Rattlesnake Heart.

Пять дней тянулись подобно бесконечной, липкой смоле, застывающей на раскаленном солнце прерий. Для Джеймса, привыкшего к вольному ветру каньонов и стремительному ритму бандитской жизни, это вынужденное заточение в четырех стенах ветхой лесной хижины превратилось в изощренную, изнуряющую пытку. Его деятельная натура протестовала против каждого часа, проведенного на попечительстве Рамлоу — человека, чье само присутствие в комнате давило на плечи осязаемым грузом опасности. К концу пятых суток, когда воспаление в плече наконец утихло, уступив место тянущей, но вполне терпимой боли, Джеймс принял окончательное и бесповоротное решение: он должен улизнуть. Тихо, без лишнего шума, растворившись в ночной прохладе. Он дождался глухого полуночного часа, когда за бревенчатой стеной, в соседней коморке, наконец затихли тяжелые шаги Рамлоу и донеслось его мерное, глубокое дыхание, свидетельствующее о том, что охотник за головами погрузился в сон. Действовать нужно было незамедлительно. Барнс бесшумно спустил ноги с дивана, стараясь не издать ни единого звука, и принялся натягивать одежду, которую Брок так предусмотрительно оставил для него. Процесс облачения, однако, занял куда больше времени, чем хотелось бы. Покалеченная левая рука по-прежнему оставалась слабой и непослушной, превращая каждое движение — от продевания рукава рубашки до завязывания шнурков на грубых ботинках — в сложнейшую тактическую задачу. Джеймс то и дело замирал, сдерживая дыхание и прислушиваясь к темноте хижины, пока по его лбу катился холодный пот лихорадочного напряжения. Тот факт, что он покидал это убежище абсолютно безоружным, без единого ножа или револьвера за пазухой, его сейчас волновал мало. Опыт подсказывал ему, что с этой проблемой он разберется позже, в процессе бегства. Сейчас первостепенной и главной задачей было пробраться к загону у коновязи и увести одну из лошадей — без скакуна в этих бескрайних, выжженных пустошах и густых лесах пеший человек был обречен на верную смерть от жажды или зубов хищников. Конечной целью его маршрута было старое, заброшенное поселение у подножия холмов, где, как он надеялся, еще могли оставаться хоть какие-то следы его прежней жизни. Джеймс, ступая максимально осторожно и перенося вес тела лишь на носки, пересек погруженную во мрак гостиную. Каждая половица под его ногами казалась миной, готовой взорваться предательским скрипом, но удача, казалось, была на его стороне. Он приблизился к массивной входной двери, чувствуя лицом едва уловимый сквозняк, пахнущий свободой. Он протянул правую руку, мягко ухватился за прохладную металлическую ручку и осторожно потянул ее на себя. Дверь поддалась с едва слышным движением, но прежде чем он успел сделать хотя бы полшага в открывшуюся прохладу ночи, ледяную тишину дома разорвал резкий, сухой и до ужаса знакомый металлический щелчок взводимого курка револьвера. Из густой, непроницаемой тени, медленно сменяющейся светом керосиновой лампы, прямо за его спиной раздался низкий, хриплый голос Брока: — Далеко собрался? Джеймс замер, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Вместо того чтобы выказать страх или подчинение, он лишь едва заметно мотнул головой и испустил короткую, тихую усмешку, в которой сквозило горькое разочарование в собственной неудаче. — Хотел просто подышать свежим воздухом, Рамлоу, — не оборачиваясь, обронил он бархатным, обманчиво спокойным шепотом. Он успел лишь мягко толкнуть деревянную створку обратно, закрывая дверь и отрезая себя от ночной прохлады, как тяжелые, бесшумные шаги позади материализовались в стремительное движение. В то же мгновение Рамлоу оказался вплотную к нему. Брок действовал со звериной хваткой: он резко, не считаясь с ранением, развернул Джеймса к себе лицом и с силой прижал его спиной к дверному полотну. Широкая, мозолистая ладонь мертвой хваткой надавила Барнсу на грудь, лишая возможности вздохнуть, а холодное стальное дуло тяжелого револьвера с глухим стуком уперлось прямо в подбородок, бесцеремонно вынуждая бандита