fake skin

— Погоди, Герберт ведь умер в восемьдесят шестом, каким образом книги всё ещё выходят? — Франшиза? Не знаю, правда. Может, он передал права как интеллектуальную собственность или вроде того. Это же прибыльно. — О, у вас сай-фай не считается увлечением для лохов? Господи, а Дзюнпей ещё жаловался, что вокруг него все дремучие. — Нет? Могут подшутить, но косо никто не посмотрит. А ещё по комиксам начали снимать высокобюджетное кино, можем сходить на «Железного человека» как-нибудь, его до конца месяца будут крутить. Выбраться погулять было идеей Махито: он заебался смотреть на улицу из окон дома или машины. Хотелось пройтись по улицам, какие он успел запомнить, взглянуть, как они изменились за двадцать лет, осталось ли ещё что-то общее. Дзюнпей морозился по причине простой и понятной — паранойя. Что кто-то его увидит, узнает, начнёт задавать вопросы. Вы бы обратили внимание на человека с четвертованным шрамами лицом? Ёшино бы обратил. Но и в четырёх стенах держать было бесчеловечно, так что уговорились на компромисс: гулять пойдут после темноты. И людей меньше, и видимость хуже. Про «Дюну» разговорились, когда проходили мимо закрытой книжной лавки: там на тёмной витрине у окна стоял том «Песчаные черви Дюны» — отсюда, собственно, и был вопрос. — А почему именно «Дюна»? Что в ней зацепило? — а это встречный. — Понравилась идея о том, что какое-то одно вещество может контролировать всю обозримую вселенную. Просто представь: за один чемодан специи можно купить планету. Когда был мелким — жутко хотел попробовать её, узнать, каково это, — подумалось, что это очуметь какая предпосылка для будущего наркомана, но озвучивать её Ёшино не стал. — Жаль, что в реальности ничего такого нет. От условной гречки только отхода, колодцы и сепсис, — он осмотрел свои руки, там, если присмотреться, едва заметные под фонарями розоватые впадины. — Мои затянулись, кстати. Прикольно. Уточнять, что «прикольного» не стал. Пока шли, до кучи обсудили и Лавкрафта — что-то более знакомое самому Дзюнпею. Махито, с его слов, зачитывался им в раннем детстве. Сказки ему никто не читал, а после «Мифов Ктулху» реальные люди казались не такими большими и страшными. — Погоди, ты же в трейлере жил. Там и на книги места хватало? — Нет конечно, — смотрит, как на дурачка. — Я из библиотек не вылезал, порой ночевал там. У меня своих книг не было никогда. — Зато оценки в школе наверняка были хорошие. — Не-а, вообще нет. Махито, с его слов, ни в одной школе не задерживался дольше чем на два класса. Иногда они переезжали прямо посреди учебного года; на первом году среднего звена документы он подавал уже сам (родителей хер дождёшься). Трижды оставался на второй год из-за прогулов: один раз в средней и ещё дважды в старшей. Про последнюю, кстати — доучивался в местной, сам смысла в этом не видел, его Васукэ заставил. Учился на отъебись, выпускные дотянул до тройки, лишь бы выпуститься. И Дзюнпей думает, что всё это — ад. Каждые полгода-год новый коллектив, адаптация, непринятие (никто не любит новичков). Может, нельзя судить всё по себе, но иначе он не умеет. От того, собственно, и спросил: смог ли он привыкнуть к этому? — Люди везде одинаковые. Нужно сразу определить, у кого какие социальные роли, и избегать тех, кто может доставить проблемы, — он абстрактно жестикулировал в подтверждение своих слов. — Подозреваю, что своеобразная иерархия никуда не делась. Вот ты в ней кем был? — Не знаю? Одиночкой? — есть ли вообще какие-то конкретные роли и группы? — Я ни с кем толком не общался, ко мне тоже не лезли. — Бывало, что толкали или посмеивались в коридоре, но это достаточно безобидно. Раз уж они про школу: — Мой друг помог мне