Кнокер булка

***

Мир был тих.

Он существовал в этой тишине тысячелетия. Или дольше — время не имело значения, когда ты бессмертен. Лес шумел, река текла, монстры выползали из пещер с закатом и исчезали с рассветом. Цикл. Вечный, неизменный, предсказуемый.

Ему было скучно.

Иногда, раз в несколько столетий, в мир приходили они. Маленькие, хрупкие, суетливые существа. Люди. Они бегали, строили, копали, убивали монстров и друг друга, а потом исчезали. Умирали или уходили — для него разницы не было. Они были как мыши. Короткоживущие, предсказуемые, неинтересные.

Но в этот раз что-то пошло иначе.

Сначала он почувствовал возмущение. Не звук и не свет — нечто более глубокое, на уровне ткани самого мира. Где-то на поляне, у опушки леса, реальность исказилась и выплюнула человека.

Он двинулся туда. Медленно. Бесшумно. Тень среди теней.

Она стояла посреди поляны. Маленькая. Растрёпанная. Грязная. В странной одежде — не кожа, не шерсть, что-то искусственное, чужеродное. Она оглядывалась по сторонам с выражением абсолютного, первобытного непонимания. Как птенец, выпавший из гнезда. Как слепой крот, которого выбросили на поверхность.

Она не знала, где она. Она не знала, кто она.

Кнокер наблюдал из-за деревьев. Он мог бы выйти сразу. Мог бы напугать её до смерти в первый же момент — и это было бы весело. Быстрое, яркое развлечение. Но он не стал.

Что-то в ней было... иначе.

Она не кричала. Не бежала. Не падала на колени и не молилась неизвестным богам, как делали некоторые до неё.

Она просто стояла. Потом подошла к ближайшему дереву и ударила по нему кулаком.

Дерево треснуло.

Кнокер моргнул. Медленно. Как ящерица.

Она ударила снова. Кусок древесины отвалился и повис в воздухе — маленький, идеально кубический, вращающийся в невидимом инвентаре. Человек смотрела на него, широко раскрыв глаза.

Её голос взлетел. В нём был не страх. Удивление. Восторг. Гнев. Все сразу. Она была... громкой. Даже когда молчала, она была громкой.

Кнокер принюхался. Запах человека — пот, страх, что-то ещё. Но под этим — что-то другое. Что-то, чего он не чуял раньше. Упрямство? Жизнь? Он не знал слова. Но запах ему понравился.

Он решил не выходить.

Пока.

***

Первая ночь была испытанием. Для неё — не для него.

Он наблюдал, как она бегает по поляне, собирает ресурсы, пытается построить убежище. Её движения были неуклюжими, суетливыми. Она не знала, что делать. Она не знала ничего. Это было... забавно.

Солнце село. Монстры вышли на охоту. Кнокер видел, как она забилась в свою жалкую нору из земли и грязи. Как дрожала там, в углу, обхватив колени. Как шептала что-то себе под нос — молитвы? Проклятия? Он не разбирал слов, но ритм был успокаивающим.

Зомби подошли к двери. Скелет загремел костями. Паук зашипел.

Она не закричала. Она замерла и замолчала, как мышь, надеющаяся, что хищник пройдёт мимо. Умно. Инстинктивно умно.

Кнокер стоял в десяти шагах от её убежища. Монстры обходили его стороной. Они знали: он не добыча. Он — другой. Его боялись даже те, у кого не было мозга для страха.

Он подошёл ближе. Приложил ладонь к стене её норы — к земле, за которой она сидела. Закрыл глаза. Почувствовал. Её сердце билось быстро-быстро. Маленькое, птичье сердце.

Он постучал.

Не чтобы напугать. Просто чтобы услышать реакцию. Как стучат по стеклу аквариума, чтобы посмотреть, дёрнется ли рыбка.

Она замолчала совсем. Даже дыхание затаила. Кнокер улыбнулся. Шире. Его улыбка разорвала лицо от уха до уха.

Она боялась. Но она не ломалась.

Хорошо.

Он оставил подарок. Три куска гнилой плоти, кость, паучий глаз. Бесполезный мусор для него — ценность для неё. Пусть знает: что-то приходит по ночам. Что-то, что не убивает. Пока.

Она вышла на рассвете. Увидела подношение. И сказала:

Кнокер, стоя в тенях, склонил голову. Она говорила с миром. Она говорила с ним, даже не зная, что он здесь. Она ругалась. Слова были грубыми, резкими, полными жизни.

Ему понравилось.

Он решил, что эта — останется. Эта — его. Его наблюдение. Его развлечение. Его... человек.

***

Дни потекли иначе. У него появился интерес.

Он следил за ней постоянно. Не только по ночам — днём тоже. Прятался в тенях деревьев. Стоял за холмами. Один раз лёг на ветку дуба прямо над её головой и смотрел, как она копает грядки. Она не заметила. Они никогда не замечают, если он не хочет.

Она строила. Упорно. Методично. Её первый дом был жалкой кучей грязи. Второй — уже лучше. Третий — почти красивый. Она училась. Быстро. Слишком быстро для человека.