задрать голову вверх. — Прекрати играть со мной в свои игры, Джеймс, — процедил Брок, и его горячее дыхание коснулось губ пленника. В его низком голосе вибрировала опасная, едва сдерживаемая ярость человека, которого попытались обвести вокруг пальца. — Еще один шаг к этой двери — и я прострелю тебе колено. Мне ты нужен живым, но о сохранности твоих ног в моем уговоре не было ни слова. Джеймс, вопреки смертельной опасности, лишь медленно растянул губы в дерзкой, дразнящей ухмылке. Он не сделал ни единой попытки вырваться, принимая правила этой жестокой близости, и посмотрел четко, безраздельно в темные, пылающие гневом глаза Брока. — Пугай кого-нибудь другого, Рамлоу, — тихо, но с леденящей уверенностью ответил Джеймс. — Мне угрожали оружием и посерьезнее твоего, и люди куда страшнее, чем ты можешь себе представить. Твой кусок железа меня не удивит. Брок в ответ лишь глухо огрызнулся, упирая дуло револьвера сильнее в беззащитный подбородок, подминая под себя чужую волю. Однако, вопреки собственному гневу, он поймал себя на том, что оказался совершенно не в силах отвести взгляд от серых глаз Джеймса. В слабом, неровном сиянии керосиновой лампы, что тускло горела на столике неподалеку, эти стальные радужки казались особенно чарующими, глубокими и живыми, отливая благородным серебром в полумраке хижины. Эта внезапная, гипнотическая фиксация на лице врага на мгновение сбила Рамлоу с толку, заставляя воздух в его легких застояться. Словно испугавшись этого странного, неуместного наваждения, Брок резко отстранился — но лишь на долю шага, по-прежнему удерживая Джеймса в плену своей массивной тени. Опустив оружие, он яростно зарычал, указывая стволом вглубь комнаты: — Живо вернулся на свое место. Пока я не потерял остатки своего хваленого терпения. Но Барнс остался непоколебим. Он не двинулся с места, продолжая стоять у двери, прямой и гордый, несмотря на слабость в теле и давящую боль в потревоженном плече. Он заставил Рамлоу выслушать его, и в его окрепшем голосе прозвучало то, что заставило охотника за головами замереть: — У меня для тебя новости, Рамлоу: у меня тоже есть своя вендетта. И я намерен лично разобраться с ублюдками из собственной банды, которые трусливо бросили меня умирать на той насыпи. И мы можем договориться. Но бегать у тебя на поводке я больше не стану. Рамлоу коротко хмыкнул, качнув головой, и наконец сделал полноценный шаг назад, убирая револьвер в кобуру, но не сводя с Джеймса настороженного взгляда. Охотник за головами скрестил руки на груди, оценивающе оглядывая застывшего у двери беглеца. — И каков же твой гениальный план, м? — с явным скептицизмом поинтересовался Брок. — Намерен заявить о себе посреди ночи и задушить их голыми руками? Джеймс слегка расслабил плечи, чувствуя, как отступает удушающая близость Рамлоу, но взгляд его оставался жестким и целеустремленным. — Мои парни — предсказуемые и ленивые, — тихо, но уверенно ответил он. — Налет на поезд принес им достаточно, чтобы залечь на дно, но недостаточно, чтобы сняться с лагеря так быстро. Они все еще там, в старом лагере в глухом овраге среди сосен. Это совсем близко, на границе леса. Если мы выдвинемся сейчас, то застанем их врасплох. Брок нахмурился, и на его лбу прорезалась глубокая складка. Ему, как человеку, привыкшему к хладнокровному расчету и выверенным засадам, подобная импульсивность казалась чистым безумием. — Ночью? В лесу? Без разведки? — Рамлоу раздраженно дернул подбородком. — Нужно все тщательно продумать, дождаться рассвета, оценить их силы. Ты едва стоишь на ногах, Джеймс. Это не вендетта, это самоубийство. — Идти нужно сейчас, — Джеймс отрезал это так непоколебимо, что Брок понял: спорить бесполезно. В серых глазах бандита горел тот самый упрямый огонь, который Рамлоу подметил еще на плакатах. — К утру они могут разделиться, пропить долю или просто сняться с места. Я не упущу их из-за твоей излишней осторожности. Броку эта затея не нравилась до скрежета зубовного. Все его профессиональное нутро, весь многолетний опыт ищеек протестовали