Оплакивай меня на берегу моря

      Её сердце не билось. Аанг знал это — чувствовал каждой клеткой, каждой частицей той связи, что когда-то тянулась между ними тонкой, изломанной нитью. Она оборвалась. И теперь в его руках лежало не тело врага и не тело той, кого он когда-то ненавидел. В его руках лежала пустота. — Рава, — прошептал он, прижимая Тэган к груди, вжимая её лицом в свои лохмотья, словно это могло передать ей тепло, которого в ней больше не было. — Рава, пожалуйста. Ты можешь… ты можешь что-то сделать?       Рава молчала. Он чувствовал её внутри — сжавшуюся, скорбящую. Она видела смерть Тёмного Аватара не в первый раз, но эта была другой. В этой не было торжества света над тьмой. Была только боль. «Я могу, Аанг, — голос Равы прозвучал в его сознании тихо, почти невесомо, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Но цена будет высокой. Очень высокой». — Мне плевать, — выдохнул он. — Сколько угодно. Всё, что угодно. Только верни её. «Она больше не сможет быть Тёмным Аватаром. Вату уходит — я поглощу его до следующего цикла. Но это значит… она потеряет всё. Магию. Связь с духами. Ту силу, что носила в себе сто лет. Она станет обычным человеком. Без огня, без земли, без воздуха, без воды. Немой внутри. Пустой». — Я сказал — мне плевать! — Его голос сорвался на хрип, почти на рык. Вихри воздуха взметнулись вокруг него, разгоняя серую пыль мира духов. — Пусть будет немагом. Пусть будет никем. Пусть живёт. Только пусть живёт. Рава, пожалуйста. Я прошу тебя. Не ради неё — ради меня. Я не могу… я не могу снова потерять. Я не могу.       Тишина. И в этой тишине он услышал не вздох — нечто большее. Словно древний дух света, вечный свидетель тысячелетий, наконец сдался. «Держи её крепче, Аанг. Это будет больно. Тебе».       Он не понял, что это значит, пока по его грудной клетке не ударила молния. Не настоящая — внутренняя. Рава потянулась сквозь него, сквозь его душу, сквозь каждую частицу его существа, чтобы достать до Вату — до той первозданной тьмы, что свилась клубком в мёртвом теле Тэган. Аанг закричал. Он никогда не кричал так. Даже в камере, когда Тэган ломала ему пальцы по одному, он молчал. Но сейчас — сейчас его ломали изнутри. Древняя сила, которую он никогда не просил и никогда не мог контролировать полностью, текла через него, ткала невидимые нити между жизнью и смертью, и каждое мгновение этой работы отзывалось в нём вспышкой агонии.       Он не отпускал её. Даже когда слёзы застилали глаза. Даже когда кровь пошла из носа. Даже когда мир вокруг померк и остались только они двое — он, она и та тонкая, почти невидимая нить, за которую Рава тянула Тэган обратно.       А потом всё кончилось.       Аанг рухнул на песок, уже не в силах держать её на руках. Его тело мелко трясло. Из ушей текла кровь. Но где-то под его ладонью, прижатой к её груди, он почувствовал это. Удар. Слабый, неровный, почти неразличимый. И ещё один. И ещё.       Она дышала.       Он не помнил, как вернулся в мир живых. Не помнил, как Тага нашёл их на берегу. Не помнил, как его самого тащили в Храм, как отпаивали водой, как Катара — та самая Катара, которую он обнял впервые за тринадцать лет и плакал у неё на плече, — исцеляла его разорванные каналы. Он помнил только одно: Тэган не просыпалась. Она дышала, но не открывала глаз. Не шевелилась. Не подавала признаков жизни, кроме этого слабого, упрямого дыхания.       Месяцы тянулись, как смола.       Аанг сидел у её постели каждый день. Он рассказывал ей о том, как возрождается народ воздуха — медленно, трудно, но верно. О детях, которые приходят в Храм. О Таге, который, узнав историю их общей — другой, не случившейся — жизни, только покачал головой и сказал: «Духи любят жестокие шутки». Он рассказывал ей о звёздах, о море, о том, как чайки снова начали вить гнёзда на крышах Храма. Он не знал, слышит ли она. Но молчать не мог.       И однажды — в день, когда за окном распустились первые цветы сливы, — она открыла глаза.

***

      Это было похоже на то, как если бы кто-то вытащил её из глубокой, вязкой реки. Тэган не помнила, сколько времени прошло. Не помнила, где она. Не помнила почти ничего, кроме темноты — но та темнота была не страшной. Она была уютной, как одеяло, в которое заворачивают детей. И из этой темноты её вытянул голос. Тихий, надтреснутый, бесконечно усталый. Он говорил о чём-то неважном — о погоде, о птицах, о том, какой дурацкий суп сварил сегодня монах по имени Тага, который, кажется, вообще не умеет готовить. — …и он положил туда перец. Целую горсть перца! Я чуть не задохнулся, честное слово. Ты бы посмеялась, если бы видела. Ты всегда смеялась, когда я…       Голос оборвался. Тэган открыла глаза.       Потолок. Каменный, высокий, с золотыми прожилками — она узнала этот потолок. Храм Сонам. Та самая комната, где она когда-то — в другой жизни, в других снах — сидела с детьми и учила их складывать бумажных журавликов. Её сердце забилось быстрее, если бы вообще могло биться быстрее. Пока что оно просто стучало ровно, тяжело, как кузнечный молот.       Она попыталась приподняться — и мир перевернулся. Голова закружилась так, что звёзды посыпались из глаз. Пальцы, которыми она упёрлась в край кровати, дрожали как осиновые листья. Но Тэган никогда не умела сдаваться. Сто лет привычки брать своё, даже когда тело вопило «нет», не исчезают за несколько месяцев комы. Она сжала зубы, подтянулась — и рухнула.       Лицом вниз. На холодный каменный пол. Больно — но не так, как раньше. Так, как если бы болело всё тело сразу, тупой, ноющей болью, от которой хочется просто лежать и не двигаться.       Она лежала несколько секунд, тяжело дыша, и вдруг заметила его. Зеркало. Старое, в потёртой деревянной раме, стоящее у стены напротив кровати. Кто-то поставил его туда — наверное, чтобы она могла видеть себя, когда проснётся. Тэган медленно, опираясь на дрожащие руки, подняла голову и посмотрела в отражение.       Шрам. Вон тот самый, от левого виска до подбородка, кривой, белый, чудовищный — он был. Она провела по нему пальцами, и привычная, почти ласковая боль отозвалась где-то глубоко внутри. Волосы — длинные, чёрные, с сединой на висках — были. Не сон.       