украсть скелет из кабинета биологии. Дело было в выпускном классе. Последняя неделя учёбы — другого шанса совершить глупость уже не будет. Изначально он думал, что сделает это один, но проговорился Юджи за обедом. И Итадори по доброте душевной вызвался помочь: отказов не принял, припёр с собой Нобару и Мегуми. Они с Юджи тогда были в отношениях, так что Фушигуро без вопросов согласился постоять на шухере. Нобаре, как он понял, было просто по приколу. Так вот, пока друзья Итадори дежурили у двери, они на пару вытащили макет через окно и допёрли до машины Дзюнпея (сам по себе скелет не был тяжёлым, просто очень подвижным — одному его волочить было бы проблематично). Спрятать его сразу, как оно планировалось, не дала Нобара, настоявшая на совместной фотографии этого безобразия — полароид для её коллекции. Ёшино видел его мельком: четыре несуразных подростка с неудачного ракурса (насколько позволила длина рук девушки), у него подводка смазалась, Нобара с красными кончиками волос приобнимала скелет, часть с Юджи размылась, потому что он полез к Мегуми целоваться. Вспоминать об этом было на редкость приятно. Можно смело заявлять, что это была лучшая его школьная выходка и самое радостное о школе воспоминание, лучше любой школьной вечеринки, первой симпатии и отношений. — А я всё думал, что это за груда костей. Вдруг мой предшественник, — он смотрит искоса, проверяя реакцию. — Пробный вариант, так сказать. — Каково это — воскреснуть? — вопрос, вообще-то, крутился давно, не было возможности его задать. А сейчас как-то само получилось. Махито на этот выпад молчал с добрую минуту, глядя куда-то вперёд себя. Дзюнпей уже успел пожалеть, что спросил, завёл разговор в это русло, думал начать извиняться, но Махито его опередил: — Первое время казалось, что всё ненастоящее. Вообще всё. Я вроде и помню, что да, умер, знаю как и где, но оно, блять... Как бы сказать? Странно: знать, что был мёртв и снова жить, дышать. В голове появляются «а что если...?» разной степени тупости. Типа: «Может, это всё — приход от кислоты?» или «Вдруг это чистилище, вдруг я ещё мертв?», «Может, это хитровыебанная форма амнезии?». Я знаю, что бывает всякое, но... это сложно. Понимать, что у меня появился второй шанс. Что я живой, блин, — Ёшино в лоб, прямо между бровей, часто и мело тычут пальцем, — и ты живой! Мы живые. И я трезвый. Звучало радостно, вроде. На него точно не злятся — по крайней мере, он этого опасался: что вот, мол, причинил случайно добро, мало ли, человеку мёртвым было лучше. — Ты пока не спросил — я и не думал особо об этом. Что я как ебучий Лазарь... Это страшно, оказывается, охуеть, — глаза у него действительно раскрыты слишком широко, не врёт. — Почему? — Не знаю, как толком объяснить... Ощущение, будто я эту свою жизнь не заслужил, — он обрывает себя. — Не в твой огород камень, чувак, мне, блин, благодарить тебя надо, просто... блядь, щас. — Он зарывает пальцы в скальп. — Я теперь не могу перестать думать о своих сёстрах и братьях. Вот какого хуя? Почему одни живут, а другим достаётся «Флэйвор Эйд» с ядом? Где, мать его, логика? Ёшино, кажется, проебался: вывел на этот разговор слишком рано. Вторую часть, ту, после огорода, Дзюнпей вообще не сразу контекстуально разобрал, экстренно ищась с ответом. Нужно ответить что-то ненавистно-нейтральное, сухое как Долина Смерти — то, что точно не сделает хуже. В горле от мысли об этом ком, хитровыебанный блок на то, чтобы всё как у всех. — У жизни и смерти нет логики, на мой взгляд, — он не знал, слушают ли его вообще; с «как у всех» тоже проебался. — Это как спрашивать, почему Бог допускает лейкемию у детей и войны. Кто вообще сказал, что Бог есть? Разочарованные