против этой ночной вылазки. Проще всего было бы связать упрямца и швырнуть обратно на диван. Но какое-то странное, иррациональное чувство — возможно, то самое невольное уважение к чужой ярости, а возможно, и скрытый собственный интерес — заставило его пойти на поводу у дерзкого бандита. Брок демонстративно закатил глаза и тяжело, шумно вздохнул, признавая свое поражение в этом безмолвном поединке воль. — Ладно, черт с тобой, упрямый ты козел, — проворчал он, разворачиваясь к оружейному шкафу. — Я помогу тебе. Но если нас там пристрелят, я лично отправлю тебя в ад еще раз. Джеймс даже не улыбнулся своему тактическому триумфу. Окинув себя критическим взглядом, он сухо добавил: — Мне нужна нормальная одежда для дела. Помимо этих джинс и рубашки, найди мне плотный дорожный плащ и широкополую шляпу. Ночью в оврагах сыро, да и лицо мне светить раньше времени не с руки. Рамлоу от такой неприкрытой наглости едва не поперхнулся воздухом. Он резко обернулся, собираясь высказать все, что думает о запросах своего «пленника», который уже вовсю командовал в его собственном доме. Однако Джеймс его ворчания уже будто не слышал и не замечал. Он замер, уставившись в одну точку на темной бревенчатой стене. В его сознании, полностью отрезанном от ворчливых реплик Брока, уже вовсю разворачивался кровавый сценарий грядущей ночи. Барнс отчетливо, во всех красках прокручивал в голове план того, как ступит на мягкую хвою лагеря, как блеснет сталь в его руке и как он методично, одного за другим, уничтожит каждого из тех ублюдков, кто посмел трусливо оставить его истекать кровью на железнодорожной насыпи. Обида и жажда расплаты выжгли в его душе все остальные чувства, оставляя место лишь холодному, смертоносному расчету. Ночная прерия встретила их оглушительной, звенящей тишиной, нарушаемой лишь мерным, убаюкивающим стуком копыт и сухим шуршанием под ногами лошадей. Серебряный свет луны заливал бескрайние просторы, превращая силуэты редких деревьев в причудливые, застывшие тени. Дорожный плащ Джеймса тяжело развевался на прохладном ночном ветру, а поля широкополой шляпы надежно скрывали его лицо, оставляя видимым лишь резкий контур подбородка. Спустя долгие минуты этого напряженного, тягучего молчания Брок, ехавший чуть позади, не выдержал. Он раздраженно дернул поводья и принялся глухо, недовольно ворчать себе под нос, и в его низком баритоне сквозило искреннее недоумение пополам со злостью на самого себя. — Чертовщина какая-то... Докатился, Рамлоу, — бормотал он, качая головой. — Старый, опытный дурак. Иду на поводу у недобитого грабителя, посреди ночи, черт пойми куда. Я вообще не понимаю, как поддался на эту твою дешевую провокацию и ввязался во все это дерьмо. Мне следовало связать тебя, бросить в погреб и дожидаться рассвета, а не скакать по оврагам, рискуя получить пулю от твоих же недоумков. Услышав это ворчание, Джеймс, шедший на своем скакуне чуть впереди, плавно придержал лошадь и обернулся в седле. Вопреки мрачности их миссии, его лицо внезапно озарилось широкой, искренней и на удивление мягкой улыбкой. Он лукаво прищурил свои стальные серые глаза и, едва заметно хлопнув длинными ресницами в лунном свете, произнес с легкой, певучей издевкой: — Ну же, Рамлоу, признай очевидное. Звание самого очаровательного бандита этих земель не зря отдано мне. Перед моим напором еще никто не мог устоять. Брок от такой обезоруживающей наглости лишь в очередной раз красноречиво закатил глаза, шумно выдохнув воздух сквозь плотно сжатые зубы. Эта привычная пантомима вызвала у Джеймса тихий, искренний смех — чистый звук, который на мгновение разрезал мрачную атмосферу грядущей вендетты. Однако этот всплеск веселья угас так же стремительно, как и появился. Джеймс резко притих, и его взгляд снова устремился вперед, на темнеющую полосу соснового бора на горизонте. Атмосфера ночной дороги, мерное покачивание в седле и глухой стук копыт, казалось, потянули Барнса на редкое, пугающее его самого откровение. