Оплакивай меня на берегу моря

      Тьма в этой камере была абсолютной — не той, что рождается от отсутствия света, а той, что сама пожирает любой луч, любое тепло. Лишь мерцание кроваво-алых татуировок на правой руке Тэган разгоняло мрак, выхватывая из него углы каменной клетки. В центре, вбитый в пол, торчал штырь, а к нему тянулась цепь — тонкая, выкованная из метеоритного железа, достаточно прочная, чтобы удержать мага, и достаточно длинная, чтобы позволить ему сидеть.       Аанг висел на этой цепи, как сломанная марионетка. Оранжевые одежды, некогда яркие, превратились в грязные лохмотья. Голубые стрелы — символ свободы его народа — потускнели, испещрённые шрамами от ожогов. Он не смотрел на неё. Не говорил. За десять лет он научился ненавидеть её молча.       Тэган стояла в дверях, опираясь на посох. Железная полумаска скрывала шрам, но не могла скрыть лихорадочный блеск единственного зрячего глаза. За её плечом, словно призрак, стоял Созин. Вернее, его труп, который она сожгла сто лет назад, но чей призрак всё ещё нашёптывал ей приказы. Азулон сменил его на троне, а когда Хозяйка Огня сбежала, Озай возжелал заполнить пустоту в своей постели самой Тьмой. Он пытался сделать её новой Урсой. Тэган убила его медленно, с наслаждением, а теперь вся ярость за годы службы этим безумцам, за изнасилованное тело и искалеченную душу выплёскивалась на единственного, кто был чист. — Ты всё ещё светишься, — прошептала она, опускаясь перед ним на корточки. От неё пахло гарью и лавандой — запахом её первого насилия. — Даже здесь. Даже сейчас. Мерцаешь, как проклятый светлячок в банке.       Она протянула руку и коснулась его подбородка, заставляя поднять голову. Его серые глаза, когда-то полные смеха, теперь смотрели с ледяным презрением, которое за десять лет не растопила никакая жестокость. Аанга трясло от ненависти. Его тело покрывали шрамы — её работа, её напоминания о том, кому он принадлежит. Ожоги в форме отпечатков её пальцев на плечах. Тонкие линии от лезвий, которыми она рисовала на его коже, утверждая право собственности. «Ты — мой Свет, — говорила она, когда очередная волна дурмана в её голове сменялась липкой, удушающей нежностью. — Ты нужен мне. Ты не можешь уйти. Ты не можешь погаснуть. Я не позволю».       И в этом была суть её зависимости — яндерской, собственнической, рождённой из боли, которую причинили ей Хозяева Огня. Они забрали у неё всё, они сделали её оружием, пустым сосудом для их похоти и амбиций. Но Аанг… Аанг был Гармонией. Его свет был единственным, что пробивалось сквозь вековую тьму её души. Она ненавидела его за это и боготворила одновременно. Она хотела уничтожить его, чтобы отомстить миру, и хотела запереть его в самой глубокой яме своего существа, чтобы он принадлежал только ей. Её свет. Её добыча. Её жертва. — Убей меня, — прохрипел Аанг. Его голос был сухим, как песок. — Убей, и покончим с этим. Ты всё равно не получишь того, чего хочешь. Я никогда не стану твоим.       Она улыбнулась — жуткой, ласковой улыбкой безумца, гладящего любимую вещь, которую он только что сломал. — Ты уже мой, Светлячок. Уже десять лет, как мой. Просто ты ещё не понял.       Она наклонилась и невесомо поцеловала его в шрам на лбу. Аанг дёрнулся, как от удара током, и сплюнул ей под ноги. Тэган выпрямилась. Улыбка исчезла, сменившись холодной пустотой — той, что пугала больше любой ярости. — Ничего, — сказала она. — У нас есть ещё вечность.       Время в этой камере текло иначе — не днями и ночами, а вспышками боли и промежутками забытья, когда сознание Аанга милосердно отключалось. Он уже не помнил вкуса еды. Не помнил, как выглядит солнечный свет. Единственной константой его существования была она — Тэган, приходящая так же неотвратимо, как прилив, и приносящая с собой боль, за которой следовала извращённая, удушающая ласка.       Он ненавидел её. Ненавидел каждой клеткой своего измученного тела. Ненавидел запах лаванды, который теперь ассоциировался у него только с агонией. Ненавидел её холодные пальцы, которые могли сломать ему кость, а через минуту гладить по щеке с собственнической нежностью. Ненавидел её шёпот, состоящий из двух слоёв: угроз и признаний. «Ты такой красивый, когда страдаешь. Твоя боль — единственное чистое, что осталось в этом мире. И она моя. Только моя. Я никому тебя не отдам. Ни Созину, ни Азулону, ни Озаю. Ты — мой Свет. Мой личный, запертый в клетке Свет. И ты будешь светить для меня вечно».       