в высших силах разочарованы в жизни, а она сама по себе, ну, не имеет лица, разума. Это случайный процесс, как и всё остальное. Вещи просто случаются, и мы не всегда — да почти никогда, куда там — не можем на них влиять, — он осторожно, чтобы не спугнуть, положил ладонь на плечо. — Мне искренне жаль твою семью, Махито, но в их смерти твоей вины нет, — этого он не знает, вообще-то. — Как и в том, что ты жив. Это всё не твоя вина. Прости, я херню несу, не знаю, как правильно слова подбирать... — Я знаю, знаю, что думать об этом тупо, что я ничего не изменю, но и не думать об этом тоже не получается, — невпопад подумалось, что если не присматриваться, то и не понятно, что у Махито слегка подтекает чердак в моменте. — Расскажешь, какими они были? По опыту в похоронке люди реагируют на этот вопрос по-разному. В картине мира Дзюнпея много чего завязано на смерти, мёртвых и отношении ко всему этому. Как человек вспоминает умершего в здравии, в болезни, как говорит о факте смерти и жизни после ухода — всё имеет значение. В семье Махито было пятеро детей, он — старший. За ним брат четырнадцати лет, две сестры — тринадцати и восьми, самому мелкому было два года. Его он помнит херово, видел, считай, только новорождённым. Он не знает, какими стали их лица на момент смерти, забыл, у кого какие были глаза. Когда убегал из дома, которого не было, думал только о себе — в первый раз в жизни выбрал, блядь, себя. Когда часами голосовал на пятой магистрали, добираясь в орегонские ебеня к пропойной тётке (варианта лучше не было) — боролся с желанием вернуться. Отрезвляло то, что ничего своего там не было, никто его там не ждал — ему это прямо озвучили. В том трейлере с ржавыми дырявыми полами чужие люди ценились больше него. Родители вряд ли знали, какие цвета нравятся их детям, а он и сейчас помнит, что брат любил лиловый, а обем сёстрам нравился жёлтый. Он только за мелких и цеплялся всё это время — где-то подсознательно чувствовал, что без него они пропадут. А тогда, летом семьдесят седьмого, стало всё равно. Мимолётно, но этого хватило, чтобы всё покатилось по пизде. Больше никого из семьи он не видел, узнать что-то было практически невозможно: не было ни телефона, ни адреса. Да и не хотелось — так, скребло иногда виной. Ещё до рождения последнего ребёнка мать с отцом втянулись в какую-то христианско-коммунистическую срань, они тогда осели в Сан-Франциско на рекордные полтора года. А дальше — скучная чёрная комедия. Он добирался почти неделю, воровал еду из забегаловок, спал где придётся (в машинах у людей спать боялся), а доехав до того медвежьего угла, по памяти искал барак отцовской сестры, которая ещё и не открывала, была в ноль пьяная. И за всеми подробностями никакой конкретики. Весь рассказ ужасно сумбурным: вы же помните, что Махито мастерски уводит тему в дебри? Он снова это делает, но сейчас, скорее, даже не осознаёт — пытается вытащить себя за шкирку с погребального костра, обкатывая какие-то смежные детали. Вроде той, что имя последнего ребенка он так и не узнал: мать звала его Сансет, но это не было первым именем. Или что у тётки был блевотно-зелёный забор. Они шли без какого-то маршрута, а когда началось вот это всё про мёртвую семью — на дорогу забили окончательно. Махито смотрел куда-то в асфальт перед собой, Дзюнпей смотрел на Махито, отслеживал реакцию, пока тот более-менее не стабилизировался и не начал тупо шутить. А знаете, кто ещё умеет тупо шутить? Реальность, выведшая их к, прости Господи, кладбищу. Не, у Ёшино к нему никаких вопросов, для него это что-то вроде места силы, тут всегда спокойно и легко. Но сейчас, в этот конкретный момент, оно кажется неуместным, как слон в