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы этот суровый охотник за головами видел в нем не просто строчку из плаката о розыске. — Знаешь, Рамлоу... — тихо заговорил Джеймс, и его голос теперь звучал глухо, почти сливаясь с шепотом ночного ветра. — Я ведь не всегда был таким. Не рождаются со стволом в руке и маской на лице. Когда-то у меня была самая обычная, нормальная жизнь. Теплый дом, любящая мать, отец — честный, работящий человек. Мы жили просто, никого не трогали. Он на мгновение замолчал, крепче сжимая поводья правой рукой, словно пытаясь удержать ускользающие, болезненные воспоминания. — А потом все рухнуло. Прямо средь бела дня, когда солнце стояло так же высоко, как в день нашего налета на поезд. В дом ворвались бандиты. Обычное отребье, искавшее, чем поживиться. Они перевернули все вверх дном, забрали жалкие гроши. Маму убили сразу, на моих глазах. Отец как раз вернулся с работы, попытался защитить то, что осталось... Его пристрелили на пороге. Мне чудом, просто каким-то невероятным чудом удалось улизнуть через черный ход и скрыться в зарослях кукурузного поля. Джеймс тяжело сглотнул, и Брок, ехавший теперь вровень с ним, молча слушал, не перебивая и не отводя тяжелого взгляда от его профиля. — Я долго скитался, — тихо продолжал Джеймс, глядя куда-то сквозь пространство. — Голодал, воровал еду с чужих огородов, спал в стогах сена. Пока меня не подобрал один старик. Одинокий, ворчливый — чем-то на тебя похожий. Он приютил меня, научил держаться в седле и не бояться темноты. Я прожил у него несколько лет, но время никого не щадит. Он умер от глубокой старости, тихо, во сне. И после его смерти я остался совершенно один в этом проклятом мире. Ступил на скользкую дорожку, потому что другой дороги для меня просто не осталось. Один мелкий грабеж, другой, первый наемный налет... И вот, в итоге я оказался тем, кто я есть сейчас. Брок молча дослушал эту исповедь, не проронив ни единого слова, пока последний тихий звук голоса Джеймса не растворился в мерном перестуке копыт. Он лишь глубже надвинул шляпу на лоб, скрывая лицо в густой тени, и тихо, едва слышно выдохнул сквозь зубы скопившийся в легких горячий воздух. — Я не собираюсь читать тебе нотации и учить жизни, парень, — спокойно и на удивление мягко произнес Рамлоу, и в его обычно суровом баритоне впервые проскользнули ноты усталого понимания. — В этих краях у каждого второго за пазухой прячется точно такая же история, написанная кровью. Не все в этой жизни складывается так, как нам того хотелось бы, и порой чертова дорожка сама выбирает тебя, не спрашивая разрешения. Рамлоу на секунду замялся, словно подхваченный волной чужого откровения, и его губы дрогнули, готовые выпустить на волю собственную, тщательно охраняемую тайну — ту самую темную историю, что породила его черную жажду мести. Однако многолетняя привычка никому не доверять взяла верх. Он вовремя прикусил язык, резко нахмурился, словно разозлившись на минутную слабость, и демонстративно отвернулся в сторону, уставившись на серебрящиеся в лунном свете холмы. Джеймс проводил его коротким, внимательным взглядом, сочтя это внезапное проявление человечности со стороны сурового ищейки крайне неожиданным. Рамлоу в принципе не отличался разговорчивостью, предпочитая изъясняться короткими приказами или едкими насмешками, и эта минутная уязвимость сделала его в глазах бандита чуть ближе. Барнс уже открыл рот, собираясь нарушить затянувшуюся паузу и сказать что-то в ответ, как вдруг его взгляд зацепился за едва уловимое движение впереди. Среди густых, переплетенных ветвей вековых сосен, на самом дне погруженного во мрак оврага, блеклым пятном замерцал далекий огонек костра. Барнс не ошибся. Предчувствие не подвело его: его бывшие подельники, разморенные легкой наживой и собственной глупостью, действительно не покинули своего временного пристанища, где обосновались еще до рокового налета на поезд. Джеймс резко натянул поводья, заставляя лошадь остановиться, и плавным, осторожным движением соскользнул из седла на мягкую, усыпанную сухой хвоей землю. — Какого черта ты творишь? — приглушенным, опасным