Она говорила это, перевязывая раны, которые сама же нанесла. Вынимала из его тела осколки камней, которые запустила в него магией, и смазывала порезы какой-то жгучей мазью. Забота, от которой тошнило сильнее, чем от пыток. Аанг пробовал умереть. Он отказывался от воды, пытаясь иссушить себя. Тэган поила его насильно, разжимая челюсти магией. Он пытался разбить голову о каменный пол — она заковала его в камень, оставив лишь лицо открытым. Он пытался воззвать к Раве, к духам, к кому угодно — но связь была заблокирована. Тэган знала, как управляться с Аватаром. Созин научил. — Ты не умрёшь, — сказала она однажды, и в её единственном зрячем глазу промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее страх. — Не смей. Не оставляй меня. Все, к кому я привязывалась, либо умирали, либо предавали. Но ты… ты будешь жить. Ты — исключение. Ты моё. А своё я не отпускаю.       И она снова целовала его — в лоб, в щёку, в искусанные губы, — а Аанг, скованный по рукам и ногам, мог только дёргаться в цепях и рычать, захлёбываясь бессильной яростью. Он представлял, как однажды вырвется. Как его воздух, его родная стихия, разорвёт эту клетку на куски. Как он призовёт все четыре элемента и сотрёт её с лица земли. Как она будет смотреть на него — не с безумной любовью, а со страхом, который он так жаждал увидеть в её глазах. Но пока что ярость была лишь топливом, позволявшим ему не сломаться. Каждый раз, когда Тэган уходила, оставляя его в темноте, он шептал одними губами: «Я выберусь. Я убью тебя. Я выберусь». И это была единственная молитва, которая ещё имела для него значение.       Она часто приходила по вечерам — не для пыток, а для чего-то гораздо более мучительного. Садилась на холодный камень, прислонившись спиной к стене, и властным, не терпящим возражений жестом тянула его цепь на себя. Аанг сопротивлялся — каждый раз, все десять лет, — но ослабленные мышцы предавали его, и через несколько мгновений его голова уже покоилась у неё на коленях. Тэган запускала пальцы в его отросшие, спутанные волосы и начинала расчёсывать их — медленно, почти нежно, причиняя ровно столько боли, сколько нужно, чтобы он помнил, кто здесь хозяин. — Мне снился сон, — произносила она тихо, и её голос, лишённый обычной резкости, становился почти мечтательным. — Мы стояли на вершине горы, и ты держал меня за руку. Не потому что я заставила. Потому что сам хотел. Ты улыбался мне — той самой улыбкой, которую я увидела в Гаолине, когда ты купил мне яблоко в карамели.       Аанг молчал. Он уже давно перестал отвечать — это было бесполезно. Но слушать приходилось. Кляп исчез, когда она поняла, что его крики больше не интересуют её, а вот голос — пусть даже молчащий — нужен. Ей нужно было изливать душу, и она выбрала его. — И ещё, — продолжала она, поглаживая его по голове, как ручного зверя, — там был монах. Очень старый. С голубыми стрелами, как у тебя. Я сама вытащила его из сферы. Он учил меня воздуху — представляешь? Я, Тёмный Аватар, и магия воздуха. Я даже летала. Без посоха. Просто летала, а ты летел рядом. И мы были… счастливы.       Аанг стиснул зубы. Он слышал эти бредни уже десятки раз. О воздушных храмах, которые она якобы восстановила. О детях, которых учила. О женщине по имени Катара, с которой она якобы подружилась. О птице и драконе, танцующих в небе над пещерой. Всё это было ложью, сказкой, которую её больной разум соткал, чтобы заглушить вину за всё, что она совершила. Но хуже всего было то, как она это рассказывала. В такие моменты её голос звучал почти нормально — без безумия, без садистского наслаждения, с какой-то тихой, отчаянной тоской. Словно где-то глубоко внутри неё жила другая Тэган — та, которая могла бы быть счастливой. Это было самым страшным. Чудовище, мучившее его десять лет, носило в себе призрак человека, которым могло бы стать. — Ты думаешь, это просто бред, — сказала она, словно прочитав его мысли. Её пальцы на мгновение замерли. — Ты думаешь, я сумасшедшая. Но я чувствую это, Светлячок. Где-то там, в другой жизни, мы другие. Ты любишь меня. Я не ломаю тебя. Мы строим что-то вместе. И однажды… — она наклонилась и поцеловала его в лоб, — …однажды, может быть, я найду ту жизнь. А пока — у меня есть эта. И в этой жизни ты принадлежишь мне.       Она снова начала расчёсывать его волосы. Аанг закрыл глаза и представил, как однажды его руки сомкнутся на её горле, и этот голос навсегда замолчит.       Она закрыла глаза и начала тихо, хрипло петь. Голос, сорванный годами крика и молчания, звучал надтреснуто, но мелодия была странно знакомой — колыбельная, которую пели матери сыновьям, уходящим на войну.

