приключения в хирургическом отделении.

      Хирургическое отделение жило по своим законам. Здесь не терпели слабости, не прощали ошибок и не давали вторых шансов. Антон Шастун знал это с первого курса — профессора вдалбливали в головы студентам, что хирургия сжирает мягкотелых, выплевывая кости и дипломы обратно, в регистратуру поликлиник. Но одно дело знать, и совсем другое — стоять в ординаторской напротив заведующего и чувствовать, как влажная ладонь прилипает к новенькому халату. Халат был ещё жестким, необмятым, пахнущим фабричной пропиткой, и этот запах мешался с больничным — хлоркой, спиртом, застарелым кофе. Антон провёл языком по пересохшим губам и одернул рукав, пряча предательски влажные пальцы.       Арсений Сергеевич Попов. Тридцать восемь лет. Заведующий абдоминальной хирургией. Легенда больницы. Про него шептались в курилках и ординаторских: «Руки от Бога, характер от дьявола». Антон видел его раньше только на конференциях — Попов сидел в президиуме с отсутствующим лицом, иногда брал слово, роняя короткие фразы, и зал затихал. Теперь он стоял в метре от Антона. Высокий, широкоплечий, под идеально отглаженным халатом угадывалось тренированное тело — не качок, но мышцы чувствовались, особенно в развороте плеч и в том, как халат сидел на спине, не топорщась, не морщиня. Темные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб с едва заметными залысинами — они, парадоксально, делали его еще более хищным, добавляли возраста и властности. Тяжелый взгляд голубых глаз ощупывал Антона с головы до ног без тени стеснения. Антон физически чувствовал, как этот взгляд скользит по лицу, задерживается на губах, спускается на кадык, дальше — на впадинку между ключицами, видную в вырезе халата. Не профессиональный осмотр. Оценка. Интимная, беззастенчивая.       — Шастун Антон Андреевич, — произнес Попов, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. Голос оказался низким, с легкой хрипотцой, глубоким — таким, что он не просто звучал, а вибрировал где-то в груди у Антона. — Первый ординатор за последние пять лет, которого мне навязывают сверху.       Он обошел вокруг Антона, и тот физически ощутил этот круг как затягивающуюся петлю. Шаги были неслышными — мягкая подошва дорогих туфель по линолеуму. Но воздух позади Антона сгустился, стал плотным и горячим, когда Попов оказался за спиной. Антон кожей чувствовал его присутствие — как смещается температура в комнате, как пахнет его парфюмом: что-то древесное, с горьковатой цитрусовой нотой наверху и мускусной, животной базой в глубине. Захотелось одернуть халат, проверить, не торчит ли что-то, не выглядит ли он полным идиотом в этой дурацкой шапочке, которую ему выдали в сестринской.       Попов завершил круг и встал напротив. Слишком близко. Между их грудными клетками могла бы пройти ладонь, не больше.       — Мне не нужны ординаторы, Шастун. Мне нужны ассистенты, которые не обоссутся от страха, когда я попрошу зажим. Ты не выглядишь как тот, кто не обоссытся.       Антон сглотнул, но глаз не отвел. В этом был весь его характер — он мог трястись внутри так, что внутренности скручивало в тугой узел, но внешне держал лицо. Тридцать лет, красный диплом, сотни часов в операционных, интернатура в экстренной хирургии, где он таких, как Попов, насмотрелся. Ну, почти таких. Не до конца. Было в этом мужчине что-то, что выбивало почву из-под ног — не страх, нет, что-то глубже, горячее, чему Антон пока не находил названия.       — Я не обоссусь, Арсений Сергеевич.       Попов замер. Его глаза на секунду сузились, и в них мелькнуло что-то похожее на интерес. Потом он наклонился чуть ближе — Антон учуял запах стерильного мыла, спирта, антисептика, который въелся в его кожу, наслоился поверх дорогого парфюма, создавая странный, пьянящий коктейль.       — Посмотрим, — губы Попова дернулись в подобии ухмылки. — Завтра у меня резекция желудка. Будешь ассистировать. Уронишь зажим, возьмешь не тот инструмент, задашь тупой вопрос — вылетишь из отделения в тот же день. Понял?       — Понял.       — Тогда свободен.       Антон повернулся к двери, чувствуя спиной этот тяжелый взгляд. Он знал, что Попов смотрит. Знал и то, что этот взгляд не имеет ничего общего с профессиональной оценкой. Не просто смотрит — раздевает. И самое паршивое, самое отвратительно-сладкое — Антону это понравилось. От этого взгляда внизу живота разлилось тепло, и он ускорил шаг, надеясь, что халат скроет первые признаки возбуждения.