шепотом осведомился Рамлоу, также придерживая своего жеребца и недоверчиво глядя на него сверху вниз. — Придержи коней, Рамлоу, — так же тихо, одними губами ответил Джеймс, укрываясь в тени широкого дерева. — Лошадей нужно привязать здесь, в подлеске, и дальше добираться исключительно пешком. Стук копыт по камням в этой тишине разнесется на милю вокруг, и они снимут нас еще на подходе. Если хотим застать их врасплох — мы должны сами превратиться в тени. Брок, скрипнув зубами от вынужденного осознания чужой тактической правоты, был вынужден молчаливо согласиться с доводами своего невольного спутника. Он тяжело, но стараясь не издавать ни единого лишнего звука, спешился, перекинув кожаные поводья через седло. Надежно зафиксировав лошадей в густом подлеске, где их темные силуэты полностью растворялись во мраке, мужчины бесшумно двинулись в сторону лесной чащи. Джеймс намеренно взял чуть в сторону, закладывая широкую дугу, чтобы подойти к стоянке с подветренной стороны и свести к абсолютному минимуму риск быть обнаруженными случайным дозорным. Он уверенно взял на себя роль проводника, ступая в непроглядной ночи с поразительной для раненого человека аккуратностью и инстинктивной грацией выслеживающего добычу волка. Сначала его обостренный адреналином слух улавливал лишь предельно тихие, выверенные шаги позади — Брок, вопреки своей внушительной комплекции, скользил следом как неотвязная тень, доказывая на деле, что звание смертоносного охотника досталось ему заслуженно. По мере их медленного продвижения вглубь заросшего оврага, естественную симфонию ночного леса начали вытеснять чужеродные, но столь ожидаемые звуки. Сквозь плотный шелест хвои отчетливо пробился сухой, ритмичный треск пожираемых огнем древесных сучьев, а в прохладном воздухе стал отчетливо ощущаться едкий запах сизого дыма. Спустя еще несколько десятков ярдов к шуму костра примешался приглушенный гул ленивых, абсолютно расслабленных мужских голосов — банда явно чувствовала себя в полной безопасности. Как только они подобрались на критически близкое расстояние, откуда уже можно было различить танцующие отсветы пламени на смолистых стволах деревьев, Барнс плавно опустился на колено, надежно укрываясь за густой, непроницаемой стеной колючего кустарника. Рамлоу, не тратя времени на раздумья, мгновенно последовал его примеру, превратившись в безмолвный монолит во мраке подлеска по левую руку от Джеймса. Брок слегка подался вперед, вторгаясь в личное пространство бандита, и, обдав его ухо горячим дыханием, едва слышно прошептал: — Мы на позиции, Джеймс. Каков твой дальнейший план действий? Или ты привел меня сюда просто полюбоваться на то, как эти идиоты греются у огня? Барнс замер на пару долгих, звенящих от напряжения мгновений, не отрывая сурового взгляда от мелькающих сквозь листву оранжевых бликов. Он лихорадочно просчитывал расположение бывших подельников, прислушиваясь к их беспечному трепу, прежде чем медленно повернуть голову к Рамлоу. В темноте блеснул хищный оскал его губ. — У меня появилась идея, — так же тихо ответил Джеймс, и в его стальных глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонек предвкушения. — Дерзкая, отчаянно рискованная, но для начала моей кровавой вендетты она подойдет идеально. — Удиви меня. — Обогни лагерь по широкой дуге, ступай бесшумно и затаись в зарослях с противоположной стороны, — непререкаемым шепотом скомандовал Джеймс, не отрывая пристального, изучающего взгляда от танцующих бликов костра. — Жди, пока я не стяну все их внимание на себя. Рамлоу, чье самолюбие было откровенно уязвлено подобным безапелляционным тоном со стороны беглого преступника, глухо и раздраженно скрипнул зубами. Всему его естеству претила сама мысль подчиняться чужим приказам, однако профессиональное чутье и холодный рассудок опытного охотника взяли верх над ущемленной гордостью. Брок лишь едва заметно, неохотно кивнул и, мгновенно растворившись в густых ночных тенях, безмолвным хищным призраком заскользил в обход стоянки, в точности выполняя