«Leaves from the vine… Falling so slow…»

      Аанг замер. Он знал эту песню. Её пел дядя Айро в тот день, когда они встретились в Ба-Синг-Се — день памяти его погибшего сына. Откуда Тэган могла её знать? Неужели это тоже часть её бреда? Или… или в её безумных снах действительно было что-то настоящее?

«Little soldier boy… Come marching home…»

      Она пела, и её пальцы всё так же размеренно гладили его по волосам. Голос дрожал, срывался, но она продолжала — упрямо, словно эта песня была единственным, что ещё связывало её с миром, который она разрушила. Аанг слушал, и ненависть в его груди на мгновение уступила место чему-то другому. Не жалости. Не прощению. Но пониманию. Она была сломана. Так же, как и он. Просто каждый из них сломался по-своему.

«Brave soldier boy… Comes marching home.»

      Последние слова затихли в темноте. Тэган открыла глаза — влажные, красные, но сухие. Она посмотрела на него сверху вниз, и в её взгляде больше не было ни безумия, ни собственнической одержимости. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. Та самая, которая поселилась в ней сто лет назад и больше никогда не уходила. — Спи, — прошептала она. — Завтра будет новый день. И ты снова будешь меня ненавидеть. А я… я снова буду пытаться сделать так, чтобы ты остался. Потому что если ты уйдёшь, у меня не останется ничего. Совсем ничего. Ты — мой свет, Светлячок. Мой единственный свет в этой бесконечной тьме. И я не позволю тебе погаснуть. Никогда.       Она убрала его голову со своих колен — бережно, почти благоговейно — и поднялась. Шаги стихли за дверью. Замок щёлкнул. Аанг остался один в темноте, и колыбельная всё ещё звучала в его ушах, смешиваясь с эхом её последних слов. Он закрыл глаза. Завтра он снова будет ненавидеть её. Завтра он снова будет мечтать о побеге. Но сегодня… сегодня он просто лежал на холодном камне и позволял себе помнить, что даже у чудовищ бывают сны о счастье. Даже у таких, как Тэган.