посудной лавке. И свернуть незаметно уже не выйдет — Махито заметил. — У тебя тут кто-то похоронен? — Бабушка, дедушка и его сёстры. Там не прибрано, но если хочешь — можем пойти. Дзюнпею в темноте ориентироваться было тяжело: света от экрана раскладушки хватало подсветить траву под ногами, Махито, с его же слов, видел нормально, но помочь ничем не мог: дороги-то он не знает. Блуждали они между могил прилично, пару раз Дзюнпей ошибался, выводил не туда (понимал это только по незнакомым именам на надгробиям). Все его старики были похоронены на одном квадрате, но не по соседству. — Могилы тёток чуть дальше вперёд, они землю в разное время покупали. Дедушку он не знает — тот умер ещё до его рождения. Со слов бабушки, он был тем ещё мудаком; лучшее, что он смог сделать за жизнь — подарить ей дочь. В детстве Ёшино думал, что бабушка деда ненавидела, но сейчас, спустя годы, кажется, что яд в её словах был от тоски. Она не была мягким человеком, до конца оставалась недовольной всем язвой. Это тот человек, которому грубость как маяк, не дает сбиться с пути. — Они оба довольно рано умерли, — Махито присел на корточки, приглядываясь в темноте к датам. — Подозрительно выглядит. — У обоих был инсульт. Мама видела, как дедушка вышел на крыльцо и просто упал замертво — мгновенная смерть. Бабушка умерла уже в больнице: там сначала был микроинсульт, а потом два полноценных подряд, жутко было смотреть, как она умирает. Но ничего странного, просто трагично, — он садится рядом, в тусклом свете видит подтёки от дождевой воды и песка, надо бы помыть. — А твои где? — блядство. — Извини! Ляпнул не подумав. — Да нормально, не парься. Где-то в Калифорнии, кажется, — он опирается щекой о своё колено и рассеяно смотрит в его сторону. — Меня никто не оповещал, так что их, наверное, похоронили вместе или кремировали. — Он сщурился, вытянув шею куда-то Дзюнпею за спину. — Там кто-то есть. Сначала позади, кроме непроглядной тьмы и кое-как угадывающихся деревьев, ничего не было. Вот совсем. Но Махито утверждал, что точно слышал чей-то голос с той стороны. Сколько не вслушивайся — тишина. Только встав на ноги получилось увидеть на небольшом возвышении тусклый источник света, ярдах в семидесяти, та часть кладбища была старше. За пять лет хождений по ночному кладбищу ему ни разу — вот буквально никогда — не попадались другие люди по причинам, ну, вполне понятным: место не прогулочное. И да, может, это было тупо, но стало любопытно, кто это мог быть. Махито на это предложение посмотрел с явным скепсисом: — Это безрассудно, там может кто угодно оказаться, — он поднялся, опираясь на лежачую часть надгробия. — Тебе не стрёмно? — Стрёмно было, когда ты ко мне в дом вломился, — Махито поджал губы. — Я близко подходить не буду. Пошли по итогу вдвоём. Телефон в темноте светил слишком заметно, так что вёл Махито — придерживая за предплечье, стараясь держаться поближе к деревьям. Ярдах в двадцати Ёшино сам разглядел сидящий на земле силуэт. По каким-то микрожестам понял, чья это сгорбленная спина: хорошо знакомых людей можно узнать издалека по походке, тут то же самое. Картину дополнил мандариновый отсвет толстовки. У Юджи такая есть. А ещё у Юджи умер дедушка, а Дзюнпей даже смс-ку с соболезнованиями не отправил. Забыл, блять, замотался. Где-то на подкорке — впопад, но не вовремя — прозвучала мысль, что вот именно поэтому у него и нет друзей. Он дёрнул Махито за рукав, привлекая внимание: — Это Юджи, всё в порядке. Я пойду поздороваюсь, надо узнать, как он вообще... Хочешь со мной? — Не, тут подожду, — смутно видно движение головы. — Пока не знаю, что сказать. Ёшино нелепо замялся, пытаясь придумать, как подойти лучше всего. Просто