Rattlesnake Heart.

Эхо оглушительного выстрела все еще металось между стволами вековых сосен, когда бездыханное тело Старого Дика с тяжелым стуком рухнуло на землю. Джеймс замер, превратившись в безмолвное, высеченное из камня изваяние. Его правая рука, крепко сжимающая дымящийся револьвер, оставалась вытянутой вперед, словно мышцы намертво свело предсмертной судорогой. Оглушенный грохотом и зашкаливающим адреналином разум категорически отказывался воспринимать картину свершившейся мести. В глубине души Барнс искренне верил, что в тот самый миг, когда пуля правосудия оборвет жизнь убийцы его семьи, невыносимая многолетняя тяжесть рухнет с плеч, уступая место долгожданному облегчению. Но вместо обещанного покоя и искупления, внутри продолжала клокотать черная, раскаленная ярость, разъедающая внутренности подобно концентрированной кислоте. Он не чувствовал себя освобожденным — лишь опустошенным, стоящим посреди мертвецов. Из этого вязкого, парализующего оцепенения его вырвало внезапное прикосновение. Широкая, грубая мужская ладонь с непреклонной уверенностью легла на его напряженное запястье. Брок не стал грубо выхватывать оружие или делать резких движений, способных спровоцировать на новую вспышку агрессии, он лишь плавно надавил, властно заставляя Джеймса опустить ствол вниз, к земле. — Все закончилось, пацан, — пронзил звенящую тишину лагеря тихий, непривычно спокойный голос Рамлоу, в котором сейчас не было ни капли едкого яда или насмешки. — Выдохни. Словно повинуясь этой гипнотической, заземляющей команде, Джеймс судорожно, со свистом втянул носом прохладный ночной воздух. Медленно, словно выныривая из глубин тяжелого кошмара, он поднял взгляд. Его пронзительные серые глаза, еще секунду назад метавшие безжалостные молнии, встретились с темными, непроницаемыми омутами глаз охотника. И в это самое мгновение, посреди растерзанного лесного лагеря, в мерцающем свете затухающего костра, между ними проскользнула осязаемая, обжигающая искра. Смертоносное напряжение, висевшее в воздухе, внезапно изменило свою природу, трансформировавшись из агрессии во что-то иное, наэлектризованное и пугающе интимное. Джеймс вдруг слишком остро осознал, насколько близко стоит Рамлоу: он физически чувствовал жар его крупного тела, улавливал терпкий, волнующий запах табака и адреналина, видел каждую жесткую линию на суровом лице. Зрительный контакт затянулся на непозволительно долгую, бесконечную секунду, стирая хрупкие границы между враждой и внезапным, пронизывающим до самых костей влечением, от которого перехватило дыхание. Осознание этого странного наваждения ударило Барнса под дых сильнее чего бы то ни было. Испугавшись той первобытной, неконтролируемой силы, что внезапно, словно хищный зверь, шевельнулась в его груди, он резко мотнул головой, разрывая зрительный контакт. Густые темные пряди упали на лицо, скрывая минутное смятение. Джеймс сурово нахмурился, поспешно отступая на шаг назад и прячась за привычной, непробиваемой броней цинизма. — Нам нужно обшарить лагерь на предмет денег из того сейфа, — проворчал он, старательно делая голос хриплым и максимально равнодушным, пока его пальцы нервно заталкивали револьвер обратно в кожаную кобуру. — Заберем их долю, полезную провизию и будем сваливать отсюда к чертовой матери, пока на выстрелы не пожаловали незваные гости. Сбор трофеев проходил в гнетущей тишине, которую нарушал лишь сухой шелест переворачиваемых вещей да хруст веток под тяжелыми подошвами ботинок. Лагерь, еще недавно дышавший беспечной жизнью, теперь превратился в холодное место преступления. Брок методично обыскивал бездыханные тела поверженных дозорных и убитых у костра. Он ловко выворачивал чужие карманы, извлекая оттуда смятые купюры, золотые монеты и серебряные