***

      Он ждал этого дня десять лет. Десять лет ненависти, боли и бессильной ярости, спрессованных в каждый удар сердца. И когда дверь камеры открылась, когда Тэган — уже не двенадцатилетняя девочка, а взрослая женщина с усталым лицом и седыми прядями в чёрных волосах — отперла ключом ошейник на его шее, Аанг не сразу понял, что происходит.       Цепь упала на камень с глухим лязгом. Он стоял, пошатываясь, не в силах поверить, что тяжесть, которую он носил треть жизни, исчезла. Тэган молча вложила ему в руку свиток. Её пальцы были холодными, как всегда. — Что это? — его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал чужим даже для него самого. — Карта, — ответила она. — Гора Бай Ху. Там, в духовной сфере, заточён человек по имени Тага. Он — маг воздуха. Последний из древних. Если ты освободишь его, он научит тебя тому, чего не знал даже Гиацо. Твой народ не умер, Аанг. Он просто спит. И ты можешь его разбудить.       Он смотрел на неё, не понимая. В его голове не укладывалось: десять лет она держала его в клетке, мучила, ломала, нашёптывала безумные признания, а теперь… отпускает? Да ещё и даёт ключ к возрождению его народа? — Почему? — только и смог выдавить он.       Тэган грустно улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел лишь в её снах и бредовых рассказах. Улыбкой другой Тэган, из другой жизни, где они якобы были счастливы. — Я никогда не хотела разрушать мир, Светлячок. Я просто не могла его спасти. Но ты… ты можешь.       Она отступила на шаг, развела руки в стороны, открывая себя — безоружную, уязвимую, без маски, без посоха, без защиты. — Ты хочешь убить меня. Я знаю. Десять лет ты мечтал об этом. Я чувствовала твою ненависть каждую секунду. Так сделай это. Я не буду сопротивляться.       Вокруг неё заплясали синие искры — не пламя, просто всполохи магии, которую она всегда сдерживала. Аанг смотрел на неё, и мир рушился. Десять лет он представлял этот момент. Думал, что будет торжествовать. Но теперь, стоя перед ней — сломленной, одинокой, той, кто держала Нацию Огня в ежовых рукавицах, не давая ей рухнуть под натиском других народов, — он не чувствовал ничего, кроме пустоты. — Мои друзья? — спросил он тихо. — Катара? Сокка? Они живы? — Живы, — ответила Тэган. — Я не трогала их. Я не трогала никого, кто был тебе дорог. Они искали тебя все эти годы. Особенно Катара. Она… хорошая. Ты заслуживаешь её.       Аанг сделал шаг. Воздух вокруг его ладоней начал закручиваться в вихри — инстинктивно, как всегда, когда эмоции брали верх. Он поднял руку. Вихрь сжался в лезвие. Тэган закрыла глаза. Её губы беззвучно шевелились — она снова пела ту самую колыбельную, которую напевала ему бессонными ночами. «Leaves from the vine…»       Лезвие ударило. Не в горло. Не в сердце. Оно вонзилось в каменную стену в дюйме от её головы, разбив камень в крошево. Тэган вздрогнула, но не открыла глаз. Аанг опустил руку. Его плечи дрожали. Слёзы — первые за десять лет — потекли по его щекам, оставляя дорожки на грязной коже. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу тебя убить. Но я могу тебя простить. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь. За всё это.       Она открыла глаза. В них стояла та же пустота, что и всегда, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Удивление? Надежда? Трудно было сказать. — Иди, — сказала она. — Освободи Тагу. Научись летать по-настоящему. Возроди свой народ. И однажды… — её голос дрогнул, — …однажды, может быть, ты вернёшься. А я буду ждать. Я всегда ждала. Даже когда ты меня ненавидел.       Аанг взял свиток, развернулся и пошёл прочь из камеры. Он не оборачивался. Но на пороге, уже взявшись за ручку двери, он остановился — всего на мгновение. — Тэган, — сказал он, не поворачивая головы. — В той жизни, о которой ты мечтаешь… мы действительно были счастливы?       Она не ответила. Он и не ждал ответа. Дверь закрылась за ним, и Аанг шагнул в мир, который забыл его, но всё ещё нуждался в нём. А Тэган осталась стоять в пустой камере, прижимая ладонь к губам, и по её щекам впервые за сто лет текли слёзы. Не от боли. От надежды. От того, что она наконец-то сделала что-то правильно. После победы над Озаем и пленением Светлого.

