Кнокер булка

***

Она не знает, как оказалась здесь, просто открыла глаза — и всё. Никаких систем, только она и неизвестный мир, который скрывал в себе много опасностей. У неё было много вопросов, но не было ответов. Но то, что по-настоящему её потрясло, — это когда ночью стали появляться непонятные монстры. Она построила себе маленькое убежище для того, чтобы пережить ночь, но заснуть так и не смогла из-за страха перед неизведанностью.

Каллиопа сидела в углу своей крошечной лачуги, обхватив колени руками. Стены из земли и булыжника давили, но хотя бы защищали от тварей снаружи. Она слышала их — зомби стонали где-то слева, скелет гремел костями справа, паук шипел прямо на крыше. Мерзкие звуки. Отвратительные.

Она зажмурилась и уткнулась лбом в колени.

— Блять... — выдохнула она в ткань штанов. — Ну и хуйня.

Первый день. Или уже второй? Времени она не чувствовала. Солнце село слишком быстро, она едва успела выкопать себе нору и забиться в неё, как перепуганный кролик. Ни меча, ни нормальной еды. Только деревянная кирка в углу, верстак у стены и факел.

Она подняла голову и посмотрела на маленькое окно — дыру в стене, которую она кое-как забила досками. Сквозь щели пробивался болезненно-синий свет луны.

И вдруг — стук. Не скрежет зомби. Не грохот скелета. Чёткий, размеренный стук. Костяшками. По дереву. Тук. Тук. Каллиопа замерла. Сердце ёкнуло и ушло куда-то в пятки. Она медленно повернула голову к двери. Тук. — Кто?.. — прошептала она, но голос сорвался. Тишина. Шагов нет. Вздохов нет. Только стон зомби где-то вдали. Будто ничего и не было.

Она просидела неподвижно ещё минуту, пять, десять. Потом на неё накатила злость. На себя, на этот ебучий мир, на тварей за стеной. Она резко встала, схватила кирку и распахнула дверь.

Никого.

Только помятая трава перед порогом. И на земле — аккуратно разложенные три куска гнилой плоти, кость и паучий глаз.

Каллиопа уставилась на это "подношение" и не знала, что и думать.

— Это чё за... — выдохнула она. — Типа... подарок? Нахуя козе баян?

В кустах у опушки леса что-то хрустнуло. Она дёрнулась, вгляделась в темноту. На секунду ей показалось, что из мрака на неё смотрит высокая тёмная фигура. Слишком высокая для человека. Слишком неподвижная.

— Эй! — крикнула она, сама не зная зачем. — Ты! Это ты принёс? Тишина. Тень не двигалась. — Если ты меня слышишь, — голос Каллиопы дрожал, но она заставила себя говорить громче, — газуй в тазик! Не пугай меня больше! Я и так тут одна, блять, в этой жопе мира!

Тень не исчезла. Но Каллиопе показалось — или правда? — что она чуть наклонила голову. Как собака, которая пытается понять, чего от неё хочет хозяин.

Каллиопа захлопнула дверь и заперла её на щеколду. Прижалась спиной к доскам, тяжело дыша.

— Пиздец... — прошептала она. — Я тут с ума сойду.

Стуков в ту ночь больше не было. Но она не спала до самого рассвета. А когда солнце наконец залило комнату светом, она вышла наружу. "Подарки" исчезли. Только трава была примята ровно так же, как ночью. И на двери, прямо на уровне её глаз, она увидела три глубокие параллельные царапины. Словно кто-то провёл когтями по дереву. Медленно. Задумчиво.

Каллиопа коснулась их кончиками пальцев.

***

Прошла неделя. Каллиопа обживалась. Она перестроила дом, и не раз — теперь это был не просто грязевой куб, а небольшой, но крепкий сруб с печью, верстаком и сундуком, в котором уже лежали кое-какие припасы. Она научилась драться, убила первого скелета и чуть не сдохла от крипера, который подорвался у неё за спиной. Жизнь налаживалась.

Но странности не прекращались.

На четвёртый день она вернулась с рыбалки и обнаружила, что её дверь открыта. Внутри ничего не пропало. Наоборот — в сундуке появилась лишняя рыба. Та самая, которую она час назад поймала в реке и оставила на берегу, отвлёкшись на утопленника. Кто-то принёс её обратно.

На пятый день она нашла у крыльца стопку булыжника. Ровно столько, сколько ей не хватало на новую печь. Камни были сложены квадратом, уголок к уголку, с какой-то неестественной, маниакальной аккуратностью.