указания Барнса. Оставшись в укрытии в абсолютном одиночестве, Джеймс полностью сосредоточился на наблюдении, оценивая обстановку. В лагере царила атмосфера расслабленной, непростительной беспечности, свойственной людям, уверенным в собственной безнаказанности: двое бандитов, вальяжно развалившись на поваленном сосновом бревне, лениво передавали друг другу полупустую бутылку с дешевым пойлом; еще один, подложив под голову потертое седло, безмятежно дремал у самого края затухающего огня, в то время как четвертый методично, с размеренным скрипом начищал ствол своего револьвера промасленной ветошью. Никто из них не ждал нападения, и уж тем более никто в здравом уме не предполагал возвращения мертвеца. Барнс закрыл глаза и сделал глубокий, ровный вдох, наполняя легкие терпким, бодрящим ароматом сырой земли, хвои и древесного дыма. Он осторожно, пробуя собственные силы, повел раненым левым плечом и с мрачным удовлетворением отметил, что острая, парализующая агония наконец отступила, оставив после себя лишь тупую, пульсирующую боль, которую он вполне мог контролировать. Медленно, с пугающей грацией распрямляясь во весь свой рост, он покинул спасительную тень кустарника. Его крепкая ладонь привычным, доведенным до автоматизма жестом опустилась на потертую кожу кобуры. Сложив губы, Джеймс издал резкий, пронзительный свист с характерным двойным переливом на конце — особый, известный лишь членам его шайки сигнал, который годами служил им ориентиром в бескрайних пустошах. Этот звук хлестко разрезал сонную тишину ночного леса. Лагерь мгновенно пришел в хаотичное движение: брошенная бутылка со звоном покатилась по камням, недочищенное оружие лязгнуло, и в ту же секунду на высокую, неподвижную фигуру в длинном дорожном плаще, выросшую на краю освещенной поляны, уставилось сразу несколько взведенных револьверных стволов. Воздух зазвенел от напряжения, готового в любой миг пролиться свинцовым дождем. Но стоило Джеймсу сделать уверенный шаг в круг дрожащего света от костра, позволяя золотистым отсветам пламени выхватить из-под полей шляпы знакомые суровые черты лица, как смертоносные дула дрогнули. Узнав в этом безмолвном, пугающем силуэте своего безжалостного главаря, которого они хладнокровно оставили истекать кровью на железнодорожной насыпи, бандиты один за другим ошеломленно опустили оружие, парализованные внезапно нахлынувшим первобытным ужасом. Джеймс начал свое медленное движение по краю освещенного костром круга, описывая плавную дугу. Его взгляд, пронзительный и поистине ледяной, поочередно впивался в лица, и казалось, что от этого безмолвного, тяжелого зрительного контакта мог замерзнуть сам воздух вокруг, а пламя костра готово было съежиться и угаснуть. — Я смотрю, вы здесь времени зря не теряете, предаваясь беззаботному отдыху, пока ваши карманы отягощает чужое золото, — его голос прозвучал обманчиво ровно, но в каждой язвительной интонации звенела натянутая струна смертельной угрозы. Старый Дик, чье обветренное лицо сейчас приобрело землисто-серый оттенок, судорожно сглотнул. Его пальцы нервно дрогнули на прикладе винчестера, не решаясь, однако, поднять оружие. — Джеймс... Мы ведь... мы были абсолютно уверены, что ты погиб там, — попытался оправдаться старик, и его некогда твердый, уверенный голос теперь предательски дрожал, выдавая поглотивший его с головой животный ужас. Этот жалкий лепет стал последней каплей. Джеймс метнул на него уничтожающий взгляд и, резко сократив расстояние в несколько широких шагов, навис над съежившимся стрелком подобно воплощению самой неотвратимой, мстительной тени. — Вы трусливо бросили меня подыхать в пыли, — прорычал он сквозь плотно стиснутые зубы, и его слова обрушились на Дика с тяжестью могильной плиты. В это же самое время, пока все внимание банды было всецело приковано к воскресшему из мертвых главарю, Рамлоу бесшумным призраком скользнул к противоположному краю лагеря. Его цепкий, наметанный взгляд профессионального хищника мгновенно выхватил во мраке две сутулые фигуры. Эти двое дозорных стояли