Но татуировки. Те самые, кроваво-алые, что тянулись по правой руке от запястья до плеча, которые она носила так долго, что уже не помнила себя без них, — исчезли. В зеркале на неё смотрела не Тёмный Аватар. На неё смотрела женщина. Усталая, сломленная, с огромными чёрными кругами под глазами, в чужой белой рубахе, которая висела на ней как на вешалке. Но без татуировок.       Тэган замерла.       Воспоминание пришло само собой — не резко, а мягко, как прилив. Она снова была девочкой двенадцати лет, и ей снился странный сон. Сон про храм, про старого монаха с голубыми стрелами, про воздух, который был теплее и вкуснее, чем любой воздух в Нации Огня. И когда она проснулась, на её правой руке цвели алые узоры. Тогда она испугалась. Знала, что Созин убьёт её, если увидит. Знала, что это — знак чего-то большего, чего-то, что не вписывается в её жизнь оружия и грязи. Теперь они исчезли. И она знала почему.       Вату ушёл.       Она больше не была Тёмным Аватаром. Не была магом. Не была ничем. Только женщиной. Просто женщиной, которая прожила сто лет во тьме, а теперь осталась без неё. Как без воздуха. Без воды. Без огня. Без земли. Пустая. Немая внутри.       Тэган не заметила, как из её глаз потекли слёзы. Они падали на каменный пол, на её руки, на белую рубаху — и она не могла их остановить. Не потому что ей было жаль себя. Просто внутри разверзлась такая огромная, бездонная пустота, что слёзы были единственным, что могло её заполнить.       А потом она услышала шаги.       Кто-то шёл по коридору. Тяжело, неторопливо, опираясь на посох. Шаги старого человека — того, кто привык к долгой дороге. Тэган, всё ещё стоя на коленях посреди комнаты, подняла голову. Дверь открылась.       На пороге стоял он.       Мужчина. Крепкий мужчина с длинной тугой косой и бритым затылком. Незнакомец был в оранжевых одеждах, которые были так похожи на те, что когда-то носила она — в другой жизни, в других снах. Голубые стрелы на его лбу и руках потускнели от времени, они были другими, но он всё ещё был тем самым. Тага. Последний древний маг воздуха. Человек, который был сковал в сфере и отмечен на древней карте. Той самой, что отдала. Человек, который в этой жизни никогда не видел её.       Он замер на пороге, глядя на неё. В его глазах не было ни страха, ни ненависти, ни узнавания. Только удивление. И настороженность. — Ты проснулась, — сказал он. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — такой голос бывает у тех, кто много лет учил детей летать.       Тэган смотрела на него, и внутри неё что-то треснуло. Не сердце — нет, сердце билось ровно. Что-то другое. Та перегородка, которую она выстроила ещё в детстве, когда Созин впервые ударил её. Та стена, за которой она прятала всё, что не могла показать миру. Стена рухнула.       Она вскочила — нет, не вскочила, она попыталась вскочить, но ноги подкосились, и она снова полетела вперёд, на этот раз не в пол, а прямо на Тагу. Её руки вцепились в его оранжевые одежды с такой силой, словно она тонула, а он был единственным плотом. Её плечи мелко, неудержимо задрожали. И она заплакала. Не так, как плачут взрослые женщины, сдерживаясь и вытирая слёзы. А так, как плачут дети. Навзрыд. Беспомощно. Громко, почти по-звериному, уткнувшись лицом в его грудь и не в силах вымолвить ни слова.       Тага не отстранился. Монах, видевший сотни учеников, сотни слёз, сотни разных болей, просто стоял и ждал. Его рука легла на её макушку — легонько, невесомо, как лапа уставшей птицы. — Ну, — сказал он тихо. — Ну, девочка. Выплачься. Я подожду.       Тэган плакала долго. Может быть, минуту. Может быть, час. Она не знала. Она не знала вообще ничего — где она, сколько времени прошло, почему она всё ещё жива, почему её татуировки исчезли, почему в этом человеке, который в этой жизни не должен был знать её, было столько тепла. Она не знала. Она просто плакала.       Когда слёзы кончились, она отстранилась — медленно, неохотно, — и посмотрела на него снизу вверх. Глаза красные, опухшие, лицо мокрое. Тага смотрел на неё спокойно, без осуждения, и в этом взгляде было что-то, от чего хотелось плакать снова. — Ты кто? — прошептала она, хотя знала ответ. Знала в той, другой жизни, которую прожила во сне. Знала из рассказов, которые сама же когда-то придумала, сидя в камере рядом с Аангом. Знала. Но ей нужно было услышать это сейчас. Здесь. В этой жизни.       Тага улыбнулся — грустно, по-отечески. — Меня зовут Тага, — сказал он. — И я очень давно ждал, когда ты проснёшься. Аанг говорил, что ты придёшь в себя. Я не очень верил, но он… он никогда не ошибается в людях. Почти никогда. — Где он? — выдохнула Тэган. — Ушёл. Несколько часов назад. Сказал, что ему нужно помедитировать. Но он вернётся. Он всегда возвращается.       Тэган опустила голову. Её пальцы всё ещё сжимали его одежду, и она не могла заставить себя разжать их. Внутри было пусто. Так пусто, что казалось — если она отпустит эту ткань, то просто рассыплется, исчезнет, как исчезли её татуировки. — Я не маг, — сказала она тихо, скорее ему, скорее себе. — Вообще. Никакой. Пустая. Я чувствую это. Внутри — ничего. Только тишина.       Тага помолчал. — Знаешь, — сказал он наконец. — Магия воздуха — это не про то, чтобы летать. И не про то, чтобы управлять ветром. Магия воздуха — это про пустоту. Про то, что остаётся, когда уходит всё остальное. Твоя пустота — это не слабость, девочка. Это начало. Если ты, конечно, захочешь его.       Она подняла на него глаза. В них больше не было слёз. Только изумление. И где-то глубоко-глубоко — крошечный, почти незаметный огонёк. Не магии. Надежды. — Я не знаю, как это — быть немагом, — прошептала она. — А я не знаю, как это — быть Тёмным Аватаром, — ответил Тага. — Но мы оба можем научиться. Друг у друга.       Он протянул ей руку. И Тэган, всё ещё дрожа, всё ещё не веря, что это по-настоящему, взяла её.       За окном распустились первые цветы сливы. Где-то в горах, на вершине, окутанной ветрами, Аанг открыл глаза и улыбнулся. Он знал. Он всегда знал.