часы на цепочках. Рамлоу не проронил ни слова. Он не рисковал нарушать это хрупкое, звенящее безмолвие, понимая, что Барнсу сейчас необходимо переварить случившееся. Более того, он чувствовал странную, мрачную солидарность со своим спутником. Та безжалостная, первобытная жестокость, с которой Джеймс свершил правосудие над предателями, пугающе резонировала с темным нутром самого Брока. Ведь та самая цель, ради которой он вытащил Барнса с того света, та грядущая расплата, что ждала его собственную жертву, была вылеплена из точно такого же кровожадного, не знающего пощады теста. Джеймс тем временем скрылся в одной из покосившихся брезентовых палаток, перерывая нехитрые пожитки своих бывших подельников. Он действовал в основном правой рукой, стараясь лишний раз не тревожить ноющее плечо, и сгребал в найденный здесь же холщовый мешок пачки денег — ту самую долю с ограбленного поезда, которая в итоге стоила его банде жизней. Внутри него все еще бушевал шторм, но физическая, механическая работа помогала немного заземлиться. Наконец, тяжелый полог палатки откинулся, и Барнс шагнул наружу, вдыхая остывший лесной воздух. Он перебросил увесистый мешок через здоровое плечо и остановился напротив Рамлоу. — Я закончил, — лишенным каких-либо эмоций тоном произнес Джеймс, кивнув на собранную добычу. — Мы забрали все, что имело хоть какую-то ценность. Брок, стоявший у остывающего костра, молча кивнул. Он взвесил в ладони добротный револьвер со вставками из слоновой кости, изъятый у мертвеца, и небрежным жестом закинул его в свой небольшой кожаный подсумок, где уже лежала пара пачек банкнот. — Тогда нам здесь больше делать нечего, — низко отозвался он, затягивая ремешок на сумке. — Выдвигаемся. Они развернулись и, не оглядываясь на растерзанный лагерь, погружающийся во тьму, плечом к плечу зашагали сквозь густой подлесок туда, где в спасительной тени деревьев их терпеливо дожидались привязанные лошади. Обратный путь до хижины Брока прошел в такой же глухой, непроницаемой тишине. Адреналин, еще недавно кипевший в крови, постепенно выгорал, оставляя после себя лишь вязкую усталость и холод. Звук копыт по сухой земле казался единственным ритмом в этом остывающем, погруженном во мрак мире. Только когда они наконец добрались до места и знакомый темный силуэт дома вынырнул из ночи, повисшее напряжение немного спало. Джеймс тяжело спрыгнул с лошади. Он стащил с седла увесистый холщовый мешок с деньгами и безразлично бросил его на землю у своих ботинок, словно это был не капитал, ради которого люди убивали друг друга, а просто мешок с камнями. Откинув голову назад, Барнс устремил потухший взгляд серых глаз в бескрайнее звездное небо. Свободной правой рукой он устало провел по лицу, растирая кожу, словно пытаясь стереть невидимую грязь и копоть этой ночи, и издал глубокий вздох. Брок в это время тоже спешился. Не произнося ни слова, перехватил поводья и принялся неспешно, методично привязывать обеих лошадей к коновязи, давая Джеймсу время и пространство, чтобы переварить случившееся. — Это странное чувство... — голос Джеймса прозвучал хрипло, разрезая ночную тишину. Он не оборачивался, продолжая смотреть в равнодушную черноту небес. — Столько лет ты живешь, дышишь и просыпаешься только с одной мыслью. Жажда мести становится твоим единственным топливом, тем, что держит тебя на ногах. А когда она наконец свершается... Барнс замолк на мгновение, судорожно сглотнув, и его плечи едва заметно опустились под тяжестью собственных мыслей. — Когда она свершается, облегчения не наступает. Ощущение такое, будто вместе с ними я убил и последний смысл своего собственного существования. Теперь внутри просто... пустота. Рамлоу закончил с узлами, в последний раз хлопнув своего жеребца по крупу. Он