Кошмарим Золдика!

Утро третьего дня в особняке Золдиков было... слишком спокойным. Иллуми стоял у окна своей комнаты, в идеально выглаженном костюме, с иглой, зажатой между пальцев. Но он не точил её. Не метал в стену. Он просто стоял и... прислушивался. Тишина. Гробовая тишина. Она не орет. Не топает. Не зовет его импотентом. Что происходит? Вчерашний вечер вспыхнул в памяти горячей волной — он сразу же подавил её ледяным дыханием. Контроль. Всё под контролем. Иглы звякнули, когда он убрал их в карман. — За ней. Проверить, — коротко бросил он слуге. Через минуту слуга вернулся белее мела. — Господин... Госпожи... госпожи нет в комнате. Иллуми замер. Моргнул. — Как это — «нет»? — Дверь заперта, господин, решётки на месте... но её нет. Охранники клянутся, что никто не входил и не выходил. — Собирайте всех. — Голос Иллуми стал похож на скрежет льда. — Немедленно. Аяка тем временем была в своей стихии. — Сюда! Сюда, маленький! — звенел её голос в саду. Она сбежала ("Секрет! Не скажу как!") и теперь рассекала по аккуратно подстриженным газонам с огромным букетом цветов. Розы, лилии, какие-то дикие колокольчики — она обобрала половину клумб, которые Кикё выхаживала годами. — Какая прелесть! — Аяка прижимала букет к лицу, вдыхая аромат. — Для моего любимого тихони. Затем, не удовлетворившись флорой, её взгляд упал на фигуру в глубине сада. Глаза Аяки загорелись. И через минуту вся прислуга, которая искала её, услышала звук, от которого кровь стыла в жилах. Сначала — радостное: — Ой, какой хороший! Мягкий какой! А потом — довольный, низкий, урчащий рык. Рык, похожий на работу мотора. Подбежав, слуги увидели Аяку, сидящую верхом на шее у Мике. Огромный, как гора, сторожевой пёс, от которого бежали опытные убийцы, невозмутимо нёс её по кругу, как пони в парке аттракционов. А она, держась за его жёсткую шерсть одной рукой, другой помахивала букетом. — Быстрее, быстрее, Мике! У-у-ух! У одного из слуг случился нервный тик. Срочное собрание Семья собралась в гостиной. Сильва — мрачнее тучи. Кикё — сжимает веер так, что он трещит. Иллуми — статуя, но в глазах у него плескался такой коктейль из ярости и непонимания, что даже Зено приподнял бровь. Миллуки, кажется, что-то быстро печатал в планшете — «Инвентаризация ущерба». — Невыносима, — отрезал Сильва, рубя воздух ладонью. — Это не женщина, это стихийное бедствие. Она разрушает порядок. Игнорирует приказы. Подкупает охрану (как — неизвестно). И теперь катается на Мике. Кикё взвизгнула при упоминании этого имени. — Мике её не тронул, — задумчиво произнёс Зено, попивая чай. — Интересно. Никогда не видел, чтобы он кому-то позволял... — Не сейчас, — отрезал Сильва. — Я разговаривал с её отцом сегодня утром. Все замерли. — Глава Аякада понимает всю сложность ситуации. Он сам был в шоке, когда узнал о поступках дочери. — Сильва помолчал. — Он согласился заменить невесту. Тишина стала вакуумной. — Заменить? — Миллуки поднял голову. — У него много детей, — сухо пояснил Сильва. — Он пришлёт другую. Спокойную. Послушную. Хорошо воспитанную. — Будем надеяться, что пришлют нормальную... — мечтательно выдохнула Кикё, прижимая веер к груди. Иллуми молчал. Внутри всё сжалось. Нормальную. Послушную. Звучало... скучно? — Он обещал, — кивнул Сильва жене. — Слов на ветер не бросает. В этот момент дверь гостиной открылась, и слуга доложил: — Господа... экипаж семьи Аякада прибыл. За госпожой. Финал спектакля Никто не вышел её провожать. Золдики смотрели из окон. Аяка вышла к воротам в своём любимом кимоно, с тем самым букетом в руках, который она сорвала. Дворецкий (тот самый, который принёс её на плече) терпеливо ждал, держа дверь экипажа открытой. Аяка остановилась на пороге. Обернулась на дом. Казалось, ещё секунда — и она расстроится. Заплачет. Вместо этого она расплылась в самой широкой, самой яркой улыбке. Она нашла глазами окна Иллуми. Точно знала, где он стоит. — Хорошо поиграли! Иллуми! — крикнула она звонко, на весь сад. И показала язык. — А-а-а-а-а! — беззаботно пропела она, плюхаясь в экипаж. — Поехали домой! Там хоть печеньки нормальные есть. И тут это осознание пришло ко всем одновременно. К Сильве. К Кикё. К Иллуми, сжавшему подоконник так, что тот треснул. Она сделала ЭТО специально. Всё. С первой секунды. Она намеренно бесила их. Намеренно жгла кухню. Лезла к убийцам. Лапала их сына. Каталась на собаке-людоеде. Чтобы её выгнали. Она сама выписала себе билет на свободу, заставив самых опасных людей мира сделать всю грязную работу за неё. Миллуки первым нарушил молчание. Он отложил планшет и медленно захлопал в ладоши. — Шах и мат, — сказал он, глядя на отупевшие лица родственников. — Она нас всех переиграла. Сильва открыл рот. Закрыл. Кикё уронила веер. Второй раз за последние дни. А Иллуми... Иллуми смотрел на удаляющийся экипаж. В его голове рушились последние шестерёнки. Она сама уходит. Она не хотела оставаться. Она… просто… играла. И тогда он почувствовал это. Холод. Не тот, который он излучал сам. Другой. Внутренний. Пустоту там, где пару дней назад поселился этот шумный ураган в пижаме с котиками. Экипаж скрылся за воротами. — Что ж, — голос Сильвы прозвучал глухо. — Вопрос закрыт. Все свободны. Семья молча разошлась. Миллуки ушёл к себе. Ему предстояло удалить игру, в которую они играли вместе. И розовый геймпад отправился в самый дальний ящик стола. Комната Иллуми. Он зашёл к себе. Привычный холод. Тишина. Он сел на кровать. И его взгляд упал на простыню — там, где лежала Аяка, распластанная с криком "Мяягко!". Её всё ещё можно было здесь чувствовать. Иллуми закрыл лицо ладонью. Я позволил себя обвести. Я, Иллуми Золдик. Я думал, что это я её контролирую. А она… Он убрал руку от лица. В глаза бросилась трещина на подоконнике, которую он сам и оставил. — Она меня просто использовала, — прошептал он. — Чтобы сбежать из дома. И тогда его взгляд стал остекленевшим. Опасным. Он вытащил из кармана иглу. Провёл по ней большим пальцем. — Забавно, — голос его был пуст. — Она сказала, что я импотент. Сказала, что "жалко". Он сунул иглу обратно. Лёг на кровать, сложив руки на груди, как покойник. — Ничего, Аяка Аякада, — прошептал он в пустоту. — Ещё увидимся.