Спонтанное признание

Я сидел в одиночестве в одной из пустынных галерей Эребора и пытался собраться с мыслями. Недавно в тронном зале я стал свидетелем гневной тирады Торина, который поклялся отомстить любому, кто найдет Аркенстон, но утаит камень от него. Глаза Дубощита горели одержимостью, его и без того мощный голос срывался до звериного рычания, а вся его фигура словно прогибалась под тяжестью невыносимого груза. Торин стремительно сходил с ума. Теперь же я сидел здесь в одиночестве еще и потому, что хотел укрыться от ярости Его Гномьего Величества и боялся лишний раз попадаться ему на глаза. Аркенстон лежал у меня в кармане и словно жег насквозь мои внутренности. Его нельзя было отдавать Торину. Смауг сказал, что камень отравит сердце Короля-под-Горой и заберет его разум, а Балин подтвердил, что если камень, венец всех богатств Трора, попадет к Торину, то будет только хуже. Однако, куда уж хуже? Как я ни пытался убедить себя, что Торин — всё еще тот Торин, и что нынешнее его состояние — это лишь следствие усталости и напряжения, я не был глуп и ясно видел — проклятие Трора уже коснулось моего друга и неумолимо тянет его на дно. С Аркенстоном или без него, Торин и так уже поддался «драконьей болезни». Что, если вскоре он совсем спятит? А люди Озерного города? Ведь там наверняка осталось немало выживших, которые однажды придут сюда и потребуют свою долю сокровищ — ту долю, которую так щедро пообещал им Торин. И Торин, — нынешний Торин, — несомненно откажет им, потому что сложно представить, как этот угрюмый параноик, который грозит громами и молниями своим родичам за один-единственный камень, будет делиться прочими драгоценностями с кем-то извне! А значит, быть войне. Потом еще и эльфы подтянутся, ведь я хорошо помню из подслушанного разговора Торина с Трандуилом, как последний говорил о каких-то камнях в Одинокой Горе, которые якобы по праву принадлежат ему. А если будет война, то гномы определенно проиграют. Но даже если и нет, они все потеряют свою честь. И Торин, и я сам. Что же делать? Если и дальше просто прятать камень от Торина, это ничего не изменит, раз он и так сошел с ума. Тогда что? Думай, Бильбо! Думай! Не то, чтобы мне не нравился такой Торин. Темный Торин. Опасный Торин. Я соврал бы самому себе, если бы стал утверждать, что в этом Торине не было своеобразной притягательности. Или что он не был головокружительно, сверхъестественно сексуален. Меня аж передернуло от собственных мыслей! И всё же... Его нужно было остановить. Всё это безумие нужно было оставить. Но как? Слушай свое сердце, Бильбо. Оно подскажет. Но что оно может подсказать, если вокруг такая безнадёга? Чтобы хоть немного успокоить одолевавшую меня тревогу, я решил еще раз взглянуть на то, что, с одной стороны, напоминало мне о доме и уюте, а с другой — о Торине... том Торине, которого я начал терять где-то в чаще Лихолесья, и вскоре, кажется, потеряю навсегда. Позади меня послышались знакомые шаги и шуршание тяжелого меха. Но прежде, чем я успел что-либо сообразить, на меня буквально налетел грозный Король-под-Горой. — Что это у тебя в руке?! — грубо прокричал он, словно не сомневаясь, что то был его заветный камень. — Н-ничего... — испугавшись внезапного натиска, запинаясь ответил я. — Покажи мне! В глазах и в голосе Торина, вопреки моему ожиданию, не было ярости. В них был страх... а еще нечто неуловимое, похожее на похоже на просьбу о помощи, хотя вряд ли Торин понимал это. Он глубоко страдал, это было очевидно. Перечить было бесполезно, и я раскрыл ладонь. На ней лежал довольно крупный, блестящий, идеальной формы желудь. — Я подобрал его у Беорна в саду, — ответил я. «Я нашел его в самые счастливые для меня дни, — подумал я, — когда мы с тобой, наконец, стали друзьями. Я чувствовал твое тепло, твою отзывчивость и заботу. Я чувствовал, что ты нуждаешься во мне, а меня самого переполняли чувства, которые я не мог ни назвать, ни объяснить. Меня переполняло восхищение! И чтобы всё время не пялиться на тебя, — видит Эру, я хотел бы любоваться