***

      На следующий день Антон пришел за час до операции. Он вызубрил протокол резекции желудка по Бильрот-II так, что мог бы провести ее во сне — теоретически, конечно, на практике ему доверяли только ассистировать. Он перебрал инструменты, проверил зажимы, пересчитал салфетки. Сестра, пожилая женщина с уставшими глазами и именем Тамара Петровна на бейдже, посмотрела на него с жалостью:       — Первый раз с Поповым? Держись, сынок. Он заебет, но если выживешь — другим хирургом станешь. Он гнилой внутри, но руки золотые.       Гнилой внутри. Антон запомнил эту фразу.       Операционная встретила его стерильным холодом. Пациент уже лежал на столе — мужчина лет шестидесяти с запущенной язвой. Анестезиологи колдовали над аппаратурой, мониторы попискивали в унисон. Антон встал на свое место — напротив Попова, через операционное поле.       Когда Попов вошел в операционную, воздух изменился. Он не шел — он входил, занимая собой пространство, и все головы невольно повернулись к нему. Маска уже закрывала лицо, оставляя только глаза — голубые, холодные, сосредоточенные. Он бросил короткий взгляд на Антона, и во взгляде этом читалось: «Посмотрим, мальчик, что ты можешь».       Разрез. Кожа разошлась под скальпелем, кровь выступила алыми бусинами, запахло железом и прижигаемой плотью — коагулятор тихо шипел, касаясь сосудов. Антон работал на автомате: салфетки, отсос, крючки Фолькмана, расширить поле. Попов действовал быстро, экономно, каждое движение было выверено до миллиметра — никакой суеты, никакой лишней жестикуляции. Настоящий мастер. Антон засмотрелся на его руки — длинные пальцы, обтянутые латексом, двигались с какой-то гипнотической точностью, и на секунду он представил себе эти руки без перчаток. Как они касаются кожи. Не пациента. Его.       — Зажим Бильрота, — короткий приказ. Голос звучал глухо через маску, но сохранял эти низкие, рокочущие нотки.       Антон вынырнул из своих мыслей, схватил зажим, вложил в раскрытую ладонь. Ладонь была горячей, сухой, даже через латекс чувствовался жар его руки. Их пальцы соприкоснулись — короткое касание. Но Попов не просто забрал инструмент. Его указательный палец проехался по тыльной стороне ладони Антона — медленно, с нажимом, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Антон поднял глаза и встретился с ним через маску.       Глаза. Только они и видны над синей тканью. Голубые, прищуренные, они смотрели прямо в зрачки Антону, и в этом взгляде читалось нечто совершенно не имеющее отношения к медицине. Нечто голодное, собственническое. Антон почувствовал, как кровь приливает к паху, как становится тесно в хирургических брюках. Он молился, чтобы никто не заметил. Тамара Петровна раскладывала салфетки, анестезиологи смотрели на мониторы. Только они двое в этот момент знали, что только что произошло.       А потом Попов, не отводя взгляда, едва заметно кивнул. Не благодарность за инструмент — оценка реакции. «Я вижу, что с тобой делаю. И мне это нравится».       — Следи за полем, Шастун, — произнес он ровно, даже скучающе. — Не отвлекайся.       И отвернулся к операционной ране.