окликнуть казалось не самым разумным решением: позови его кто в таким обстоятельствах по имени — он бы отдал Богу душу в тот же момент. Тихо подойти — да то же самое. Было бы славно, появись под ногой та-самая-ветка из ужастиков, но нет, газоны тут убирают тщательно. Юджи что-то тихо бормотал, резко притихнув — видимо, всё же услышал (спасибо). — Кто зд... Дзюнпей, ты что ли? — он взял в руки фонарь, пытаясь подсветить пришедшего. — Ты чего здесь? — А ты чего? — Я первый спросил, — он сейчас нечитаемый: тут и внезапность момента, и плохое освещение, глаза почти не различимые. — Гуляю. С другом. Он, ну... — Ёшино аморфно указывает куда-то за спину. — Там ждёт. — А я это... к деду пришёл. Ну, не к деду, его тут нет, но ты понял. — Соболезную... Я поэтому и подошёл, вообще, — он присел на корточки, так лицо различимее. — Как ты себя чувствуешь? Различимее, но не понятнее, трудно объяснить, но Юджи смотрит так, будто не до конца проснулся. Не совсем понимает, что к чему, отсюда и затянутое молчание: — Я-я не знаю? Правда не знаю, чувак, — в полумраке кажется, будто он пытался криво улыбнуться. — Ты тут поэтому? От незнания? — Не, просто как-то одиноко стало, вот и, ну, прогулялся. — Что-то в тоне выдаёт, он предчувствует, что будет дальше. — Чел, спасибо, но не парься, ладно? — уединение необходимо даже таким, как Юджи. — Точно? — Ага, порядок, — он кивает назад. — Твой друг ждёт тебя, — его определённо пытаются спровадить. — Напиши, если захочешь поговорить, ладно? И извини, что отвлёк. Юджи ничего не ответил, кажется, только слегка поджал губы. В памяти Ёшино он впервые... такой. Нелюдимый и неразговорчивый, обычно он готов болтать обо всём на свете. С ним никогда не бывало такого плотного чувства неловкости, как сейчас. После относительно яркого света фонаря темнота на контрасте стала ещё чернее, глаза с непривычки никак не хотели улавливать сигналы; шёл он вслепую. Стоять на месте дальше было нельзя — незачем усугублять и без того неловкую ситуацию, надеялся не убиться о чью-нибудь надгробную плиту. Махито нащупался на сколько-то метров ближе, чем был до этого. — Слушай, думаю, сейчас правда не лучший момент для знакомс... ты чего? У него дрожали плечи. Нет, не так — его всего мелко трясло. Было слышно, как он дышит: поверхностно и быстро. Родопсиновые палочки кое-как выцепляют смазанный бесцветными пятнами образ. Он стоит как приваренный к земле. С глазами нараспашку. — Махито? В чём дело? — ему не отвечают. — Что случилось? — он закрывает глаза. — Не отходи. Уходим, быстро. Его фактически тащат под локоть в неизвестность. Он правда старается не путаться в ногах, волочась вслепую на вынужденном доверии, пытаясь не думать о гипотетической возможности упасть и разбить череп о гранитные плиты. Он даже не понимает, что случилось. Махито не отвечает. Он прежде не видел, чтобы Махито боялся. Мог напрячься от вспышки или вздрогнуть от резкого звука, но это нормально — это просто испуг. А он не напуган. Он в ужасе — том самом, который «бей-беги-замри», близком к животному. Словесные попытки остановить так ни к чему и не привели, руку Дзюнпея он отпустил только когда кладбище было уже далеко позади, а сами они стояли под желтушным фонарём около дороги. — Что с тобой..? — он так и косится глазами в сторону кладбища. — Махито? — Друг твой, Юджи... Он, блядь, я не знаю что это за херня, я... Мне в жизни так страшно не было, — сейчас, при свете, стало видно, насколько он напряжён. — О чём ты? Махито замолкает, когда такие люди, как он — раздолбаи, если грубо, — смотрят настолько серьёзно, становится жутко. Жутко, что они могут так смотреть; что что-то может заставить их напрячься: — Что он такое?