бесшумно подошел к Джеймсу со спины, останавливаясь вплотную — так, что Барнс мог уловить терпкий запах табака и исходящее от него тепло. Ладонь медленно и удивительно аккуратно опустилась на здоровое правое плечо Джеймса. В этом сдержанном жесте было больше понимания, чем в любых высокопарных речах. Брок слегка сжал пальцы, давая почувствовать надежную, физическую опору в тот момент, когда почва уходила из-под ног. — Захвати мешок и давай занесем добычу в дом, — спокойно и ровно произнес Рамлоу, и его низкий голос послужил надежным якорем, возвращающим в реальность. — Ночи здесь становятся холодными. А если тебе нужно поговорить... мы сделаем это, как только разберем на столе все то, что унесли из лагеря. В тусклом, дрожащем свете керосиновой лампы массивный деревянный стол в гостиной хижины превратился в импровизированную сокровищницу. Брок и Джеймс в тишине разбирали трофеи, выпотрошенные из холщового мешка. В основном это были неровные стопки смятых долларовых купюр разного номинала и горсти звенящих монет, но попадались и немногочисленные драгоценности, снятые с трупов. Джеймс, слегка сгорбившись на краю дивана, с отстраненным любопытством крутил в руках массивные карманные часы с замысловатой гравировкой на серебряной крышке. В это же время Брок, расположившись напротив, методично изучал стащенный из лагеря револьвер с рукоятью из слоновой кости, привычным движением проверяя баланс и плавность хода барабана. — Как плечо? — как бы невзначай, даже не отрывая внимательного взгляда от оружия, поинтересовался охотник за головами. Его низкий баритон прозвучал ровно, но в замкнутом пространстве комнаты этот простой вопрос внезапно разрушил стену отчуждения. Джеймс на секунду замер, отвлекаясь от часов, и осторожно повел левым плечом, прислушиваясь к ощущениям. Тупая боль все еще таилась где-то глубоко в мышцах, стягивая края свежей раны, но уже не обжигала так яростно, как раньше. — Если бы ты не спросил, я бы о нем даже не вспомнил, — хмуро буркнул Барнс. В его стальных глазах мелькнуло легкое, ребяческое недовольство тем фактом, что ему вновь напомнили о его уязвимости. Рамлоу на это лишь тихо, едва слышно усмехнулся. Он отложил трофейный револьвер на край стола, поверх пачки денег, стянул с головы свою запыленную шляпу, небрежно бросив ее рядом, и, не сказав больше ни слова, тяжелым шагом направился в свою комнату. Джеймс проводил его долгим, слегка озадаченным взглядом, продолжая машинально полировать подушечкой большого пальца стекло часов. Спустя минуту Брок появился вновь. В одной его широкой ладони была зажата пузатая бутылка добротного виски, а в другой — два толстостенных граненых стакана. Остановившись на пороге гостиной, Рамлоу громко продрал горло, заставляя Джеймса оторваться от своих мыслей. Поймав его взгляд, Брок коротко, многозначительно кивнул в сторону входной двери и тут же скрылся за ней, впуская в дом запах ночной прохлады. Джеймс с легким удивлением изогнул бровь. Отложив серебряные часы к остальной куче награбленного, он медленно поднялся с дивана. Наконец-то он стянул с себя шляпу и скинул тяжелый дорожный плащ, которые за эту бесконечную ночь словно насквозь пропитались запахом чужой крови, пороха и страха. Оставшись в простых штанах и рубашке, Барнс толкнул скрипучую створку двери и вышел на деревянное крыльцо. Ночной воздух мгновенно остудил разгоряченную кожу. Брок уже сидел на широких ступенях, вглядываясь в темноту прерии, где на самом горизонте только-только начинала брезжить едва уловимая серая полоса неумолимо приближающегося рассвета. Джеймс медленно, стараясь не делать резких движений из-за ноющего плеча, опустился на скрипучую деревянную ступень рядом с ним. Как только он сел, крупная, мозолистая рука Брока, протянула ему тяжелый граненый стакан. Рамлоу не стал дожидаться слов — он поднес свой стакан к губам и сделал глубокий, размеренный глоток крепкого виски, устремив тяжелый взгляд куда-то в непроглядную темноту прерии. Какое-то время между ними висела лишь густая, тягучая ночная тишина, нарушаемая только тихим стрекотанием насекомых в траве. Наконец, Рамлоу первым нарушил этот покой. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, Джеймс, — произнес он негромко, и его голос почти растворился в прохладном воздухе. Джеймс, твердо решивший, что пустые задушевные беседы ничем ему не помогут, а лишь растравят свежие душевные раны, раздраженно дернул щекой. Он вскинул на охотника колючий, враждебный взгляд своих серых глаз, пытаясь огрызнуться. — Не делай вид, что знаешь, что творится в моей голове, Рамлоу, — процедил он сквозь зубы. — Мне не нужно твое сочувствие, и твои разговоры по душам ничего не исправ... Но Брок даже не повернул головы в его сторону. С каким-то леденящим, абсолютным спокойствием, словно совершенно не слыша ядовитых препирательств Джеймса, он продолжил говорить, глядя на едва заметно светлеющую полосу горизонта: — Ярость... Всепоглощающее чувство мести. Со временем они способны выжечь внутри все человеческое дотла. Рано или поздно не останется больше ничего — ни желаний, ни страхов, ни даже боли. Ничего, что могло бы двигать человеком дальше. Эта тьма просто разъедает тебя изнутри, медленно и верно, пока от тебя не останется лишь пустая, мертвая оболочка. Слова прозвучали с такой тяжелой убежденностью, что Джеймс невольно замер, до побеления костяшек стиснув в своей ладони стакан с алкоголем. Он подозрительно нахмурился, вглядываясь в жесткий профиль Брока. — К чему вдруг такие откровения? — сухо спросил Барнс, пытаясь понять, какую игру ведет этот человек. Но ответа он не дождался. Рамлоу лишь сделал еще один неспешный глоток, предоставляя Джеймсу самому заполнить повисшую между ними тишину. И Барнс, неожиданно для самого себя, сдался под давящей тяжестью этой ночи, чувствуя, как слова сами рвутся наружу. Он опустил взгляд на янтарную жидкость в своем стакане и тихо, с горечью заговорил: — Знать, что человек, с которым ты находишься рядом, с которым делишь еду и спишь у одного костра... что именно он хладнокровно убил твоих родителей. Это давалось тяжело. Слишком тяжело. — Джеймс судорожно выдохнул, и в его голосе задрожала плохо скрываемая ненависть. — Каждый чертов день, глядя на его морщинистую рожу, мне хотелось его убить. Броситься на него, растерзать голыми руками, вырвать ему глотку. Я хотел покарать его за содеянное так жестоко, чтобы он захлебнулся собственной кровью. Эта мысль стала моим кислородом. Джеймс замолчал, сжимая стакан, и сделал большой, обжигающий глоток. Терпкий виски огнем прокатился по горлу, но так и не смог растопить тот первобытный холод, что сковал его изнутри. Брок слушал его, не перебивая. Он не сводил тяжелого взгляда с горизонта, медленно крутя стакан в руке. — Ты спросил, к чему эти откровения, — наконец нарушил тишину Рамлоу. Его голос прозвучал глуше обычного, словно слова давались ему с физическим трудом. — К тому, пацан, что я знаю этот голод. Я живу с ним в обнимку дольше, чем ты можешь себе представить. Джеймс слегка повернул голову. Его глаза впились в суровый, изрезанный морщинами и мелкими шрамами профиль Брока, пытаясь прочесть то, что скрывалось за этой каменной маской. — Тот человек... за которым ты охотишься? — тихо спросил Барнс, вспоминая их недавний разговор в хижине, когда Брок наотрез отказался называть имя своей загадочной цели. Рамлоу медленно кивнул. На его скулах вновь проступили жесткие желваки, выдавая то внутреннее напряжение, которое он так тщательно пытался скрыть. — Он забрал у меня