***

      Память уходила, как песок сквозь пальцы.       Тэган поняла это не сразу. Сначала ей казалось, что всё просто — она проснулась, она дышит, она жива. Но когда Тага спросил, сколько ей лет, она открыла рот — и не смогла ответить. Сто? Сто пять? Девяносто? Она знала, что жила долго. Значительно дольше, чем положено человеку. Но цифры расплывались, превращаясь в бесформенное пятно, за которым не было ничего, кроме темноты и лавандового запаха. — Ничего страшного, — мягко сказал Тага, заметив её растерянность. — Вспомнится. Не всё сразу.       Но Тэган знала, что не вспомнится. Она чувствовала это — огромные дыры в собственном прошлом, зияющие провалы, где когда-то были лица, имена, события. Она помнила Созина — его холодные, властные руки. Помнила Озая — его липкий, масляный голос, от которого до сих пор хотелось блевать. Помнила камеру, цепь, Аанга с потухшими стрелами на лбу. Помнила, как пела ему колыбельную.       Но она не помнила своего отца. Не помнила, где родилась. Не помнила, как впервые использовала магию. Не помнила момента, когда Вату завладел ею, — только смутное ощущение, что это было похоже на утопление. Ты погружаешься всё глубже и глубже, и когда кажется, что лёгкие вот-вот разорвутся, вдруг понимаешь: дышать больше не нужно. Тьма стала твоим воздухом.       Возможно, это сделали татуировки. Или сама тьма, уходя, забрала с собой слишком многое. Или тело, пролежавшее месяцы на грани смерти, просто решило, что ему не нужны воспоминания, которые приносят только боль.       Да и было ли это так важно сейчас?       Тэган оперлась на Тагу — тяжёлая, неуклюжая, дрожащая — и сделала первый шаг. Пол под ногами был холодным, ноги почти не слушались, мышцы превратились в вату, которую сто лет никто не использовал. Тага шёл медленно, чувствуя её ритм, подстраиваясь под каждое её нетвёрдое движение. Он не торопил. Не подбадривал бодрыми фразами вроде «ещё немного» или «ты справишься». Он просто был рядом — молчаливый, устойчивый, как древняя скала.       Коридор казался бесконечным. Своды потолка терялись где-то в вышине, воздух пах ладаном и сушёными травами — запахами, которые она не помнила, но которые почему-то успокаивали. Каменные стены хранили тепло прошедшего дня, и Тэган, сама не замечая того, всё сильнее прижималась к этому теплу, как цветок к солнцу. — Осторожно, ступенька, — предупредил Тага.       Тэган споткнулась, едва не полетев вперёд, но смасткр воздуха ловко подхватил её под локоть. Она выдохнула сквозь зубы — не от боли, от досады. Сто лет она была оружием. Сто лет она внушала ужас целым армиям. А теперь не могла переступить через каменный порог без чужой помощи. — Злишься, — заметил Тага. — Не злюсь. — Злишься. И правильно. Злость — хорошее топливо.       Она хотела огрызнуться что-то вроде «я не нуждаюсь в твоих монашеских наставлениях», но в голове вдруг всплыло чужое, не её воспоминание: тот самый голос, сорванный годами крика, поющий «Leaves from the vine». Не ее голос - не этой жизни.       Тэган промолчала.       Столовая оказалась большой комнатой с низким потолком, простыми деревянными столами и скамьями, обструганными так гладко, что на них было приятно сидеть. В углу пылал очаг, над которым висел огромный котёл. Пахло кашей — рисовой, с мёдом и щепоткой корицы. Запах ударил в нос так сильно, что у Тэган закружилась голова. Или это не из-за запаха. Она уже не разбиралась.       Тага усадил её за стол — медленно, поддерживая за плечи, пока она не нашла равновесие. Перед ней поставили миску с кашей. Деревянную ложку. — Ешь, — сказал Тага. — Не торопись.       Тэган взяла ложку. Рука дрожала так сильно, что каша падала обратно в миску, не долетая до рта. Она попробовала снова. И снова. И снова. Зубы стучали о край ложки. Каша была тёплой, сладковатой, но во рту она превращалась в безвкусную массу, которую приходилось проглатывать через силу — каждый глоток как маленькая битва.       Тага не смотрел на неё. Он сидел рядом, неторопливо ел свою порцию и смотрел куда-то в окно, на горы. Это помогало. Взгляд, полный жалости или тревоги, она бы не вынесла. Но спокойное присутствие — его ровное дыхание, мерный звук ложки о дерево — действовало лучше любых слов.       Она осилила половину. Рука почти перестала дрожать. Тэган уже поверила, что это маленькое чудо — просто сидеть и есть кашу, как обычный человек, — возможно, и всё получится.       А потом в столовую вбежали они.       Дети.       Их было пятеро — от силы шестеро, от четырёх до десяти лет, все в оранжевых одеждах, все с бритой головой или собранными в пучки волосами, все с горящими глазами, в которых читалось одно: любопытство. Они остановились на пороге, заметив незнакомку, и на мгновение повисла тишина — та самая, быстрая, как вспышка, когда хищник и жертва замечают друг друга.       Тэган смотрела на них. И мир внутри неё рухнул.       Не потому что они были страшными. Не потому что она боялась детей — нет, в тех, выдуманных снах, она сама учила их летать, раскладывала с ними бумажных журавликов, лечила разбитые коленки после неудачных приземлений. Но это были не те дети. Это были настоящие. Живые. И они смотрели на неё — на чужую женщину с изуродованным лицом, седыми прядями в чёрных волосах и глазами, в которых сто лет жила только тьма.       Её глаз — единственный зрячий — распахнулся так широко, что, казалось, вот-вот вывалится из орбиты. Ложка выпала из онемевших пальцев и с глухим стуком ударилась о край миски. Тарелка с кашей накренилась, сползла, упала на пол и разбилась, разбрызгивая вязкую кашу по камням.       Грохот разнёсся по столовой, ударив по ушам как выстрел.       Дети вздрогнули. Самая маленькая — девочка с огромными карими глазами — попятилась и спряталась за спину мальчика постарше. Другие замерли, не зная, что делать.       Тэган тоже замерла.       