***

      Первая неделя превратилась в ад. Нет, не так — в изощренный, выверенный, точно рассчитанный ад, который Попов конструировал с изящным мастерством. Антон приходил в шесть утра, уходил за полночь. Он учил схемы операций, зубрил расположение инструментов на столике сестры, запоминал привычки «шефа» — как он предпочитает держать скальпель, с какой стороны подходит к столу, какой салфеткой вытирает лоб. Но этого было мало. Попов находил повод для недовольства в каждой мелочи, в каждой задержке дыхания.       На третий день, во время холецистэктомии, Антон на секунду замешкался с крючком Фолькмана — просто потому, что стоял слишком близко к Попову, и тот, поворачиваясь, задел его бедром. Движение было явно намеренным — в тесноте операционной у стола всегда можно разойтись, если хочешь это сделать. Но Попов не хотел. Его бедро прижалось к бедру Антона, твердое, горячее, и осталось там на долю секунды дольше необходимого. Электрический разряд прошел от точки соприкосновения в пах, и пальцы Антона дрогнули, крючок качнулся.       — Шастун, — рявкнул Попов. — Если ты не можешь удержать крючок, может, тебе вообще забыть дорогу в операционную? Стой на месте и не шевелись. От тебя требуется минимум — не мешать.       Антон закусил губу изнутри. Щеки горели и хорошо, что маска скрывала румянец, который пошел от шеи до лба. Он чувствовал себя униженным, растоптанным — и одновременно возбужденным так, что это почти пугало. Весь остаток операции он простоял, боясь пошевелиться, пока Попов работал — спокойно, методично, будто ничего не случилось, будто не он только что одним движением бедра выбил Антона из колеи.       После операции, в моечной, когда они мыли руки рядом, Попов обратился к нему. Они стояли у соседних раковин, зеркало напротив отражало их обоих — Антона с пунцовыми кончиками ушей и Попова, абсолютно невозмутимого.       — Знаешь, какая главная проблема молодых хирургов, Шастун? — спросил он, не поворачивая головы, намыливая руки.       — Какая, Арсений Сергеевич?       — Они не умеют контролировать свои… рефлексы. — он выделил последнее слово с легкой усмешкой. — Тело их выдает. Дрожь в пальцах, румянец на лице, дыхание сбивается. Пациенту это не вредит, но мне — мешает. Я вижу это, Шастун. Я все вижу.       Антон смотрел в зеркало, как вода стекает по его собственным рукам, и молчал. Горло пересохло.       — Кстати, о рефлексах, — продолжил Попов, выключая воду и беря полотенце. — Ты неплохо держался. Но крючок больше не роняй.       Он бросил полотенце в корзину и, проходя мимо Антона, на секунду задержался. Их плечи соприкоснулись. Антон замер.       — И да, Шастун, — голос Попова стал на тон ниже, интимным, — у тебя очень выразительные глаза. В маске особенно заметно. До завтра, будь осторожнее.       И вышел, оставив Антона стоять с мокрыми руками и сердцем, грохочущим в горле.

