даже Платон молчал. Только Влада смотрела на меня так, будто понимала слишком хорошо.

***

Из тетради Лиды

> Самое страшное — когда взрослые начинают смотреть на тебя как на проблему. Не как на человека. Как на сломанную вещь, которую проще куда-нибудь убрать.

***

После занятия все резко заговорили, будто тишина их душила. Платон начал изображать психолога: — А теперь расскажи, Егорушка, почему ты украл курицу у соседа? — Потому что общество отвергло меня! Даже Влада рассмеялась. Мы вышли во двор. Небо было серое, влажное. Возле гаражей курили старшие. Никита толкнул меня плечом. — Нормально рассказала. — Спасибо. — Не думал, что ты вообще умеешь говорить дольше двух минут. — А я не думала, что ты умеешь молчать. Он улыбнулся. Потом вдруг стал серьёзным. — Ты за Руслана сильно переживаешь? Я посмотрела на брата. Он сидел на корточках возле Артёма и рассматривал вкладыши Turbo. — Да. — Он мелкий ещё. Выкарабкается. — А мы? Никита сунул руки в карманы. — А мы уже как получится. В этот момент Платон заорал с другого конца двора: — Рыжий! Иди сюда, пока Фил Ленку не съел! Мы обернулись. Лена действительно висела на Филе, а тот с каменным лицом пытался закурить. — Отстань, — буркнул он. — Ты меня не любишь. — Люблю. Просто тихо. — А я громко люблю! Женя рядом заржала так, что согнулась пополам. Гена тоже смеялся. И на секунду всё это стало похоже не на центр для трудных подростков. А просто на компанию уставших детей, которые слишком рано научились жить как взрослые. Вечером отключили горячую воду. Все матерились. Кто-то опять притащил портвейн. Пахло табаком, ацетоном и дешёвым шампунем. Платон сидел на подоконнике и бренчал на расстроенной гитаре три аккорда подряд. Никита лежал на полу и курил в форточку. Я села рядом. — Ты когда-нибудь отсюда сбежишь? — спросила я. — Конечно. — И куда? Он задумался. — На море. — Смешно. — Я серьёзно. Хочу увидеть море. Настоящее. Чтоб большое. Я посмотрела на него. Он говорил это как маленький ребёнок. Без шуток. Без своей привычной кривой улыбки. Просто честно. И от этого у меня внутри вдруг стало больно. Потому что я поняла: здесь почти у всех мечты были очень маленькие. Такие маленькие, что взрослые люди даже не заметили бы их.

***

Из тетради Лиды

> Никита смеётся громче всех. Но иногда смотрит в окно так, будто ждёт кого-то, кто никогда не придёт. Мне кажется, у каждого здесь есть человек, который однажды не пришёл. И после этого всё поехало куда-то не туда.