Её дыхание перехватило. Сердце, которое только что билось ровно, вдруг сорвалось в галоп — тук-тук-тук-тук, слишком быстро, слишком громко. Она смотрела на детей, и в голове проносились обрывки — не воспоминания, нет, просто образы, вспышки, выхваченные из темноты: кровь. Крики. Дети в Нации Огня, которых она не спасла. Дети, которых Созин заставлял смотреть, как казнят их родителей. Дети, которых она сама — она, своими руками — отводила в камеры, потому что приказ есть приказ. Потому что если она ослушается, они умрут ещё больнее. Потому что в мире, который выковали Хозяева Огня, не было правильных выборов. Были только решения, после которых ты ненавидишь себя чуть меньше или чуть больше.       Она не помнила их лиц. Она не помнила имён. Но отчётливо помнила этот запах — детский страх, сладковато-кислый, как прокисшее молоко. И сейчас, спустя сто лет, когда перед ней стояли просто любопытные дети в оранжевых одеждах, её тело вспомнило за них.       Тэган дёрнулась назад так резко, что скамья под ней заскрипела. Вскочить она не могла — ноги не держали, — но попытка была отчаянной, почти животной. Её руки вцепились в край стола, побелевшие костяшки выступили наружу. Она смотрела на детей так, будто они были армией, идущей на неё с мечами.       Тага положил свою ладонь поверх её дрожащей руки. — Тэган, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Это ученики. Они не причинят тебе вреда.       Она не слышала. Или слышала, но не понимала. Её грудь тяжело вздымалась, ноздри раздувались — она пыталась вдохнуть, но воздуха не хватало. Казалось, кто-то сжал её горло невидимой рукой. Те же самые дети, которые замерли на пороге, теперь смотрели на неё с растущей тревогой. Самый старший — мальчик лет десяти — сделал шаг вперёд, нахмурившись. — Господин Тага, — спросил он. — Что с ней?       Тэган услышала этот голос. Детский, звонкий, ещё не сломавшийся. И в ответ на него её тело выдало реакцию, которую она не контролировала: она зажмурилась. Сильно, до искр под веками. И вцепилась в руку Таги так, что ногти впились в его старческую кожу. — Дети, — голос Таги был спокойным, но в нём чувствовалась сталь, не допускающая возражений. — Выйдите. Я позову вас позже.       Девочка, прятавшаяся за спиной мальчика, пискнула что-то неразборчивое. Мальчик положил руку ей на плечо, развернулся и повёл остальных за собой. Дети вышли — не сразу, с оглядыванием, шёпотом переговариваясь, но вышли. Дверь за ними закрылась.       В столовой стало тихо. Слышно было только тяжёлое, рваное дыхание Тэган и тихое потрескивание дров в очаге. — Открой глаза, — сказал Тага. Она не открыла. — Тэган. Они ушли. Ты в безопасности. — Я не… — её голос сел, превратившись в хрип. — Я не боюсь их. Я боюсь себя. Сто лет. Я делала это сто лет. Я убивала, Тага. Я сжигала. Я приводила детей к Созину, а он… — она запнулась, сглотнула, и её лицо исказилось. — Я не помню их лиц. Но я помню, как они кричали. Я помню этот звук. И когда я смотрю на этих детей… я слышу его снова.       Она открыла глаза. В единственном зрячем глазу стояли слёзы — но не текли. Застряли где-то на полпути, как и всё в ней сейчас. — Я чудовище, Тага. Сто лет я была чудовищем. А теперь меня лишили магии, лишили тьмы, лишили всего, чем я была, — и оставили просто чудовищем. Без силы. Без оружия. Без оправдания.       Тага молчал долго. Так долго, что Тэган уже подумала — он не ответит. А потом он убрал руку с её ладони, взял с пола осколки разбитой тарелки и аккуратно сложил их на стол. — Знаешь, — сказал он, не глядя на неё. — Когда я был молодым — очень молодым, почти таким же юным, как тот мальчик, который только что вышел, — я убил человека. Впервые. Мы защищали храм от варваров из племён Песка. Я хотел защититься, но не рассчитал силу воздушного броска. Он упал со стены. И я смотрел, как он летит. Как он кричит. Как он разбивается. Я никогда не забуду этот звук. Я слышал его семьдесят лет. Я слышу его до сих пор.       Тэган смотрела на него, не дыша. — Я не говорю, что мы одинаковы, — продолжил Тага. — Я не убивал детей. Я не держал никого в плену десять лет. Я не был Тёмным Аватаром. Но я знаю, каково это — когда твои руки в крови, и ты не можешь их отмыть. Никакой водой. Никакой магией. Только время. И выбор. — Какой выбор? — прошептала она. — Стать кем-то другим. Не забыть то, что было, — нет, это невозможно. Но перестать быть только этим. Ты была чудовищем, Тэган. Это правда. Но ты была ещё и женщиной, которая пела колыбельную своему пленнику. И женщиной, которая отпустила его, когда могла убить. И женщиной, которая заслонила собой мир духов от древнего зла, хотя могла просто сбежать. В тебе есть не только тьма. И теперь, когда тьмы не стало… может быть, ты наконец увидишь остальное.       Она молчала. В очаге треснуло полено, выбросив сноп искр. — Я не знаю, как, — сказала она наконец. — Никто не знает, — ответил Тага. — Но мы учимся. Понемногу. День за днём. И сегодня ты уже сделала один шаг — ты встала с постели. И съела половину каши. И не ударила ни одного ребёнка, хотя была напугана. Это уже что-то.       Он поднялся из-за стола, взял метлу, стоящую в углу, и начал сметать осколки. — А завтра мы попробуем снова. И послезавтра. И через месяц. У нас много времени. У тебя теперь есть время.       Тэган смотрела, как он метёт пол — медленно, обстоятельно, морщась от боли в спине, — и вдруг поняла, что внутри неё больше нет той чудовищной, всепоглощающей пустоты. Вместо неё была тишина. И в этой тишине, где-то очень глубоко, бился крошечный, едва слышный звук. То ли сердце. То ли надежда.       А может, и то, и другое. — Тага, — позвала она. Он обернулся. — Спасибо.       Старый монах кивнул — без лишних слов, без пафоса — и продолжил мести. А Тэган сидела, сжимая край стола, и смотрела в закрытую дверь, за которой остались дети. Ей было страшно. Ей было больно. Ей хотелось провалиться сквозь землю или снова заснуть на несколько месяцев, чтобы не чувствовать всего этого.       Но она не провалилась. И не заснула. Потому что где-то в горах, на вершине, окутанной ветрами, Аанг всё ещё медитировал. Потому что Тага всё ещё мёл пол. Потому что завтра она попробует снова. И послезавтра. И через месяц.       И потому что сейчас — впервые за сто лет — тьма внутри неё молчала. По-настоящему. И это была самая страшная и самая прекрасная тишина, которую она когда-либо слышала.