***

      На следующий день случился обход. Попов вел его сам — длинный, педантичный, мучительный для всех ординаторов и интернов. Перед ним шли, как перед патриархом, расступались, затихали. Он останавливался у каждой палаты, задавал вопросы — быстрые, острые и горе тому, кто мялся с ответом. Антон старался держаться в тени, за спинами старших коллег, но Попов находил его взглядом безошибочно. Всегда.       — Шастун, — бросил он, не оборачиваясь. — Палата триста двадцать. Пациент Ковалев, шестьдесят два года, резекция сигмовидной кишки трехдневной давности. Какие показатели должны нас насторожить в первую очередь?       Антон выступил вперед и начал отвечать. Попов слушал, кивая, не перебивая, и вдруг встал прямо за его спиной. Настолько близко, что Антон почувствовал жар его тела сквозь два халата.       — Продолжай, — сказал он тихо, почти на ухо, и это «продолжай» прозвучало так интимно, что Антон сбился. — Я слушаю.       Антон запнулся, потом собрался и закончил ответ. Попов помолчал, а потом произнес, достаточно громко, чтобы слышала вся свита:       — Неплохо. Почти без ошибок. Уже лучше, чем во вторник. Видишь, Шастун, ты можешь, когда не нервничаешь.       И пошел дальше, а Антон остался переваривать интонацию, с которой было сказано это «когда не нервничаешь» — интонацию, от которой у него в паху тяжелело.       Вечером того же дня он столкнулся с Поповым в раздевалке. Та была пуста — позднее время, персонал разошелся, только тусклые лампы дневного света гудели под потолком. Антон переодевался после душа, торопливо застегивая рубашку на еще влажном теле. Попов вошел бесшумно и остановился у своего шкафчика. На Антона не смотрел — по крайней мере, так казалось. Он начал расстегивать халат, потом рубашку, обнажая спину. Антон замер с пуговицей в пальцах.       Спина была широкой, с четкими линиями мышц, спускающихся к пояснице. По лопаткам и плечам шли созвездия из родинок. Кожа была бледной, как будто Попов давно никуда не ездил отдыхать на солнце, хотя откуда у хирурга отпуск? Двигался он медленно, нарочито расслабленно, и Антон готов был поклясться, что каждое его движение было чуть-чуть замедленным для зрителя. Для него.       — Шастун, — голос Попова разбил тишину. — Ты пялишься.       Антон вздрогнул и отвернулся, кровь ударила в лицо. Он быстро застегнул рубашку, чувствуя себя застуканным школьником.       — Простите.       — Не извиняйся, — Попов бросил полотенце через плечо и повернулся, оставшись в одних брюках. Грудная клетка была покрыта темными волосами, и Антон не мог не заметить, как эти волосы сужаются в аккуратную дорожку, уходящую под ремень. — Просто в следующий раз, когда захочешь посмотреть, скажи. Я, может быть, не против. А может, даже попозирую.       Попов улыбнулся — одними уголками губ, хищно, и надел чистую рубашку. Застегиваться не стал, оставил грудью открытой, так и вышел из раздевалки, оставляя за собой шлейф геля для душа и мускуса. Антон сел на скамейку и закрыл лицо руками. Дышал он тяжело, возбуждение пульсировало в члене так сильно, что больно было сидеть.