***

Я пыталась...

Я правда пыталась не верить в те сны...

Я правда не хотела вас обманывать!

Но когда вы раскрыли меня и начали ненавидеть, единственного, кого я считала своим лучом света в глубокой тьме, я могла лишь забрать! Себе!

***

      Аанг появился в тот момент, когда битва уже была проиграна — и выиграна одновременно. Мир духов содрогался от отголосков схватки, серая равнина была изрыта глубокими трещинами, из которых сочился чёрный дым. В воздухе пахло озоном, гарью и чем-то ещё — тем самым запахом жасмина и лаванды, который он никогда не мог забыть, как ни старался.       Она стояла на коленях. Её посох, тот самый металлический, с которым она не расставалась сто лет, был сломан пополам. Татуировки на правой руке едва мерцали, словно угасающие угли. И из груди — прямо сквозь доспех, сквозь плоть, сквозь саму душу — торчал обломок костяного копья, которым дух пронзил её насквозь. Вокруг раны пульсировала тьма — не та, знакомая, что всегда жила внутри неё, а чужая, заразная, пожирающая.       Дух — огромный, бесформенный, состоящий из клыков, костяных пластин и слепой ярости — уже растворялся в пустоте за её спиной. Она всё-таки отправила его туда. Из последних сил. Из чистой, незамутнённой злобы, которая всегда была её самым надёжным оружием. — Тэган!       Аанг бросился к ней, даже не думая, что делает. Воздух сам подхватил его, сокращая расстояние, и через несколько мгновений он уже стоял рядом с ней, опускаясь на колени в серую пыль. Его руки потянулись к ране, но Тэган перехватила их — слабо, едва ощутимо. — Не трогай, — прохрипела она. Её голос был таким же сломанным, как и она сама. — Это не физическая рана. Она в душе. Ты не сможешь исцелить её. — Я могу попробовать! — Его голос дрожал. — Рава, она… — Рава не поможет. — Тэган подняла на него глаз — тот самый, чёрный и бездонный, который когда-то смотрел на него с безумной одержимостью, а теперь в нём плескалась только усталость. — Я знаю, о чём говорю. Я сто лет ношу Вату. Я разбираюсь в таких ранах.       Она закашлялась, и изо рта потекла кровь — не алая, а тёмная, почти чёрная, смешанная с той самой чужеродной тьмой. Аанг придержал её за плечи, не давая упасть. Его пальцы дрожали. Он столько раз представлял её смерть — и никогда не думал, что будет чувствовать при этом. — Ты пришёл, — прошептала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Я думала, ты забыл меня. Прошло три года. — Я не забыл, — ответил он, и это была правда. — Я искал тебя. Всё это время. Я просто не мог найти. — Я не хотела, чтобы ты находил. — Она слабо усмехнулась. — Я пряталась. Хорошо пряталась. Даже от духов. Даже от Вату. Но этот урод… — она кивнула в сторону пустоты, где исчез дух, — …почуял слабость. Вату ослаб после того, как я… как я перестала разрушать. Ему нужен хаос. А я давала ему только тишину. И он перестал защищать меня так, как раньше.       Аанг молчал. В его голове проносились образы последних тринадцати лет. Десять лет в клетке. Три года свободы. И теперь — это. Она умирала у него на руках, и он не знал, что чувствует. Ненависть? Жалость? Скорбь? Всё вместе? — Та колыбельная, — вдруг сказал он. — Ты пела её мне. В камере. Каждый вечер. — Ты помнишь? — Тэган подняла бровь. — Я никогда не мог её забыть. Она закрыла глаза, и что-то похожее на улыбку тронуло её губы. — Эту песню пела моя мать. Она пела Кайто, моему брату. Когда он уходил на войну. Я не помню её лица — только голос. И эту песню. Я пела её тебе, потому что… — она запнулась, подбирая слова. — …потому что ты тоже был солдатом. Маленьким солдатом, который не вернулся домой. Из-за меня. Я держала тебя в плену, как война держала Кайто. И я ненавидела себя за это. Каждую ночь. Но я не могла тебя отпустить. Ты был единственным светом.       Аанг смотрел на неё, и что-то внутри него трескалось — не ломалось, а именно трескалось, как лёд на реке весной. — Я простил тебя, — сказал он тихо. — Тогда, три года назад, когда не смог убить. Я простил тебя. Просто… мне нужно было время, чтобы понять это.       