***

      Ночь пришла тяжело, как похоронный колокол.       Тэган лежала на спине, уставившись в тёмный потолок, и не могла пошевелиться. Не потому что не хотела — потому что тело отказывалось подчиняться. Оно превратилось в чужеродный тяжёлый мешок, набитый камнями и гнилыми нитями, которые когда-то были мышцами. Каждая попытка повернуться, приподняться, даже просто согнуть палец отзывалась тупой, ноющей болью, которая расползалась из глубин, как масло по воде.       Она лежала и слушала себя.       Внутри было пусто. Не та пустота, которая пришла вместе с пробуждением — зияющая, вопиющая, требующая заполнения. Нет. Другая. Более глубокая. Телесная.       Тэган попробовала приподнять правую руку. Рука приподнялась — сантиметров на десять, не больше, и тут же упала обратно на постель, как мёртвая. Мышцы взвыли. Она закусила губу, чтобы не застонать. Нечего тут стонать. Сто лет она не плакала от боли. Неужели сейчас размазней станет?       Она попробовала снова. Левую ногу. Мысленно дала команду — «поднимись». И ничего не произошло. Нога лежала, безвольная и чужая, как будто принадлежала кому-то другому. Тэган сосредоточилась. Ещё раз. Представила, как мышцы сокращаются, как сухожилия натягиваются, как колено сгибается. Ничего. Только слабое, едва уловимое дрожание где-то глубоко внутри бедра. — Ну давай же, — прошептала она в темноту. — Давай. Ты же можешь. Ты всегда могла.       Нога дёрнулась. Не поднялась — просто дёрнулась, как лапка дохлого жука, по которой пропустили ток. И замерла.       Тэган закрыла глаза. В груди что-то закипало — не гнев, нет, гнев был слишком ярким для этого чувства. Тоска. Тягучая, безысходная, как смола. Она, Тёмный Аватар, державшая в страхе целые армии, укрощавшая духов, сжигавшая города одним взмахом руки, — сейчас не могла пошевелить ногой. Она лежала на чужой постели, в чужом храме, в чужой жизни, и даже крикнуть не могла, потому что голосовые связки тоже атрофировались. То, что она принимала за хрипоту днём, оказалось банальной слабостью мышц, которые сто лет — нет, месяцы бездействия — рассосались почти в ноль. «Ну и кто ты теперь?» — спросила она себя. И не нашла ответа.       Она попробовала сесть. Облокотиться на локти, напрячь пресс, оторвать спину от постели. Получилось. На несколько секунд. Она даже почувствовала что-то похожее на гордость — вот, я могу! — а потом руки подкосились, и она рухнула обратно, ударившись затылком о подушку.       Боль вспыхнула и тут же погасла.       Это было хуже всего. Не сама боль — она умела с ней жить. А то, что после каждой вспышки наступала тишина. Тело не кричало, не требовало лечения, не напоминало о себе гневными сигналами. Оно просто… сдавалось. Тихо. Безропотно. Как старая лошадь, которую оставили умирать в поле.       Тэган лежала, слушая собственное дыхание — хриплое, поверхностное, и думала о том, что ещё несколько месяцев назад она могла горы сворачивать. Буквально. Магия земли была её коронной стихией — не той, которую она использовала чаще всего, но той, которую любила больше других. Земля была честной. Не хитрила, не обманывала, не шептала ласковые слова перед ударом в спину. Земля просто была. Тяжёлая. Твёрдая. Надёжная.       Теперь она не чувствовала и камня. Ни под собой — постель была мягкой, перина прогибалась под тяжестью тела, — ни вокруг. Ничего. Пол под кроватью был каменным — она знала это, видела днём, — но сейчас, когда она прислушивалась к своим ощущениям, там была только пустота. Тишина. Смерть её стихий.       И тут мышцы свело.       Это началось внезапно — без предупреждения, без той ноющей прелюдии, которая обычно бывает перед судорогой. Просто в один момент левая икра превратилась в камень. Настоящий, твёрдый, негнущийся камень, который сжался сам в себе, раздирая мышечные волокна изнутри.       Тэган не закричала. Она забыла, как это делается.       Вместо этого она сжала зубы — так сильно, что во рту стало солёно, — и вцепилась руками в ногу. Пальцы, ещё недавно безвольные, вдруг обрели силу отчаяния. Она впилась ногтями в собственную плоть, пытаясь размять, разорвать, остановить эту чудовищную, невыносимую боль, которая шла не снаружи — изнутри, из самой глубины атрофированной мышцы, взбунтовавшейся против бездействия. — А-а-а-а, — вырвалось у неё. Не крик. Скорее скулёж. Тот самый звук, который издают раненые звери, когда лижут свои раны и понимают, что зализать не получится.       Нога не отпускала. Судорога перекинулась на бедро — мышцы скрутило узлом, и Тэган выгнулась на постели, как на дыбе. Её единственный зрячий глаз широко распахнулся, в темноте он казался чёрной бездонной дырой. На лбу выступила испарина. Зубы скрежетали. — Пожалуйста, — прошептала она. Сама не зная, к кому обращается. К телу, которое предавало её. К духам, которые наверняка смотрели и смеялись. К Аангу, который был где-то далеко в горах. — Пожалуйста, прекрати. Просто прекрати.       Судорога отпустила так же внезапно, как и началась. Мышцы обмякли, превратившись в тряпки, и Тэган рухнула обратно на постель, тяжело дыша, вся мокрая, с разбитыми в кровь губами и следами собственных ногтей на икре.       Она лежала и смотрела в потолок.       И вдруг её тело задрожало.       Не от холода — в комнате было тепло. Не от страха — она не боялась темноты, она сама была тьмой слишком долго. Это была дрожь отчаяния. Мелкая, неудержимая, которая начиналась где-то в груди и расходилась волнами по всему телу, заставляя зубы стучать, а пальцы — бессмысленно скрести простыню.       