Апокалипсис часть 1

Мясо на подбородке» Настоящее. Театр, ночь. Алиса ушла в свою ложу и задернула тряпку. Артур задремал на моём плече. Я не сплю. Я трогаю шрам. И проваливаюсь. --- Мне шесть. Лето. Беседка во дворе бабушкиного дома — старая, крашенная зелёной краской, которая пузырится и отслаивается. Пахнет смородиной и бензином от газонокосилки, где-то внизу. Я бегаю от пчелы. Пчела села на край стола. Я делаю шаг назад, спотыкаюсь о перекладину скамейки — и лечу спиной вперёд, но успеваю выставить руки. Только ударяюсь не затылком. Я ударяюсь подбородком. Прямо углом деревянного бортика беседки. Тот самый угол, где краска облезла, а древесина стала колючей, как наждак. Сначала нет боли. Есть звук — глухой, влажный удар, похожий на то, как если раздавить спелый помидор ногой. Я сижу на земле. В руках — жёлтые листья одуванчика. Пчела улетела. Я поднимаю руку к подбородку. Ладонь мокрая. Очень тёплая. Я смотрю на неё — она красная. Сначала я думаю, что это варенье. Мы ели клубничное. Потом приходит боль. Не просто боль, а белый, кипящий, вопящий ужас, который заливает голову изнутри. Я открываю рот, чтобы закричать — и не слышу себя. Только вакуум в ушах. Я встаю. Падаю. Встаю снова. Иду к калитке, но ноги не слушаются. Падаю второй раз — уже лицом в песок. Песок липнет к подбородку, становится коричневой кашей. Я ползу. Трава, земля, муравей на руке. Я не чувствую муравья. В дом. В дом. Сквозь кухонную дверь. Бабушка мыла посуду. Она обернулась, выронила тарелку, и тарелка разбилась о линолеум. Я стоял перед ней, весь в красном, и подбородок… я опустил взгляд. Мне не стоило опускать взгляд. Кожа на подбородке висела лоскутом. Не просто рассечена — размолота, разжевана. Белели нити — я тогда не знал, что это сухожилия или фасции. Мне показалось, что там внутри тоже живут муравьи. Бабушка закричала. Потом была «скорая». Потом палата, запах формалина и медсестра, которая сказала: «Не плачь, мальчик, у тебя подбородок как котлета, но мы сделаем красиво». Она зашивала — без наркоза, потому что «маленьким вредно». Я помню, как игла входит в живую плоть, как я вижу каждый стежок. Я смотрел в потолок и считал трещины. Тринадцать штук. С тех пор я не люблю, когда трогают моё лицо. Точнее, не любил. Пока Артур не провёл пальцем вдоль шва, и это не показалось мне… не болью. А чем-то, что боль отменяет. --- Театр, сейчас. Я открываю глаза. Подбородок ноет. Старая, грызущая боль, которая приходит перед дождём. За стеной возятся крысы. Артур спит, ткнувшись носом мне в плечо. Алиса не спит — я слышу, как она шарит в своей ложе, перекладывает банки. Я тихо встаю, натягиваю штаны, выхожу в зрительный зал. Луна через дырявую крышу рисует пятна на креслах. Алиса сидит на подлокотнике, курит что-то самокруточное. — Ты чего не спишь? — спрашиваю я. — Смотрю, как ты трогаешь свой шрам во сне. Жуткое зрелище. Я присаживаюсь в двух метрах от неё. Не близко. — Хочешь узнать, откуда он у меня? Она молчит. Потом тушит самокрутку о подлокотник. — Рассказывай. Всё равно не усну. Я смотрю на чёрный провал сцены. И начинаю: — Мне было шесть. Беседка. Пчела… Я сел в двух метрах от Алисы. Этого расстояния хватило бы, чтобы успеть поднять нож, если бы она решила меня прикончить. Но Алиса курила свою самокрутку из сушёных листьев и смотрела в чёрный провал сцены. — Мне было шесть, — начал я. Она не повернулась. — Беседка во дворе бабушки. Пчела села на стол. Я хотел её прогнать, споткнулся и упал подбородком на острый угол. — И всё? — голос Алисы звучал устало. — Обычная детская травма. — Я не допрыгал до калитки. Падал три раза. Лицом в песок, потом на плитку, потом снова в землю. Пока бабушка не вышла, я лежал в траве и смотрел, как из меня течёт что-то красное, и там, куда течёт, ползут муравьи. Алиса затянулась. Дым