Тэган открыла глаза и посмотрела на него. Впервые за сто лет в её взгляде не было ни тьмы, ни безумия, ни собственнической одержимости. Только покой. Только тихое, умиротворённое приятие. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что простил. За то, что пришёл. За то, что был. Даже когда ненавидел. Даже когда хотел убить. Ты был рядом. Этого достаточно.       Её дыхание стало прерывистым. Тьма из раны расползалась по телу, пожирая остатки света. Аанг прижал её ближе, чувствуя, как холод проникает сквозь её доспехи. Он не знал, что делать. Рава внутри него молчала, но её молчание было красноречивее любых слов. Даже она — древний дух света, вечный враг Вату — скорбела. — Не уходи, — прошептал он, и его голос сорвался. — Пожалуйста. Ты нужна этому миру. Ты нужна мне! — Я уже сделала всё, что могла, — ответила она. — Я не смогла спасти тебя, когда Азула ударила тебя молнией — не спрашивай, это было в той, другой жизни, где всё было иначе. Но... Я отдала тебе карту. Я отпустила тебя. Теперь… теперь я могу уйти. — Нет! — крикнул он, и его голос разнёсся над серой равниной. — Ты не можешь! Ты… ты обещала, что будешь ждать! На краю острова, под звёздами! Ты говорила, что мы будем счастливы! В той жизни, в другой — плевать! Пусть в этой! Просто будь! Пожалуйста!       Тэган подняла руку и коснулась его щеки. Прикосновение было слабым, почти невесомым, но Аанг почувствовал его каждой клеткой. — Ты плачешь, — заметила она. — Я никогда не видела, чтобы ты плакал. Даже в камере. Даже когда я ломала тебя. Ты никогда не плакал. — Потому что это не помогло бы, — ответил он. — А сейчас — помогает. Или нет. Но я не могу остановиться. — Глупый Светлячок, — прошептала она. — Глупый, добрый, невозможный Светлячок. Ты всё ещё веришь, что даже такую, как я, можно спасти. — Я знаю, что можно, — твёрдо сказал он. — Потому что я видел это. В твоих снах. В той жизни, где мы держались за руки. Где ты учила меня магии земли. Где ты смеялась над моими падениями. Где мы… где мы были счастливы. Я видел это тоже. Когда ты пела. Когда ты рассказывала. Я думал, что это бред, но теперь… теперь я верю. Это было настоящее. Просто не здесь. Просто не сейчас.       Тэган молчала. Её рука всё ещё лежала на его щеке. Тьма уже добралась до сердца — она чувствовала это. Ещё несколько мгновений, и всё кончится. — Расскажешь мне? — спросила она тихо. — Перед тем, как я уйду. Расскажи, какой была та жизнь. Та, в которой мы были счастливы.       Аанг сглотнул слёзы и начал говорить. О Гаолине, где они встретились на турнире. О яблоке в карамели. О тренировках, где она швыряла в него камни, а он всё никак не мог научиться стоять на месте. О Катаре, которая красила ей волосы. О Сокке, который шутил даже в самые страшные моменты. О катакомбах, где она держала своды, пока он умирал. О Храме Сонам, который она возродила. О детях, которых учила летать. О звёздах, под которыми они сидели вдвоём, и она положила голову ему на колени, и всё было правильно.       Тэган улыбалась. Не безумно, не горько. Спокойно. Счастливо. И когда он закончил, её рука медленно соскользнула с его щеки. Глаза закрылись. Дыхание остановилось. Тьма, пожиравшая её изнутри, вырвалась наружу и рассеялась в воздухе, не причинив ему вреда — словно даже в смерти она защищала его. Аанг остался сидеть на серой равнине мира духов, прижимая к груди бездыханное тело своего самого страшного врага и самого близкого человека. И где-то на границе слышимости, так тихо, что он не был уверен, не чудится ли ему, звучала старая колыбельная. «Leaves from the vine… falling so slow…»       Он закрыл глаза и заплакал.       Он вынес её из мира духов на руках. Она была лёгкой — слишком лёгкой для той, кто держал в страхе целые армии, кто сто лет носила в себе первозданный хаос. Её голова безвольно запрокинулась, длинные чёрные волосы с проседью волочились по серой пыли, а потом — по мокрому песку, когда миры расступились и выпустили их на берег.       Тёмное море лениво лизало скалы, солёный ветер трепал его одежды, но Аанг не чувствовал холода. Он опустился на колени прямо в прибой, уложил её голову на песок и прижал ладонь к груди, туда, где должно было биться сердце.