Она задрожала — и не могла остановиться.       Потому что сейчас, в этой ночной тишине, когда никто не видел, Тэган наконец позволила себе признать то, от чего бежала весь день. Она была слаба. Не просто физически — нет, с этим можно справиться, мышцы нарастить, тело восстановить, она не в первый раз. А слаба по-настоящему. Пуста. Бесполезна. Она, которая всю свою жизнь была оружием — сначала оружием Созина, потом оружием собственной мести, потом сосудом для Вату, — теперь не имела никакой ценности. Не потому что она так решила. Потому что мир устроен так: если ты не можешь ничего дать — не можешь защитить, не можешь разрушить, не можешь даже просто пойти за водой, — ты становишься обузой.       А она всегда ненавидела быть обузой.       Дрожь усилилась. Теперь трясло так, что кровать заскрипела. Тэган свернулась в позу эмбриона, прижав колени к груди, и зажмурилась. В темноте под веками кружились красные и чёрные пятна — следы напряжения, усталости, слёз, которые так и не пролились.       Она не заметила, как открылась дверь.       Не расслышала шагов — осторожных, привыкших ступать бесшумно, точно маг воздуха.       Она почувствовала только тепло. Кто-то сел на край кровати, и матрас прогнулся под новой тяжестью. Чья-то рука — сухая, узловатая, но твёрдая — легла ей на плечо. — Тэган, — голос Таги был спокоен, как в безветренную погоду. — Тэган, я слышал сквозь стену. Тебе больно?       Она не ответила. Не могла. Зубы стучали слишком сильно, чтобы раскрыть рот.       Тага не стал ждать. Он просто лёг рядом — поверх одеяла, не раздеваясь, — и притянул её к себе. Не спрашивая разрешения. Не предлагая выбор. Просто обнял — так, как обнимают детей, когда им страшно ночью. Его рука легла на её макушку, прижимая голову к впалой груди, где ровно и спокойно билось старое сердце. — Всё хорошо, — сказал он. — Твоё тело просто вспоминает, как быть телом. Оно забыло за эти месяцы. Оно будет бунтовать. Будет болеть. Будет дрожать. Но оно вспомнит. Я обещаю.       Тэган вцепилась в его одежду побелевшими пальцами. Так же, как днём. Только сейчас не было сил даже на слёзы. — Я не могу, — прохрипела она ему в грудь. — Тага, я не могу. Я даже ногой не могу двинуть. Я лежу здесь, как кусок мяса, и не могу… — Можешь, — перебил он. — Ты уже сделала самое трудное. Ты проснулась. Всё остальное — вопрос времени. — Сколько времени? — горько усмехнулась она. — Полгода? Год? Пока я снова научусь ходить, пока наращу мышцы, пока стану человеком? А что потом? Я всё равно бесполезна. Ни магии. Ни тьмы. Ни Вату. Ничего.       Тага молчал. Его рука продолжала гладить её по голове — медленно, размеренно, как прилив. — Знаешь, — сказал он наконец. — Иоя магия воздуха почти не работает. Я провел в заточении во льдах пять тысяч лет. Каналы забились, суставы болят, ветер не слушается. Я мог бы сидеть и жалеть себя. Мог бы говорить, что я бесполезен. Но я каждый день встаю и иду в зал, потому что там ждут дети. Им не нужен великий маг. Им нужен кто-то, кто покажет им путь. Им нужен учитель.       Он чуть отстранился, заглянул ей в лицо — в единственный глаз, блестящий в темноте. — Ты думаешь, что твоя ценность в магии, в силе, в способности разрушать или защищать. Но это неправда. Ценность человека в том, что он делает для других. Ты можешь ходить? Хорошо. Ты можешь говорить? Отлично. Ты можешь сидеть с детьми и рассказывать им истории? Или просто слушать их? Или держать за руку того, кому страшно? Всё это важно, Тэган. Может быть, даже важнее, чем умение швыряться огненными шарами.       Она молчала, и её дрожь постепенно утихала. Не потому что Тага говорил что-то особенно мудрое. Просто его голос — низкий, спокойный, без тени фальши — заполнял тишину, а тёплое тело рядом напоминало, что она всё ещё жива. Что она не одна. — Я не умею быть доброй, — прошептала она. — Я сто лет была злой. Это… это единственное, что я умею хорошо. — Научишься, — просто ответил Тага. — У тебя теперь есть время.       Он помолчал. — А пока — спи. Завтра с утра начнём делать упражнения. Маленькие. Лёгкие. Будет больно. Но ты справишься. Ты справлялась и с худшим.       Он не спросил, хочет ли она. Сказал как факт. И в этом было что-то такое… обнадёживающее. Тэган почувствовала, как веки тяжелеют. Дрожь почти прошла. Мышцы всё ещё ныли, но уже не так отчаянно — скорее устало, примирённо. — Тага, — пробормотала она, уже засыпая. — А дети… они не боятся меня? Утром… они не боялись?       Тага погладил её по плечу. — Дети редко боятся того, кто выглядит страшно, — сказал он. — Они боятся того, кто делает больно. А ты пока никому не сделала больно. Даже себе, хотя очень старалась.       Она хотела возмутиться — и не успела. Сон накрыл её тёмной, тёплой волной, и в этой темноте не было ни страха, ни боли, ни воспоминаний. Только тишина. И чьи-то старые, усталые руки, которые всё ещё гладили её по голове, когда она уже не слышала.       За окном занимался рассвет. А в горах, на вершине, окутанной ветрами, Аанг открыл глаза и посмотрел на светлеющее небо. Он знал, что сегодня будет тяжёлый день. Но он также знал, что Тэган переживёт его. Она пережила сто лет тьмы. Переживёт и это. А он будет рядом. Не в камере — в храме. Не как пленник — как тот, кто когда-то простил. И кто, возможно, когда-нибудь сможет не просто прощать, а принимать. По-настоящему. Без оглядки на прошлое.       Ветер донёс до него запах цветущей сливы. Аанг улыбнулся и начал спуск с горы.