На шестой день она, уставшая и злая после неудачного похода в шахту, громко выругалась на весь лес:

— Да когда ж ты, сука, покажешься уже?! Хватит играть в прятки! Выходи! Я тебя не боюсь! И лес ответил.

Из-за деревьев, медленно, плавно, вышел он. Высокий. Очень высокий. Чёрный плащ с капюшоном скрывал тело, но Каллиопа видела руки — длинные, бледные, с тонкими пальцами, заканчивающимися острыми когтями. Лицо... лица почти не было. Только широкая, жуткая улыбка, растянутая от уха до уха, и глаза — чёрные провалы в никуда.

Каллиопа застыла. Топор выпал из рук. Она открыла рот, но не смогла издать ни звука.

А он стоял. И смотрел. И улыбался. Не двигаясь. Не нападая.

Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Десять? Он просто стоял, а она просто смотрела. Страх был. Дикий, животный. Но под ним — что-то ещё. Любопытство? Облегчение? "Ну наконец-то, блять, он вышел".

— Ты... — голос сорвался. Она сглотнула и попыталась снова. — Ты тот, кто стучит по ночам? Он не ответил. Только голова чуть наклонилась влево. Знакомый жест. — И рыбу ты принёс? И булыжник? Молчание. Улыбка стала чуть шире. Или ей показалось? Каллиопа медленно наклонилась, не сводя с него глаз, и подняла топор. Он не дёрнулся. Она выпрямилась, сжала рукоять до побелевших костяшек. — Ладно, — сказала она. — Я поняла. Ты странный. Ты пугаешь меня до усрачки. Но ты... Чего ты хочешь? Он поднял руку. Медленно. Очень медленно. И указал на неё. Потом на дом. Потом на себя. И снова на неё. "Ты. Твой дом. Я. Ты." — Ни хера не поняла, — честно призналась Каллиопа. Он издал звук. Тихий, скрежещущий. Похожий на смех. И исчез. Просто растворился в тенях леса, будто его и не было. Каллиопа ещё час стояла на поляне, сжимая топор. Потом выдохнула и пошла в дом. — Ебнутый, — сказала она сама себе. — Просто ебанутый. Но той ночью она впервые за всё время спала спокойно. Потому что стуков не было. И это пугало её сильнее, чем если бы они были.

***

Первоым звоночком стал хлеб.

Каллиопа встала на рассвете, сонная и злая после очередной беспокойной ночи. Она вчера испекла три буханки — первая нормальная еда за несколько дней, не считая сырой рыбы и жареной конины с крипера, которую она жевала сквозь слёзы отвращения. Хлеб был её маленькой победой. Она поставила его остывать на подоконник и легла спать, предвкушая утреннюю трапезу.

Утром на подоконнике лежала только одна буханка. И та — надкушенная. Не отломанная, не разорванная. Именно надкушенная. След от зубов был странный — слишком широкий, слишком острые края. Человеческий рот такого не оставил бы.

— Да ты, блять, издеваешься! — заорала она в пустой дом. — Ты серьёзно?! Ты сожрал мой хлеб?!

Тишина. Но на подоконнике, рядом с надкушенной буханкой, лежала аккуратно сложенная салфетка. Льняная. Из её собственного сундука. Кто-то взял салфетку, чтобы есть хлеб "культурно".

Каллиопа смотрела на это тридцать секунд. Потом истерично рассмеялась.

— Ты... ты животное... — она вытирала глаза рукавом. — Ладно. Ладно, жри, скотина. Но салфетки мои не трогай, понял?!

С тех пор она ставила на подоконник лишнюю буханку. Каждое утро. Иногда две. Он всегда забирал ровно одну. Вторая оставалась нетронутой. Будто он говорил: "Я не вор. Я беру, но оставляю тебе". Или, может, просто не любил чёрствый хлеб.

Справедливости ради, Каллиопа потом сама себе врала, что это был акт приручения. На самом деле ей просто было страшно не оставить хлеб и посмотреть, что будет. Инстинкт самосохранения работал безотказно.

***

Потом был амбар.

Она построила его на второй неделе — небольшой, на три стойла. Две овцы и корова. Шерсть, молоко, немного уюта. Она назвала корову Марта, овец — Белка и Стрелка. Глупо, конечно, давать имена животным, которых рано или поздно придётся пустить на мясо. Но в одиночестве даже корова становится собеседником.

В ночь на среду она проснулась от запаха дыма.

Не такого, как от печки — приторного, уютного. Дым был едким, чёрным, с запахом горящей шерсти и плоти. Каллиопа вылетела из дома босиком, в одной рубашке, и увидела амбар. Он пылал. Крыша уже рухнула, стены лизало оранжевое пламя. Изнутри доносился жуткий, нечеловеческий рёв — корова. Корова горела заживо.