Тишина.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Ты не можешь. Ты слышишь меня? Ты не можешь просто так уйти. Не после всего. Не сейчас.       Он надавил на грудь, пытаясь запустить сердце. Раз. Другой. Третий. Вода Равы, которую он призвал из самого источника света, заструилась по его пальцам, окутывая её тело сиянием. Оно впитывалось в кожу, в татуировки, в рану, которая всё ещё дымилась чужеродной тьмой, но не находило отклика. Сосуд был пуст. Вату молчал. Тэган ушла. — Пожалуйста, — его голос сорвался на шёпот. — Пожалуйста, вернись. Я только начал тебя понимать. Я только начал прощать. Ты не можешь бросить меня сейчас. Ты обещала ждать. Ты обещала, что мы будем счастливы. Пусть не в той жизни — в этой. Я согласен на эту. Просто вернись.       Море шумело. Ветер выл. Он держал её за руку — ту самую, с алыми татуировками, которые больше не светились, — и ждал чуда. Он ждал его всю ночь. Когда рассвет окрасил воду в бледно-розовый, Аанг всё ещё сидел на берегу, прижимая к себе бездыханное тело. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одни и те же слова — колыбельную, которую она пела ему в камере. Теперь он пел её для неё.       А потом ветер стих. Волны замерли. И на мгновение ему показалось, что он слышит — где-то очень далеко, на границе миров, — тихий, хрипловатый голос, который подхватывает мелодию.

«Brave soldier boy… comes marching home».

      Он открыл глаза. Никого. Только море, скалы и чайки, кричащие над головой. Но её пальцы, которые он сжимал всю ночь, вдруг показались ему чуть менее холодными. Или это просто утреннее солнце согрело их? Аанг не знал. Он поднял её на руки — в последний раз, — и понёс прочь от моря. Туда, где её ждали. Где были Храм, и Тага, и дети, и звёзды, под которыми она когда-то была счастлива. И где теперь она обретёт покой.