***

      Вечер опустился на Храм Сонам золотисто-розовой дымкой.       Аанг шёл по коридору медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тяжестью в груди. День был длинным — он медитировал в горах, помогал Таге с детьми, пытался наладить ту хрупкую, почти невидимую связь с Равой, которая после того, как она поглотила Вату, стала какой-то… иной. Не слабее. Просто другой. Как будто в его душе поселилась не только бесконечная мудрость древнего духа света, но и тихая, тягучая печаль того, кто наконец нашёл покой после долгой войны. «Она спит», — сказала Рава, когда он приблизился к её двери. «Входи. Ей будет легче, если она увидит тебя».       Аанг толкнул дверь. Тэган лежала на постели, свернувшись калачиком, — поза ребёнка, который пытается защитить себя от всего мира. Её дыхание было ровным, но поверхностным, лицо во сне разгладилось, утратив ту жёсткую, колючую настороженность, которая всегда делала её похожей на сжатую пружину. Шрам на левой щеке в свете заходящего солнца казался не уродливым рубцом, а старой, давно зажившей трещиной на фарфоровой кукле. Седина в чёрных волосах блестела серебром.       Аанг не стал её будить. Он подошёл к окну, прислонился плечом к косяку и долго смотрел на закат.       Огненный шар медленно погружался в море, окрашивая волны в пурпур и золото. Где-то там, за горизонтом, была Нация Огня — место, которое сломало её, сделало тем, кем она стала. А где-то там, в другой временной линии, была другая Тэган — та, которая не сбежала от Созина, а стала его преемницей, но при этом не потеряла себя. Та, которая держала Аанга в плену не из ненависти, а из отчаянной, безнадёжной любви. Та, которая пела ему колыбельные в каменной клетке и мечтала о жизни, где они могли бы просто держаться за руки. «Ты веришь в параллельные миры?» — спросил он однажды у Равы. «Я видела их, — ответила она. — Бесконечное множество. В каждом — другой выбор, другая судьба. В одном ты вырос в Храме, и твой народ не погиб. В другом ты не заморозился во льду и умер вместе со всеми магами воздуха. В третьем — ты влюбился не в Катару, а в Тэган. И вы были счастливы. До самого конца». «А в этом мире?» – уточнил с каким-то страхом Аанго. Он боялся узнать ответ.       Рава промолчала. Он понял.       Аанг вздохнул, оторвался от окна и подошёл к кровати. Тэган не проснулась — слишком глубок был её сон, слишком сильно тело нуждалось в восстановлении. Он сел на край постели, чувствуя, как матрас прогибается под его весом, и долго смотрел на неё. На ресницы, которые отбрасывали тени на бледные щёки. На губы — сухие, потрескавшиеся, но живые. Дышащие. Существующие.       Потом он медленно поднял руку и провёл ладонью по её лицу.       Осторожно. Почти невесомо. Кончиками пальцев — от виска, мимо шрама, по скуле, вниз, к подбородку. Кожа была тёплой, живой, под ней чувствовался пульс — слабый, но упрямый. Аанг вдруг подумал, что десять лет в камере он мог касаться её только тогда, когда она сама этого хотела. И эти касания были либо жестокими, либо собственническими, либо — в редкие минуты её «нежности» — настолько извращёнными, что он предпочёл бы пытку. А сейчас он касался её просто так. Потому что мог. Потому что она не оттолкнёт. Потому что она — здесь. Живая.       Тэган резко открыла глаза.       Не постепенно, не сонно-медленно, как обычно просыпаются люди. А рывком — как солдат, который чувствует опасность даже во сне. Её единственный зрячий глаз расширился, зрачок сузился, и в ту же секунду её рука метнулась вверх — слабая, дрожащая, но всё ещё быстрая, — сжимая его запястье.       Пальцы у неё были холодными. И почти не гнулись — мышцы ещё не вернулись в норму, и каждое движение давалось с трудом. Но она держала крепко. Не отстранялась, не била, не кричала. Просто держала, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что у Аанга перехватило дыхание.       Вопросительно нахмурилась. Её бровь изогнулась — не гневно, не испуганно, а скорее удивлённо. Как будто она не могла понять: он ли это? Не снится ли ей снова тот сон, где они счастливы, а она — не чудовище, а он — не пленник?       И в этом движении бровей, в этом сонном, ещё не до конца проснувшемся выражении было что-то такое… беззащитное. Чистое. Трогательное до боли.       Аанг почувствовал, как внутри у него всё сжалось.       Как будто кто-то сжал его сердце в кулаке и медленно, наслаждаясь, сдавил. Не от боли — от того, что она была такой хрупкой сейчас. Такой живой. Такой непохожей на ту Тёмную Владычицу, которую он боялся и ненавидел десять лет. И от того, что он сам не знал, что чувствует на самом деле. Любовь? Жалость? Прощение? Или всё вместе, сплавленное в один ком, который невозможно распутать.       Она всё ещё держала его за запястье. Слабо. Пальцы дрожали. Но она не отпускала. — Аанг? — её голос был хриплым, сонным, с той особенной утренней — хотя на самом деле вечерней — хрипотцой, которая делает людей уязвимыми. — Что ты…       Он не дал ей договорить.       Аанг подался вперёд — резко, стремительно, как ветер, которому не нужно объяснять, почему он дует именно так, а не иначе. Его свободная рука скользнула ей на затылок, пальцы мягко сжались, запутавшись в спутанных чёрных волосах с серебряными прядями. И он поцеловал её.       Жадно. Как тот, кто слишком долго ждал. Как тот, кто не знал, что ждёт, пока момент не настал. Как тот, кто напился воды после десяти лет в пустыне и не может остановиться, даже зная, что это запрещено.       Он поглотил её вздох.       Тот самый удивлённый, сдавленный звук, который она издала, когда его губы коснулись её губ — сухих, потрескавшихся, но живых, тёплых, настоящих. Она не отстранилась. Не ударила. Не оттолкнула — хотя могла бы, наверное, хотя мышцы бы не позволили, хотя она всё равно попыталась бы, если бы хотела. Но она не хотела.       Её пальцы на его запястье разжались — и тут же сжались снова, только теперь не для того, чтобы остановить, а чтобы притянуть ближе. Слабо, почти беспомощно, но так отчаянно, что у Аанга закружилась голова.       