тобой ежеминутно!, — я и подобрал этот желудь, чтобы у сердца всегда было то, что напоминало бы мне о тебе. Желудь... дуб — твой символ, Торин». — И носил с собой всё это время? — уже смягченным тоном спросил Торин, и я не мог не заметить, что его взгляд тоже потеплел, а в глазах, кажется, заблестели слезы. — Я посажу его у себя дома, — мой голос все еще звучал неуверенно. — В Бэг-Энде, — нарочно прибавил я, будто хотел посмотреть на реакцию Торина. Торин, между тем, таял на глазах. — И ты хочешь вернуться в Шир с такой скромной наградой? — удивленно спросил он. — Однажды он вырастет. И каждый раз, когда я буду смотреть на него, я буду вспоминать. Всё, что произошло, и хорошее и плохое. И какой я счастливчик, что вернулся домой. И тогда произошло невероятное! Серо-голубые глаза Торина стали добрыми и восторженными, словно он был не побитым невзгодами и разочарованиями королем без королевства, а недавно родившимся невинным ребенком. Или же словно узрел истину, которую искал всю жизнь. А на его лице расплылась сияющая улыбка, которой я не видел ни разу, даже в самые радостные для Дубощита моменты, как, например, тот, когда он готовился открыть потайную дверь в Эребор. Клянусь, я видел такое впервые! Кроме того, я обнаружил еще одну забавную деталь. Торин как будто... умылся? Еще в тронном зале его лицо носило следы дорожной пыли, — у нас у всех лица были запорошены, — но сейчас оно сверкало чистотой, что было особенно заметно по его открытому лбу. С чего бы он, занятый мыслями о своей треклятой стекляшке, вдруг умывался? Это было непозволительно смелое предположение, но как бы мне хотелось думать, Торин постарался так для меня! И тогда я сам словно прозрел. Слушай свое сердце, оно подскажет... Ну, конечно. Вот он, ответ! Наконец-то я понял, что просто прятать камень от Торина и избегать его самого было банальной трусостью с моей стороны. Я должен сделать нечто совсем другое! Да, мое сердце будет разбито в случае неудачи... Но будь, что будет! Торин мог этого не осознавать, но его глаза умоляли о помощи, а не об Аркенстоне. Мой долг помочь ему, а для этого мне нужно произнести лишь три простых слова: — Торин, я.... Я люблю тебя! — выпалил я одним махом. Пушистые брови Торина полезли вверх, а блаженная улыбка сменилась выражением крайнего недоумения, смешанного с желанием поверить в то, что он только что услышал, и со страхом, что ему попросту послышалось. А дальше меня как будто прорвало: — Да, я люблю тебя. Я давно хотел сказать тебе это, еще у Беорна. Я влюбился в тебя с первого взгляда, как только увидел! Всё, что я делал на протяжении всего нашего похода, я делал ради тебя! Или ты думаешь, что я, маленький, хрупкий, привыкший к комфорту хоббит, никогда не державший в руках оружие, бросился бы тогда на Азога, если бы он не угрожал тебе? Или, что я отправился бы в логово дракона, рискуя превратиться в горстку пепла, если бы это не нужно было тебе? Или, что я преодолел бы тысячу других опасностей на этом пути, если бы меня не вела любовь к тебе? Почему ты молчишь? Ответь же что-нибудь! Невозможно было описать то, что происходило на лице Торина. Оно менялось от выражения недоверия и несмелой надежды до полного изумления. Его рот то открывался, то закрывался, но казалось, что он потерял дар речи. Вместо ответа Торин шагнул ко мне, и теперь мы оказались вплотную друг к другу. Потом он осторожно взял мое лицо в свои руки, и видя, что я не отталкиваю его, низко опустил голову и посмотрел мне прямо в глаза. Не встречая дальнейшего сопротивления, он склонился еще ниже и накрыл мои губы своими. Губы Торина были горячими и страстными, но в тоже время мягкими и нежными. Он целовал меня так жадно и с таким пылом, словно это было именно то, к чему он шел все свои сто девяносто пять лет . Не Гора, не Аркенстон, а любовь безызвестного хоббита. Неужто? Действия Торина застали меня врасплох. По правде говоря, я вовсе не ожидал такой реакции со стороны нашего хмурого лидера. Я даже не ожидал, что мои слова вообще возымеют успех. Прежде, чем