Она убила первого скелета и танцевала вокруг его костей, выкрикивая ругательства, которых Кнокер никогда не слышал. Он сидел на скале и смотрел. Она была... великолепна. Грязная, потная, с безумной улыбкой победителя.

Кнокер тихо засмеялся. Впервые за столетия, но это был смех. Ему было... весело. Странное чувство. Почти забытое.

***

День когда он впервые вошёл в её дом.

Её не было — она ушла на реку, ловить рыбу. Дверь была закрыта, но для него это ничего не значило. Он просто... прошёл. Не через дверь. Через тень. Это было его естественное состояние — быть там, где темно. А в углах её дома было достаточно темно.

Он осмотрелся. Маленькая печка. Верстак. Сундук. Кровать. Всё такое крошечное, человеческое. Он открыл сундук, перебрал вещи. Инструменты, еда, какие-то бесполезные цветы. Он взял один цветок — красный мак — и положил обратно. Зачем? Он не знал. Просто захотелось.

Потом он увидел хлеб.

Три буханки на подоконнике. Ещё тёплые. Запах... густой, дрожжевой, живой. Кнокер не нуждался в еде. Он не чувствовал голода. Но запах был сильным. Приятным. Он напомнил ему что-то. Что-то из очень далёкого прошлого, когда он ещё был кем-то другим. Когда у него было тело, которое хотело есть. Хотело спать. Хотело жить.

Он взял одну буханку. Надкусил.

Вкус. По-настоящему. Не запах, не воспоминание — реальный, тёплый, хлебный вкус. Он съел её целиком, а затем и вторую. Уже надкусил третью, а потом вспомнил, что она заметит. Взял салфетку — она лежала в сундуке, аккуратно сложенная. Вытер пальцы. Сложил салфетку обратно. Надкушенную буханку положил рядом.

Она будет в ярости. Это хорошо. Ярость — это реакция. Реакция — это внимание.

Внимание — это то, чего он хотел.

***

Амбар он сжёг, потому что животные занимали слишком много места.

Не в доме — в её голове. Она называла их по именам. Корова Марта. Овцы Белка и Стрелка. Каждое утро она их кормила. Каждый вечер запирала двери амбара, проверяла, всё ли в порядке. Она гладила корову по носу. С овцами говорила ласковым голосом. Ласковым. С ними. Не с ним.

Кнокер стоял у забора и смотрел. Его она не гладила. С ним она не говорила ласково.

Он свернул овцам шеи. Быстро. Без боли. Они не были виноваты. Они просто оказались между ним и её вниманием. Потом поджёг амбар. Корова закричала. Громко. Страшно. Он не стал её убивать — она должна была гореть, чтобы она услышала. Чтобы она выбежала. Чтобы она увидела.

Она выбежала. Увидела.

И он получил её внимание. Полностью. Всю. Каждую секунду её взгляда, каждый вдох, каждую дрожащую жилку на шее. Вот так. Смотри на меня. Думай обо мне. Чувствуй меня.

В лесу он тихо засмеялся. Скрежещуще. Довольно.

Утром он положил на крыльцо кусочек жареной говядины. И салфетку. Чтобы она знала: он не зверь. Он всё делает осознанно. Он выбирает. И этот выбор — она.

***

Она ушла в шахту. Он знал это — следил с опушки, пока она спускалась по лестнице в темноту, ругаясь на нехватку факелов. Её не будет несколько часов. Достаточно времени.

Кнокер вышел из леса. Неторопливо. Пересёк поляну, провёл пальцами по забору, который она починила после его прошлого визита. Она хорошо работала. Упорно. Это вызывало у него странное чувство — не уважение, нет, скорее... признание. Она была достойным экземпляром.

Дверь была закрыта. Он не стал её открывать. Вместо этого подошёл к окну.

Окно было маленьким, аккуратным, с деревянной рамой и стеклянной вставкой — она потратила день на то, чтобы переплавить песок в стекло, и он наблюдал за этим процессом, лёжа на скале. Она обожглась. Выругалась. Бросила песок в печь и села на пол, дуя на пальцы. Тогда он почти вышел. Почти. Но остался в тени.

Теперь это окно было готово. Чистое стекло, гладкая рама. Она вставила его в стену и любовалась своей работой, стоя на поляне. "Ну вот, теперь по-человечески", — сказала она сама себе. И ушла в шахту.

Кнокер положил ладонь на стекло. Холодное. Гладкое. Человеческое творение. Он мог бы просто открыть его — но это было бы слишком просто.

Он сжал пальцы.

Рама хрустнула. Он дёрнул сильнее — дерево вырвалось из стены с глухим стоном, доски разлетелись в стороны, гвозди выскочили и покатились по полу. В стене осталась дыра. Неровная. Грубая. Достаточно большая, чтобы в неё мог пролезть человек. Или не-человек.

Кнокер шагнул внутрь.