Поцелуй длился вечность. Или мгновение. Время потеряло смысл.       Когда они отстранились — всего на сантиметр, чтобы видеть друг друга, дышать одним воздухом, — её глаз блестел. Слеза скатилась по щеке, свернула с шрама и упала на подушку. — Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это сделал? Я… я не та Тэган. Та, из твоих снов. Я та, которая держала тебя в клетке. Которая мучила тебя. Которая… — А я не тот Аанг, — перебил он. Голос дрожал. — Я не тот, кто жил в той счастливой временной линии, где вы с Тагой строили Храм, а ты учила детей летать. Я тот, кто ненавидел тебя десять лет. И тот, кто простил тебя на берегу моря. И тот, кто кричал Раве, чтобы вернула тебя, даже если ценой будет всё. Ты — моя Тэган. Не та, из другой жизни. Ты сейчас здесь, со мной, дышишь, плачешь, держишь меня за руку, хотя пальцы почти не слушаются.       Она закрыла глаз. Вторая слеза скатилась по другой щеке. — Это неправильно, — сказала она. — Мы не должны… это не должно было случиться. В этой временной линии мы — враги. Мы — палач и жертва. Мы — тьма и свет. Мы… — А мне плевать, — сказал он так тихо и так твёрдо, что она замолчала. — Мне плевать на временные линии. На парадоксы. На то, что должно или не должно было случиться. Ты жива. Я жив. И сейчас, в этот самый момент, я хочу быть здесь. С тобой. В этой жизни. Не в той, где у нас всё получилось с первого раза. Не в той, где ты не стала Тёмным Аватаром. А в этой, где ты ломала меня, а я простил, где ты умирала, а я вытащил тебя с того света, где ты лежишь сейчас, слабая как котёнок, и сжимаешь моё запястье так, будто я — единственное, что у тебя есть.       Тэган открыла глаз. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешалось всё: боль, недоверие, надежда и что-то ещё, чему она не могла подобрать имени. — Ты ненормальный, — прошептала она. — Знаю, — он улыбнулся. — Ты мне это уже говорила. В той жизни. Во сне. И в этой — говорила. И я тебе верю. Но это не меняет того факта, что я здесь. И никуда не уйду.       Он снова поцеловал её — на этот раз мягче, невесомее, в уголок губ, где солёные слёзы смешивались с теплом её дыхания. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет новый день. Тага обещал начать упражнения. Я буду рядом. — Ты всегда говоришь «завтра будет новый день», — пробормотала она, уже смыкая глаз. — Как заклинание. — Это не заклинание. Это обещание.       Он убрал руку с её затылка, поправил одеяло, подоткнул края. Тэган что-то невнятно буркнула и свернулась клубком, прижимаясь к нему бессознательным движением — так, как в той, другой жизни, когда они сидели под звёздами, и она клала голову ему на колени, и всё было правильно.       Аанг не ушёл. Он остался сидеть на краю постели, глядя, как тьма за окном сгущается, как зажигаются первые звёзды, как дыхание Тэган становится глубже и ровнее. И думал о том, что сказала ему Рава.

***

      В бесконечной мультивселенной, где каждый выбор порождает новую реальность, существуют миллионы Аангов и миллионы Тэган. В одной линии она не сбегает от Созина и становится его преемницей, но встречает не Аватара, а обычного мага воздуха, и они живут долгую, счастливую жизнь, не зная друг о друге. В другой линии Аанг просыпается в леднике через сто лет и находит мёртвую Тэган — она погибла в пожаре, защищая детей, и он никогда не узнает её имени. В третьей — она не тёмная, он не герой, и они просто проходят мимо друг друга на шумном базаре в Ба Синг Се, даже не взглянув.       Но есть линии, где их истории переплетаются так тесно, что разорвать этот узел уже невозможно. Где любовь и ненависть меняются местами так часто, что перестаёшь понимать, где одно кончается, а другое начинается. Где прощение приходит не как великодушный жест, а как единственный способ выжить.       И есть эта линия.       Не самая правильная. Не самая чистая. Та, где они прошли через плен, ненависть, боль, потерю и почти смерть. Где она потеряла магию, но обрела нечто другое. Где он вытащил её с того света, заплатив цену, которую никто, кроме Равы, не увидит. Где они сейчас лежат в древнем храме, под звёздным небом, и она спит, положив голову ему на плечо, а он гладит её по волосам и не может заставить себя уйти.       Парадоксы говорят, что они не должны были оказаться здесь. Временные линии утверждают, что этот вариант — ошибка, сбой, бракованная реальность, которую следовало удалить.       Но парадоксы бессильны против живого тепла.       Временные линии рассыпаются в прах перед губами, которые помнят вкус чужих слёз.       А теории мультивселенной разбиваются о простое человеческое «я здесь. я с тобой. я не уйду».       Потому что их чувства — неважно, назвать ли это любовью, одержимостью, прощением или всем сразу — оказались сильнее.       Сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее самого времени, которое пыталось развести их по разным берегам, но каждый раз терпело поражение.       И где-то в горах ветер шепчет старую колыбельную.       А где-то в мире духов Рава и Вату, наконец-то умиротворённые, смотрят на эту бракованную, неправильную линию и — впервые за тысячелетия — улыбаются.       Потому что даже древние духи знают: нет ничего сильнее сердца, которое отказывается отпускать. Даже когда весь мир говорит — отпусти.       Аанг так и не ушёл в ту ночь. Он уснул сидя, прислонившись спиной к стене, и ему снилась не та жизнь, где всё было правильно с самого начала.       Ему снилась эта.       Где Тэган открыла глаза и спросила «зачем?». Где он ответил «почему бы и нет?». И где за окном цвела слива, и пахло морем, и где-то очень далеко старая колыбельная звучала уже не как прощание, а как обещание. — Leaves from the vine… — прошептал он сквозь сон.       Спящая рядом Тэган улыбнулась. — …falling so slow, — ответила она, не открывая глаз.       И это было самое важное, что случилось в этой временной линии за всю её долгую и страшную историю.