сказать их, я внутренне приготовился проглотить горечь обиды и неразделенной любви. Теперь же мне оставалось только обнять гнома в ответ и полностью отдаться чувствам, которые переполняли меня все эти месяцы. Поцелуй Торина был жарким и откровенным, но всё же и в нём чувствовалась какая-то скованность, даже неуклюжесть. Как будто ему не хватило опыта. Но в этом было особое очарование: значит, для Торина это было впервые... как и для меня. Наконец Торин отстранился, чтобы дать и мне и себе отдышаться. Его дыхание было сбивчивым, губы опухли от недавних трудов, но глаза словно светились внутренним светом. Но это не был темный огонь одержимости, это был свет надежды и возрождения. — Это... это правда? — в итоге спросил он. То был самый глупый вопрос из всех, которые можно задать после того, что произошло. Но я готов был еще раз развеять сомнения Торина, готов был повторять свое признание снова и снова. Тем более, если это так благоприятно действовало на Подгорного короля. — Да, правда. Я люблю тебя. Люблю с самой первой нашей встречи. Глаза Торина уже отчетливо были на мокром месте. — Бильбо, я так долго этого ждал... Точнее, я не смел и надеяться. Даже после Каррока, даже после темницы Лихолесья. Я страстно желал видеть во всех твоих подвигах особые чувства — чувства ко мне лично, не разделенные ни с кем больше. Но я боялся, что это только моя самонадеянность, и что ты сделал бы тоже самое для кого-угодно из членов нашей компании. В такие минуты меня одолевала жгучая ревность, и я выражал её в грубости по отношению к тебе. Голос Торина дрожал от едва сдерживаемых слез. Казалось, он вот-вот разрыдается... от счастья и переизбытка чувств. — О, Бильбо, прости мне мой эгоизм! О, чудо, Торин дважды подряд назвал меня по имени, а не по фамилии, как обычно! Тогда он обнял меня еще крепче и нежнее, чем в тот первый раз несколько месяцев назад. Это были объятья огромной любви и благодарности — но не за оказанную услугу или спасенную жизнь, а за подаренный свет, в котором Торин, видимо, давно нуждался. Он уже действительно плакал, и вновь посмотрев мне в глаза, сквозь слезы заговорил: — Если бы ты знал, как мне было плохо в последние дни. Это место... эти сокровища... они как будто вытягивали из меня жизненные силы и всё хорошее, чем было во мне. Я даже не могу описать тебе моё состояние. Я буквально погружался во тьму, я чувствовал, что погибаю и духовно и телесно. И я просил о помощи... но никто не понимал этого. Все только отгораживались от меня, как от жалкого безумца. Впрочем... никто и не смог бы помочь. Никто, кроме тебя. Ты и твоя любовь — единственное, в чем я по-настоящему нуждался, но не мог заполучить, а потому отдал все свои мысли и свою энергию золоту. Торин замолчал на мгновение, чтобы перевести дух. После чего, заикаясь, продолжил снова. Мне безумно хотелось ответить, утешить его, рассказать о своих собственных чувствах к нему, но я решил позволить ему высказаться: я ведь всё еще опасался, что если этот хрупкий момент откровения даст трещину, и тьма снова завладеет моим возлюбленным. О да, теперь я имел право называть Торина так! — Я никогда в своей жизни не любил, — вел далее Дубощит, — и не чувствовал любви по отношению к себе. Я имею в виду... такой любви. Все гномы любили меня как своего принца, а позже — короля, отец и мать любили меня, да и дед, думаю, тоже. На это мне грех было бы жаловаться. Но в моей жизни никогда не было этой любви — той любви, которую я испытываю к тебе. И как невыносимо мучительно было осознавать, что поход закончился, ты скоро отправишься домой, а мои чувства так и остались без ответа. И тут я не выдержал: — Я никуда не уйду! Теперь не уйду, обещаю тебе. Бэг-Энд по-прежнему имел бы для меня значение, только если бы ты был рядом. Но без тебя моя нора будет просто пустой оболочкой. Я тоже никогда не любил, и был уверен, что мне это не нужно — ни пары, ни семьи. Я любил своё одиночество. Скажу больше: если бы меня всё-таки сосватали с какой-то хоббиткой, даже симпатичной мне, я наверняка страдал