все, что имело хоть какую-то ценность в этом проклятом мире, — ровно, но с пугающей, скрытой угрозой в каждом слове ответил Брок. — И теперь моя единственная цель — увидеть, как он испустит дух у моих ног. Но я не строю иллюзий, Джеймс. Я знаю, что когда его кровь прольется, я не обрету покой. Я просто останусь пуст. Точно так же, как ты сейчас. Между ними снова повисла тишина, но теперь ее текстура неуловимо изменилась. В ней больше не было ни колючей враждебности, ни ядовитого сарказма. Это было тяжелое, разделенное на двоих понимание — безмолвное признание двух изломанных жизнями мужчин, чьи пути пересеклись на самом краю бездны. Та самая искра, что проскользнула между ними в лесу среди мертвецов, сейчас не обжигала, а скорее тлела где-то глубоко под ребрами, создавая странное, пугающее чувство сопричастности. Джеймс опустил взгляд на свои руки, машинально потирая большим пальцем костяшки. — И что мы будем делать теперь? — голос Джеймса прозвучал непривычно тихо. Брок слегка повернул голову к Джеймсу, и в утренних сумерках их взгляды снова встретились — на этот раз без искр вражды, лишь с признанием неизбежного. — Сначала мы допьем это, — глухо отозвался Рамлоу, кивнув на стакан руке Джеймса. — А завтра на рассвете седлаем лошадей и убираемся отсюда. Брок сделал небольшую паузу, вглядываясь в серые глаза напротив, и добавил с железобетонной уверенностью: — Пришло время тебе помочь мне. Джеймс тихо усмехнулся, качнув головой в ответ на эту уверенность. От этого легкого движения несколько темных, растрепанных прядей выбились и непослушно упали ему на лицо, наполовину скрывая обзор. — Можно подумать, у меня вообще есть выбор, помогать тебе или нет, Рамлоу, — с иронией произнес Барнс, собираясь сделать еще один глоток из своего стакана. Но он так и замер на полувздохе, когда Брок вдруг подался чуть ближе, вторгаясь в его личное пространство. Рамлоу медленно протянул к нему руку. Его ладонь приблизилась к лицу и это движение было пугающе плавным, почти осторожным — оно разительно контрастировало со всей грубостью и жестокостью, которые излучал охотник обычно. Шершавые, огрубевшие от постоянного обращения с оружием и кожаными поводьями пальцы Брока невесомо коснулись скулы Джеймса, аккуратно заправляя непослушные пряди волос ему за ухо. От этого простого, но до одури интимного прикосновения Джеймс физически ощутил, как воздух застрял у него в легких. Что-то темное, дикое и первобытное снова отозвалось внутри Барнса. Он вскинул глаза и столкнулся с темным, тяжелым взглядом Брока. В неверном свете надвигающегося рассвета то, как Рамлоу сейчас смотрел на него — прямо, не моргая, с затаенным и почти хищным голодом, — действовало на Джеймса словно какой-то густой, вязкий дурман. Это было до чертиков пугающе, потому что грозило разрушить до основания все те ледяные барьеры, которые Барнс выстраивал годами, и одновременно — невыносимо, до дрожи под кожей завлекающе, заставляя сердце колотиться о ребра с бешеной скоростью. Джеймс попытался что-то сказать, как-то свести этот опасный момент к привычной язвительной шутке, но горло словно сжало невидимыми железными тисками. Он мог лишь часто, растерянно моргать, завороженно наблюдая за тем, как лицо Брока неумолимо приближается к нему. Инстинкт самосохранения отчаянно вопил о том, что нужно отстраниться, разорвать эту стирающую все границы дистанцию, но тело внезапно налилось неподъемным свинцом. Внутри все переворачивалось, а в голове мутилось, особенно когда густой, терпкий мужской запах крепкого табака и солодового виски окутал его плотным, дурманящим коконом. Не в силах больше выносить этот пронзительный зрительный контакт, Джеймс судорожно выдохнул и прикрыл глаза, замирая в пугающем ожидании. Он и сам не до конца