чуть поодаль от основного круга света, увлеченно прислушиваясь к происходящему у костра и совершенно позабыв о своих прямых обязанностях. Брок, будучи виртуозным охотником, в совершенстве владел поистине обширным арсеналом, однако для столь деликатной и тихой работы огнестрельное оружие категорически не годилось. Самым целесообразным и надежным инструментом сейчас являлась холодная сталь. Грубые пальцы охотника уверенно и привычно легли на рукояти боевых ножей, покоившихся в специальных ножнах на его крепком бедре. Извлекая смертоносные клинки, Брок с кошачьей грацией начал подкрадываться к ничего не подозревающим жертвам со спины, сливаясь с темнотой подлеска. Сократив дистанцию до минимума, он действовал с пугающей точностью. Резко выпрямившись во весь свой внушительный рост, Рамлоу одним безупречно выверенным, глубоким движением перерезал глотку первому бандиту, прерывая его жизнь до того, как тот успел издать хотя бы сдавленный хрип. В то же самое мгновение, не теряя ни доли секунды, он с размаху вогнал второй нож прямо в ухо второго дозорного, мгновенно поражая мозг. Оба мертвеца тяжелыми, безвольно обмякшими кулями рухнули на устланную мягкой хвоей землю, однако этот глухой звук падения бесследно растворился в ночной тишине. Оставшиеся у костра члены банды, всецело парализованные внезапным появлением своего разъяренного лидера, в этот момент были не способны воспринимать реальность вокруг — в их ушах набатом стучал лишь оглушительный грохот их собственных, заходящихся от паники сердец. Джеймс все еще сверлил безжалостным, подавляющим взглядом съежившегося Старого Дика, когда на периферии его зрения, в спасительном мраке за границей освещенного костром круга, возникла знакомая массивная фигура. Рамлоу появился совершенно бесшумно, вальяжно прислонившись широкой спиной к узловатому стволу вековой сосны и невозмутимо прикуривая самокрутку. Его ладони едва заметно прикрывали блеклый огонек спички. Только Барнс, благодаря своему исключительному чутью и выгодному положению, мог видеть этот скупой жест — короткий, уверенный кивок, служивший неопровержимым подтверждением того, что двое дозорных навеки замолкли в лесной чаще. Получив этот безмолвный сигнал, Джеймс мгновенно преобразился, демонстрируя пугающий контраст эмоций. Вся его первобытная, звериная ярость словно растворилась в ночном воздухе, уступив место предельно напускной, леденящей душу нежности. Он плавно, с пугающим спокойствием отступил на шаг от дрожащего старика, слегка склонил голову набок и растянул губы в понимающей, ласковой улыбке. — Я все прекрасно понимаю, Дик, — проворковал Барнс обманчиво мягким баритоном, от которого у присутствующих мурашки побежали по спинам. — Никто в здравом уме не станет рисковать собственной шкурой и лезть под пули охраны, чтобы проверять пульс у того, кого уже наполовину засыпало обломками. Инстинкт самосохранения — вещь упрямая, не так ли? Он выдержал театральную паузу, позволяя этим словам осесть в затуманенном страхом сознании подельников, а затем его голос внезапно обрел твердость смертоносной стали: — Но видишь ли, пока мы делили хлеб и золото, я успел раскопать еще пару ваших грязных тайн. Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы: Рамлоу, скрытый в тенях подлеска, моментально напрягся, превратившись в натянутую струну, и его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заходили отчетливые желваки — он явно не ожидал подобного поворота и был готов к любому подвоху. Старый Дик, в свою очередь, издал в звенящей тишине лагеря гулкий, панический звук судорожного сглатывания, словно его горло в один миг превратилось в сухой песок. Плавным, неумолимым движением Джеймс вскинул правую руку. Дуло его тяжелого револьвера сначала с издевкой уперлось в сторону побелевшего старика, а затем медленно, выискивая истинную мишень, сместилось прямо на замершего в отдалении Джексона. — Ты правда думал, что я настолько слеп, старик? — ядовито выплюнул Барнс, и в его серых глазах полыхнул безжалостный огонь торжества. — Я в курсе, что