бы в браке с ней — потому что скучал бы по своему одиночеству. Так было до тебя. Встретив тебя, я понял, что ценил свою «свободу» только потому, что никогда никого не любил. И если ты... если ты позволишь мне остаться, я с радостью останусь. Торину не нужно было отвечать. Его по-прежнему сияющие от невыразимого блаженства глаза ответили за него. Тогда я в свою очередь обхватил ладонями лицо гнома, притянул его к себе и требовательно поцеловал. Хотя, вероятно, так же неуклюже и неумело, как и он сам. Не знаю, сколько длился наш второй поцелуй. Мы совершенно потеряли счет времени. Но вдруг позади нас послышались торопливые шаги: — Торин! — это был голос Двалина. Как бы мне не хотелось отрываться от сладких уст Торина, пришлось прерваться. Интересно, что нужно его кузену? Торин тоже нехотя оглянулся на голос своего ближайшего соратника. — Выжившие из Озерного города, — невесело произнес Двалин, — они стекаются в Дейл. Их сотни. На какое-то время повисла пауза. Всё еще глядя в сторону Двалина, Торин застыл в нерешительности. Казалось, он задумался над чем-то. У меня же внутри всё похолодело. Это был момент истины, момент, который решит, одержал ли я победу над драконьей болезнью Торина, или же... драконья болезнь в конце концов окажется сильнее нас обоих? Прошло еще несколько долгих, невыносимо мучительных мгновений. Я уже было поник в душе и ждал какого-то жестокого ответа от Торина, который покажет, что все мои усилия были напрасны. Он снова повернул голову ко мне и посмотрел мне в глаза. И, к своему облегчению, я всё еще видел в них любовь, а не жажду золота. Продолжая смотреть на меня, Торин отдал приказ: — Пусть Балин, Фили и Кили идут к ним. Пусть спросят, не нужно ли им что-то. А если... — тут он вновь запнулся, словно все еще борясь с остатками наваждения, унаследованного от Трора. Ну уж нет, этого не будет! Я снова осторожно обхватил его лицо руками, наклонил к себе его голову и прижал его горячий лоб к своему. Плевать, что подумает Двалин! Мой любимый не вернется в пучину безумия. — А если, — наконец продолжил Торин, — люди захотят найти убежище внутри Горы, мы рады будем принять их и поделиться с ними всем, что у нас есть. О Эру, это свершилось! Теперь уже я готов был рыдать от счастья. Торин больше не был болен, а мне впредь не нужно будет скрывать своих чувств к нему. Отныне, что бы ни произошло, я буду рядом с ним — и пусть он только попробует заикнуться о моей «безопасности»! Так или иначе, мы вынуждены были отложить наше приятное занятие и уделить внимание насущным проблемам. Двалин прервал нас, и в Торине снова заговорил не только влюбленный в меня гном, но и король. Он взял меня за руку и направился в сторону зала, где коротали свое безрадостное времяпровождение остальные наши спутники. И внезапно... — Торин, что это? — воскликнул я. — У тебя что, в животе урчит? Впервые за всё время нашего знакомства Торин искренне, в голос расхохотался: — Конечно! Я ведь практически ничего не ел последние несколько дней! И еще совсем недавно не ощущал голода. Но сейчас во мне вдруг проснулся зверский аппетит! Теперь уже мы оба смеялись. — Ничего, — ответил я, — когда мы всё уладим и заживем мирной жизнью, ты у меня голодным ходить не будешь. Уж поверь уроженцу Шира!

***

Возможно, вас интересует, отдал ли я в итоге Торину Аркенстон? И да и нет. Я больше не боялся влияния этого предмета на Торина, но как бы сильно я ни верил в силу нашей любви, я все же опасался признаться своему любимому, что давно нашел камень и всё это время носил его с собой. Меньше всего мне хотелось пошатнуть ту идиллию, которая царила отныне между нами. Поэтому, улучив удобный момент, я просто подбросил камень в груду еще не разобранного золота — словно он там и лежал, но никто до сих его не замечал. Позже камень, конечно, отыскали, и Торин торжественно поместил его в нишу восстановленного трона, но уже не как вожделенное сокровище, обладающее какой-то мистической властью над народом Дурина, а просто как реликвию своего дома и память об ушедших предках.