Белку и Стрелку она нашла потом. Они лежали поодаль, у опушки. Мёртвые. Не обгоревшие. Им свернули шеи. Быстро и чисто, как охотник добивает подранка. Их убил не огонь. Их убили до того, как поджечь амбар.

Каллиопа стояла босиком на холодной земле, смотрела на догорающий амбар и не могла плакать. Слёз не было. Была только пустота. И жуткое, леденящее осознание: он убил их быстро. Он мог бы сжечь их заживо. Но он свернул им шеи. Потому что они просто животные. Потому что они не виноваты. Он не хотел, чтобы они мучились. Он хотел сделать больно только ей одной.

Из леса, оттуда, где сгущались самые тёмные тени, донёсся звук. Тихий. Скрежещущий. Смех? Или скрип дерева? Она никогда не узнала.

— Мразота... — прошептала она. — Ты, блять, конченый ублюдок.

Лес молчал. Амбар догорал. Каллиопа вернулась в дом, села на пол и просидела так до рассвета. Наутро она нашла на крыльце маленький кусочек жареной говядины. Ещё тёплый. И рядом — ту самую льняную салфетку. Чистую.

Её стошнило прямо в кусты.

***

Через день он сломал окно.

Не разбил — именно сломал. Раму вырвало из стены с корнем, доски разлетелись в щепки. Он не пытался проникнуть внутрь — он мог бы. Дверь для него не была преградой. Он хотел, чтобы она знала. Чтобы ей было холодно. Чтобы она чувствовала себя уязвимой.

Каллиопа вернулась из шахты, уставшая и грязная, и увидела дыру в стене. Ветер гулял по комнате. Печка погасла. На полу — следы. Не грязные отпечатки ног, а длинные полосы. Он ходил по дому. От печки к столу. От стола к сундуку. От сундука к кровати.

Она открыла сундук. Так и есть. Часть ресурсов исчезла. Не всё. Только то, что ему, видимо, показалось интересным: три слитка железа, светящаяся пыль, золотое яблоко, которое она берегла на крайний случай. И хлеб. Две буханки. Которые она не ставила на подоконник, потому что он заслужил наказание.

Он наказал её в ответ.

— Ты в моём доме, — прошептала она. — Ты в моём доме хозяйничаешь, пока меня нет.

Она не стала заделывать дыру в ту ночь. Просто заткнула одеялом и легла спать. Утром дыра была заделана. Криво, неумело, доски прибиты кое-как, гвозди торчали в разные стороны. Но печка горела. И на столе лежала буханка хлеба. Не украденная. Новая. Свежая. Ещё тёплая.

Рядом лежал уголёк из печки. Им, прямо на столешнице, было выведено корявое слово:

"Вернул." Каллиопа смотрела на это слово минуту. Две. Три. Потом села за стол, отломила кусок хлеба и начала есть. — Конченый псих, — сказала она с набитым ртом. — Но печь топить умеет. Уже кое-что.

***

Огород он растоптал на четвёртую ночь.

Прошёлся по грядкам методично, целенаправленно. Каждый куст картошки был вырван с корнем. Каждая грядка моркови — перекопана так, будто по ней прошёлся кабан. Каждая лоза арбуза — вырвана и скручена в узел. Узел был идеально ровным. Моряцким. Она даже не знала, кто в этом мире умеет вязать моряцкие узлы. Теперь знала: он умеет. И он хотел, чтобы она это оценила.

— Ты... ты... — она стояла над разорённым огородом, и руки тряслись от бессильной ярости. Три дня работы. Три ебучих дня под палящим солнцем, с лопатой и вёдрами воды. Он уничтожил всё за одну ночь. — Зачем? — заорала она в небо. — Зачем ты это делаешь?! Что я тебе сделала?!

Лес молчал. Но на следующий день она нашла на месте огорода новые семена. Не те, что она сажала — другие. Тыквенные. Арбузные. Свёкла. Семена, которых у неё никогда не было. И записка углём, прямо на земле, выложенная мелкими камушками:

"Сажай зовано."

Он не извинился. Он не сказал "прости". Он дал ей новые ресурсы и приказ. "Сажай заново". Будто это не он уничтожил её труд. Будто он просто решил, что здесь будет тыква, а не картошка, и её мнение не имеет значения.

И она посадила. Потому что выбора не было. Потому что тыквы действительно были полезнее. И это бесило её больше всего. Он был прав. Конченый, ебанутый псих — но прав.