поплыл вверх, сквозь дыру в крыше. — В больнице зашивали без наркоза. Тринадцать стежков. Сказали: «Не кричи, мальчик, у тебя подбородок превратился в мясо, а мясо не болит». Я не кричал. Я смотрел в потолок и считал трещины. — И с тех пор ты… что? Боишься бритвы? — усмехнулась Алиса, но усмешка вышла нервной. — С тех пор я знаю, что человек — это просто мешок с котлетой. И один неудачный шаг — и ты уже не человек, а фарш. Она повернулась ко мне. В полумраке её голубые глаза казались почти белыми, как у слепой. — Поэтому ты такой? — спросила она тихо. — Отстранённый. Словно всё время ждёшь, когда что-то ударит в лицо. Я промолчал. Провёл пальцем по шраму — привычка. — Артур знает эту историю? — спросила она. — Нет. — Почему рассказываешь мне? — Потому что ты первая спросила. Алиса отвела взгляд. Докурила, примяла окурок о подлокотник кресла. Встала. — Спи, Женечка. Завтра надо будет укрепить заднюю дверь. Она прошла мимо меня, чуть коснувшись плеча. Не толчок, не ласка — просто проверка, что я реальный. Я остался сидеть. Слушал, как скрипят доски под её шагами на втором этаже. Потом хлопнула тряпка — её импровизированная дверь. Я почувствовал: она не злится на меня за Артура. Она злится на себя, что не может злиться на меня. --- Часть 2. Ложа бенуара. Утро? Нет, глубокая ночь. Женя и Артур. Когда я вернулся, Артур проснулся. Лежал на наших сдвинутых креслах, укрытый спальником, и смотрел на меня сонными зелёными глазами. — Ты где был? — голос хриплый со сна. — С Алисой. Разговаривал. — О чём? — О моём шраме. Артур помолчал. Потом откинул край спальника, приглашая меня. — Иди сюда. Холодно одному. Я лёг. Он сразу прижался ко мне, положил голову на грудь. Дышал неровно — то ли от ревности, то ли от утренней близости. — Ты ей рассказываешь такое, а мне — нет, — тихо сказал он. Я взял его руку, поднёс к своему подбородку, провёл его пальцем по шраму. — Это не история. Это просто сувенир. Главное — что ты здесь. Рядом. Артур поднял голову. В свете единственной свечи, которую мы зажигали на час вечером (и сейчас она почти догорела), его веснушки казались золотыми. Он поцеловал меня. Сначала легко, в уголок губ. Потом — глубже, с языком, с намёком на укус. Моя рука скользнула под его футболку, по горячей спине, позвонок за позвонком. Артур выдохнул мне в рот: — Хочешь? — Да, — ответил я. Честно. Просто. И больше мы не говорили. Артур сел верхом, стаскивая с себя футболку. Я помог, провёл ладонями от ключиц до живота, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Мои руки, мои губы — везде, куда успевали. Он зарылся пальцами в мои волосы и поцеловал так, что потемнело в глазах. — Женечка, — шепнул он, и я почувствовал его член через ткань штанов, твёрдый и нетерпеливый. — Я хочу тебя чувствовать. Весь. Свеча моргнула и погасла. Остался только запах воска, пота и старого бархата. В полной темноте мы сбрасывали остатки одежды, путаясь в спальнике, смеясь сквозь поцелуи. Артур лёг на меня сверху, тяжело дыша, а я провёл руками по его бёдрам, сжал ягодицы, притягивая ближе. Он потёрся членом о мой — скользко, жарко — и замер. — Я тебя люблю, — сказал он в темноту. — Я знаю, — ответил я. Потянулся к карману рюкзака, где лежала почти пустая банка вазелина (апокалипсис учит экономить всё, включая смазку). Дальше я мог бы описать, как масло холодит, а потом нагревается от тела. Как его пальцы сначала осторожно, потом настойчиво готовят меня. Как я вхожу в него, медленно, до хрипа, до дрожи, как он кусает подушку, чтобы не закричать, потому что Алиса за тонкой стенкой. Но это останется за кадром. Скажу только: было темно, жарко, влажно. Мы оба не хотели, чтобы это заканчивалось. А когда закончилось — лежали в луже пота, сцепившись мокрыми лбами, и я снова трогал свой шрам, но уже без боли. Впервые без боли.