этот болтливый трус Джексон — твой родной сынок. Твой отпрыск, которого ты притащил в мою банду под смехотворным предлогом, убеждая всех, будто он юный гениальный подрывник, способный вскрыть любой армейский сейф за пару минут. А на деле ты просто пытался выбить двойную долю из нашего общака, прикрывая его никчемную спину за мой счет. Низкий, вибрирующий смех Джеймса, лишенный и тени веселья, разорвал повисшую над лагерем тишину, заставив пламя костра тревожно метнуться в сторону. Этот звук был больше похож на скрежет металла о камень, полный горечи и затаенного безумия. В два стремительных, хищных шага Барнс сократил остатки расстояния между собой и оцепеневшим стариком. Сверкнув в полумраке своими пронзительными глазами, в которых сейчас плескалась чистая, неконтролируемая ярость, он намертво вцепился в засаленный ворот Дика. Джеймс с силой рванул старика на себя, заставляя того покачнуться, и наклонился к самому его уху. Его шепот, несмотря на показную тишину, был отчетливым и хлестким, разлетаясь по всей поляне так, чтобы каждое слово мертвым грузом осело в ушах каждого присутствующего. — Знаешь, что было самым мерзким во всей этой истории, Дик? — прошипел Джеймс, и его дыхание обожгло морщинистую щеку бандита. — Существовать бок о бок с тобой и всей вашей гнилой шайкой столько лет. Делить с вами еду, спать у одного костра и каждый чертов день знать, что именно ты и Билл убили моих родителей в том доме. Глаза Старого Дика в мгновение ока распахнулись до нечеловеческих размеров, наполнившись абсолютным, парализующим ужасом узнавания. Он понял все: и то, чей именно мальчишка тогда сбежал в кукурузное поле, и то, что пощады сегодня не будет. Напитанный годами взращиваемой ненавистью, Джеймс действовал с поистине демонической скоростью. Его правая рука метнулась и тяжелый револьвер взлетел в воздух, изрыгая огонь и свинец прежде, чем кто-либо успел моргнуть. Два оглушительных выстрела слились почти в один непрерывный грохот: пули с безжалостной точностью пробили грудные клетки Билла и Рича, мгновенно обрывая их никчемные жизни и отбрасывая тела в колючий кустарник. Третий выстрел предназначался Джексону, но Барнс намеренно взял чуть ниже — два четких, быстрых выстрела и пули раздробили коленные чашечки парня, заставив того рухнуть на землю с истошным, полным невыносимой муки воплем, обрекая на долгие и мучительные страдания. Придя в себя от шока, Старый Дик яростно встрепенулся, пытаясь вырваться из захвата и дотянуться до своего ножа. Но Джеймс, перехватив его левой рукой, сдавил ткань так, что костяшки пальцев побелели. — Не стоит забывать, что я один из самых быстрых и метких стрелков. Простреленное плечо Барнса немедленно отозвалось слепящей, нещадной болью, словно в рану снова плеснули раскаленным свинцом, но он даже не поморщился. В эту секунду он состоял только из адреналина и жажды мести. — Я убью тебя, слышишь?! Убью своими руками! — надрывно орал Дик, брызгая слюной и беспомощно дергаясь в железной хватке Джеймса. Но Барнс оставался непреклонен, подобно монолитной скале под ударами стихии. Грубым, бескомпромиссным рывком он подавил сопротивление старика и с силой обрушил его на колени прямо перед собой, заставляя глотать пыль у своих ног. Джеймс медленно перевел дыхание и поднял взгляд. Из непроглядной темноты леса, неспешным и тяжелым шагом, к освещенному пятачку уже приближался Брок. Он остановился по правую руку от Барнса, возвышаясь над поверженным Диком, и небрежным, ленивым жестом отшвырнул в тлеющие угли костра остатки своей самокрутки, молчаливо одобряя произошедшую бойню. Холодный металл револьверного дула безжалостно уперся прямо в лоб стоящего на коленях старика. — Последнее слово? — ледяным тоном, в котором не осталось ничего человеческого, произнес Джеймс, глядя на убийцу своих родителей. Дик сглотнул кровь, выступившую на прокушенной губе, и, вскинув полный бессильной злобы взгляд, прохрипел: — Ты будешь гореть в аду, ублюдок. Губы Джеймса дрогнули в горькой, безжизненной усмешке. — Я уже в нем. Выстрел.