В доме пахло ею. На кровати — скомканное одеяло. Он подошёл к нему. Коснулся. Ткань была мягкой, тёплой. Её запах был сильнее всего здесь. Он стоял над её кроватью и думал. Она спит здесь каждую ночь. Беспомощная. Тёплая. Живая. Он мог бы быть здесь — в углу, в тенях, и она бы не узнала. До того момента, пока не откроет глаза.

Но он не остался. Вместо этого подошёл к сундуку. Она хранила вещи аккуратно — не то, что он ожидал от такой громкой, резкой человечки. Инструменты отдельно. Еда отдельно. Ресурсы отдельно. В углу сундука лежало золотое яблоко. Он взял его. Покрутил в пальцах. Светящееся, тёплое, полное силы. Она берегла его. Три слитка железа. Светящуюся пыль. И хлеб. Две буханки. Свежие. Она не ставила их на подоконник сегодня. Наказывала его. За амбар. За овец. За корову.

Кнокер усмехнулся. Она думала, что может наказать его. Уходя, он остановился у дыры в стене. Посмотрел на разрушенное окно. Что-то дрогнуло внутри — не совесть, нет. Скорее, понимание. Она вернётся уставшая. Увидит дыру. Ей будет холодно. Она не выспится. А завтра она будет злая и сонная. Медленная. Уязвимая для других монстров.

Когда она вернулась из шахты, он уже был в лесу — на своём обычном месте, на толстой ветке дуба. Он смотрел, как она подходит к дому. Как замирает у двери, заметив, что окна нет. Как вбегает внутрь. Как орёт:

Он слышал каждый звук. Она бегала по дому, проверяла сундук, находила пропажу, материла его последними словами. Её голос звенел от ярости, и это было... прекрасно. Лучше тишины. Лучше одиночества.

Потом она обессилено уснула. И он понял это было неправильно. Не по моральным причинам — морали у Кнокера не было. Но это нарушало баланс. Он хотел мучить её сам, а не оставлять ослабленной для каких-то зомби. Это было бы... неспортивно.

Он нашёл доски. Инструменты — она держала их у верстака. Гвозди. Молоток.

Кнокер никогда не строил. Не в человеческом смысле. Он мог разрушать, пугать, ломать. Но сейчас он стоял посреди чужого дома с молотком в руке и смотрел на дыру, которую сделал.

Он начал забивать доски.

Получалось плохо. Гвозди гнулись, доски ложились криво, одна треснула под его пальцами. Он рыкнул — низко, утробно. Не так. Всё не так. Как она делает это так легко, такими маленькими, хрупкими руками?

Он забил последний гвоздь. Дыра была закрыта. Уродливо. Косо. С торчащими в стороны щепками и гвоздями, забитыми под неправильным углом. Но дыры больше не было. Ветер не гулял по дому. Печка сохранит тепло.

Кнокер отошёл на шаг. Осмотрел свою работу. Ужасно. Она будет в ярости. Но не в холоде.

Он подошёл к печке. Заглянул внутрь — угли ещё тлели. Подбросил дров. Подождал, пока разгорится. Достал уголёк.

На столешнице, прямо на дереве, он вывел одно слово:

И ушёл. Через тень. Как всегда.

Потом она увидела доски. Криво забитые, уродливые, но — закрывающие дыру.

Тишина. Долгая.

Потом она увидела надпись на столе.

Она не закончила. Он видел сквозь щели в стене, как она села за стол. Как отломила кусок хлеба — того самого, что он оставил. Как начала есть, глядя на кривые доски в стене.

И Кнокер, сидя на ветке, улыбнулся. Не широко, как обычно. Меньше. Почти... мягко.

Она не боялась. Она злилась, но не боялась. И она оценила его ремонт — пусть уродливый, пусть кривой, но она заметила. Она говорила с ним даже когда не знала, что он слышит.

Это было началом.

***

Огород он растоптал не со зла.

Она слишком много времени проводила с этими растениями. Каждое утро — поливать. Каждый вечер — проверять. Она говорила с ними. С морковью. С картошкой. С арбузами. Она уделяла им внимание. Своё драгоценное, быстротечное, человеческое внимание. А он стоял в тенях и смотрел. И его она не замечала.

Это было неприемлемо.

Он прошёлся по грядкам в полночь. Методично. Спокойно. Вырвал каждый куст. Перекопал землю — просто провёл когтями. Арбузные лозы скрутил в узел. Красивый узел. Он помнил, как вязать такие, хотя не помнил, откуда.

Утром она вышла и замерла. Кнокер смотрел из леса. Он видел, как её лицо меняется. Неверие. Осознание. Гнев. Боль.

Он ждал. Она плакала? Нет. Она не плакала. Злилась. Ругалась. Топала ногами. Хорошо. Злость — это горячо. Горячо — это близко. Чем горячее эмоция, тем ближе он к ней.

На следующий день он принёс новые семена. И записку. "Сажай заново".

Не из вины. Не из жалости. Просто чтобы она знала: это он. Это его решение. Он даёт и он забирает. Он — единственное, что имеет значение в этом мире.