Апокалипсис часть 1

жаркие поцелуи — ловлю волну. Пишу от лица Жени (он же Евгений, шатен, карие глаза, шрам на подбородке). Напряжение между тремя уже висит в воздухе, как пыль в лучах солнца, пробивающего дырявую крышу театра. --- Фрагмент. «Сцена, где никто не играет» Театр дышал сквозняками. Где-то на колосниках стонала оторвавшаяся верёвка, в партере ворочались крысы, а из бывшей гримёрной пахло плесенью и старым гримом. Мы разделили это проклятое место на три части: — Ложа бенуара слева — моя и Артура. Там мы сдвинули два бархатных кресла и бросили поверх спальники. — Правая ложа — Алисино царство. Она повесила там тряпку вместо двери. — Сцена — нейтральная полоса. Там мы едим, там же чиним оружие, там же иногда я ловлю на себе её взгляд. Взгляд Алисы стал другим после того, как мы с Артуром перестали прятаться. Раньше она смотрела на меня как на младшего брата, которого надо подкармливать. Теперь — как на вора. Хотя кто кого украл? Артур сам ко мне пришёл. Тогда, в ночь, когда генератор захрипел и мы остались вдвоём чистить заклинивший карбюратор, а Алиса ушла на разведку. Он просто положил голову мне на плечо. Сказал: «Я устал притворяться, что мы с ней пара». Я промолчал. Потом провёл пальцами по моему шраму — нежно, так, что подбородок заныл старой болью. А потом... В общем, это было три недели назад. Сейчас я сидел на краю сцены, свесив ноги в зрительный зал. Артур возился за кулисами — выковыривал гвозди из старых декораций. Алиса ушла на второй этаж проверять ловушки на лестнице. Я слышал её шаги — резкие, чеканные. Она специально грохотала, чтобы мы знали: она здесь, она не спит, она всё видит. Артур появился из-за кулис с охапкой досок. Рыжий, зелёные глаза, веснушки, которые становятся ярче, когда он краснеет. Сейчас не краснел. Сказал хмуро: — Скоро темнеет. Надо заколотить окно в костюмерной с той стороны. — Я помогу, — поднялся я. — Не надо. Ты тут... ну, присмотри за сценой. Он сказал это так, будто боялся оставить меня наедине с Алисой. Или боялся оставить меня самого с собой. Я часто смотрю в одну точку в последнее время. Трогаю шрам. Думаю о том, что было в шесть лет, когда меня ударили о край стола. Я тогда впервые понял, что боль бывает разная: одна лечит, другая — калечит. Артур повернулся. Пошёл. Но на полпути остановился. — Жень. Я поднял голову. — Подойди. Я подошёл. Мы стояли в пятне грязного света из дыры в крыше — оно падало точно на авансцену, туда, где когда-то стояли цари и куртизанки. Артур бросил доски на пол. Взял меня за подбородок, осторожно, кончиками пальцев, развернул моё лицо к себе. Провёл по шраму. Я замер. Он сделал так в нашу первую ночь. И во вторую. И вчера. — Она ушла далеко, — сказал он тихо. — Лестница до третьего яруса, полчаса туда-обратно минимум. — Ты хочешь... здесь? — мой голос сел. Артур не ответил. Просто прижался губами к углу моего рта. Потом щекой скользнул к виску. Потом вернулся. И когда наши губы встретились во второй раз — я забыл про шрам, про Алису, про вой сирены за стеной театра. Он целовал так, будто в этом мире больше не осталось еды и воды, будто я — последний живой росток. Я вцепился ему в куртку, потянул на себя. Мы почти упали на сцену. Сгнившие доски скрипнули, но выдержали. Его руки нырнули мне под футболку — прохладные пальцы провели по позвоночнику, и я выгнулся, как струна. — Тихо, — шепнул Артур в мои губы. — Она может услышать. Это только раззадорило. Я сам снял с себя футболку. Артур тяжело дышал, расстёгивая свои штаны одной рукой, второй сжимая моё бедро. — Женечка... — выдохнул он. Никто не называл меня так. Даже мать. Ответным движением я помог ему — и потом мы лежали на холодных, в труху, досках, сплетённые, мокрые от пота, и я чувствовал его сердбище через рёбра. Раздался щелчок. Я замер. Со стороны правой кулисы, где висела Алисина тряпка, донеслось тихое: — Я так и знала. Артур резко сел, прикрывая меня собой. Я выглянул из-за его плеча. Алиса стояла в проходе, сжимая нож. На её лице не было злобы. Было что-то хуже — усталое, горькое, почти материнское разочарование. — Вы хотя бы могли уйти в ложу, — сказала она холодно. — Я не обязана на это смотреть. — Алиса, — начал Артур. — Молчи. Она развернулась и ушла в темноту зала. Её шаги грохотали по голым доскам партера, потом стихли где-то в фойе. Хлопнула входная дверь. Я лежал на спине, глядя в дырявую крышу. Артур отвернулся и медленно застегнул ширинку. — Прости, — сказал он. За что? Не уточнил. А я снова провёл пальцами по шраму. И подумал: апокалипсис научил меня одному — любовь не спасает. Она просто делает двоих счастливыми, а третьего — врагом навсегда. Где-то за стеной завыли твари. Или это ветер.