понимал, чего именно сейчас ждет в этой предрассветной полутьме. Но вместо жесткого прикосновения он ощутил лишь обжигающе горячее дыхание Брока на своей скуле. Рамлоу склонился к самому его уху, и его низкий, вибрирующий шепот прозвучал в тишине, задевая оголенные нервы: — Еще рано. Ты не готов. В следующую же секунду это тяжелое, пьянящее тепло мгновенно растворилось в утренней прохладе. Брок отстранился и плавно поднялся на ноги. Наваждение разбилось вдребезги. Джеймс тут же распахнул глаза и резко вскинул голову наверх, снизу вверх глядя на возвышающегося над ним охотника. — К чему... к чему я не готов? — хрипло, едва узнавая собственный надломленный голос, выдавил Барнс. Но Брок лишь криво, загадочно ухмыльнулся уголком губ. В его темных глазах не осталось и следа той хищной тяги, что была там секундой ранее. — Нам надо выспаться, — бросил он совершенно будничным, суровым тоном. — Завтра будет долгий день. С этими словами Рамлоу развернулся и тяжелым, размеренным шагом зашел внутрь дома, скрывшись в дверном проеме. Джеймс еще какое-то время пребывал в абсолютном смятении, сидя на холодных деревянных ступенях. Сердце колотилось в ребрах как сумасшедшее, а кожа там, где ее коснулось дыхание Брока, казалось, все еще горела. Наконец, с огромным трудом заставив себя выйти из оцепенения, он медленно поднялся на затекшие ноги и зашел в хижину. Брока нигде не было видно — охотник уже скрылся за закрытой дверью своей комнаты. Барнс на ватных ногах прошел в гостиную и обессиленно рухнул на старый скрипучий диван. Стоило его голове коснуться жесткой подушки, как он тут же осознал, насколько сокрушительно сильно его одолела накопившаяся усталость этой бесконечной, кровавой ночи. Тело словно проваливалось сквозь матрас. Но перед тем, как окончательно отключиться и провалиться в спасительную темноту сна, в угасающем сознании Джеймса все же яркой, пугающей вспышкой пронеслась мысль: это дикое, внезапно проявившееся влечение к человеку, который должен был сдать его властям или убить, пустило корни слишком глубоко и, скорее всего, уже никуда не денется. В то время как Джеймс, едва коснувшись подушки, провалился в сон, Брок так и не сомкнул глаз. Он лежал на спине в своей кровати, глядя в темный потолок, и никак не мог уснуть. Сон упорно не шел, отступая перед изматывающей вереницей мыслей, что непрерывным потоком крутились в голове: о крови на сухой лесной земле, о грядущей расплате, о том, что ждет их впереди, и, черт бы все побрал, о Джеймсе. О том напряжении, которое вспыхнуло между ними в лесу и на крыльце, и о том, с каким трудом ему далось решение отстраниться. Сдавшись перед бессонницей, Рамлоу с глухим, раздраженным вздохом откинул одеяло. Он поднялся с постели и совершенно бесшумно вышел из спальни, застыв безмолвной тенью на пороге гостиной. Первые, робкие лучи рассветного солнца только-только начали пробираться сквозь мутное стекло небольшого окна. Этот бледный, холодный утренний свет мазнул по комнате и мягко упал на лицо спящего на диване Джеймса. Во сне его суровые, изломанные жизнью черты разгладились: исчезла циничная усмешка, ушло колючее напряжение, уступив место какой-то пугающей мягкости. Густые пряди темных волос вновь растрепались, спадая на лоб. Брок долго, не отрываясь смотрел на него, чувствуя, как в груди снова просыпается то самое непривычное, тягучее чувство, которое он не мог ни контролировать, ни подавить. Он тяжело оперся плечом о дверной косяк и тихо, едва слышно проговорил в звенящую утреннюю тишину: — Ты влияешь на меня так, как я совершенно того не ожидал, Джеймс... — в его низком, хриплом шепоте сплелись воедино усталость, раздражение на собственную слабость и странная, мрачная тяга. — А ведь я спас тебя лишь для одной-единственной цели.