***

      Шло время. Дни превратились в недели. Недели — в пытку, сотканную из случайных прикосновений, задерживающихся взглядов и двусмысленных фраз, которые Попов ронял с небрежностью человека, разбрасывающего хлебные крошки для голубей.       Антон просыпался с мыслью о нем. Ложился с мыслью о нем. Прикасался к себе в душе, зажмурившись, представляя эти голубые глаза, этот низкий голос, который бросает: «Шастун, ты опять нихуя не понимаешь». И от этого «нихуя», от того, как Попов цедил слова сквозь зубы, как его ноздри раздувались, когда он злился, внутри все скручивалось в тугой, горячий узел.       Попов умел унижать так, что это походило на ласку. Умел говорить «Ты безнадежен» с такой интонацией, что колени подкашивались. Мог прижать Антона к стене в полупустом коридоре, якобы пропуская мимо каталку с больным, и задержаться на долю секунды дольше необходимого. Его бедро касалось бедра Антона, грудная клетка прижималась к плечу — твердая, горячая, осязаемая даже сквозь два слоя ткани. Антон замирал, боясь дышать, а Попов шептал куда-то в ямочку за ухом:       — Ты чего такой напряженный, Шастун? Расслабься. Ты в больнице, тут все свои.       И уходил, оставляя Антона с бешено колотящимся сердцем и стояком, который приходилось прятать в карманах халата, пережидая, пока кровь отхлынет.       Дни шли дальше, и Антон начал замечать, что к нему переходит какая-то странная, извращенная форма власти Попова. Он стал задерживаться на работе дольше, чем требовалось, надеясь на эти короткие, украденные моменты. Ловил себя на том, что выбирает маршруты через отделение так, чтобы хотя бы мельком увидеть заведующего. Стал одеваться иначе — рубашки по фигуре, волосы укладывал тщательнее, даже купил новый гель для душа, с древесным ароматом, втайне надеясь… на что? На то, что Попов заметит? Идиотизм.       Однажды он дежурил в ночную. Отделение было почти пустым, только дежурные сестры на посту и пара тяжелых пациентов в послеоперационных палатах. Антон сидел в ординаторской, заполняя истории болезни, когда дверь открылась и вошел Попов. В черных джинсах, в свободной черной водолазке, с курткой, перекинутой через руку. Явно не с работы, явно откуда-то заехал проверить отделение.       — Ночное дежурство? — спросил он, присаживаясь на край стола. Нога его болталась, почти касаясь колена Антона. — Сидишь тут один…       — Да, — Антон не поднимал глаз от бумаг, боясь выдать волнение. — Тяжелых случаев нет, сегодня относительно спокойно.       — Спокойно — это плохо. В спокойную ночь ты ничему не учишься. Ладно. Что у нас там, — он взял одну из историй болезни, пролистал, нахмурился. — Шастун, это безграмотно. Ты описываешь состояние пациента как «удовлетворительное» при лейкоцитозе и температуре тридцать семь и пять. Это не «удовлетворительное», это «средней тяжести». Переписывай.       — Хорошо, — Антон потянулся за картой, но Попов не отпустил. Их пальцы снова соприкоснулись — на этот раз более долгим касанием, которое никто не спешил прервать.       — Знаешь, — задумчиво произнёс Попов, глядя Антону в глаза, — ты мне интересен, Шастун. Пришел в отделение напуганным, хоть и пытался это скрывать, а держишься. Пытаешься. Я таких люблю.       Антон чувствовал, как его сердце заходится в бешеном галопе. Он не знал, что ответить, и, наверное, его молчание было достаточно красноречивым. Попов смотрел на него долгим, изучающим взглядом — на губы, на кадык, на ключицы, он часто так делал.       — Но тебе нужно научиться расслабляться, — продолжил он, понижая голос. — Ты всегда как натянутая струна. Даже сейчас.       Он наклонился вперед, сокращая дистанцию. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Антона. В неярком свете настольной лампы черты его казались резче, тени залегли под скулами и подбородком, делая его похожим на хищную птицу. Антон мог пересчитать его ресницы, мог видеть крошечный шрам над левой бровью, который раньше не замечал.       — Чего ты боишься, Шастун? — спросил Попов почти шепотом. — Меня? Или себя.       — Ни того, ни другого, — соврал Антон. Голос его прозвучал хрипло.       — Хорошо врешь. Почти. — Попов улыбнулся краем губ и отстранился. — Ладно, оставляю тебя с твоими историями. Ночь будет длинная. Если что — я в своем кабинете.       Он ушел, и Антон еще долго смотрел на закрытую дверь. Потом опустил голову на скрещенные руки и выдохнул. Возбуждение было невыносимым, болезненным. Ему казалось, что от него пахнет желанием, каким-то животным, постыдным запахом, который Попов учуял с первого дня и теперь дразнил его этим, играл с ним как кошка с полузадушенной мышью.       В ту ночь, запершись в туалете для персонала, Антон дрочил яростно, до искр из глаз, до укушенной в кровь губы, чтобы не застонать. Представлял его руки, его голос, как он говорит «Ты интересен мне, Шастун». Кончил с такой силой, что ноги подкосились, и долго стоял, упираясь лбом в холодный кафель, чувствуя себя абсолютно, беспросветно пропащим.

***

      На следующий день история повторилась, Антон задержался в ординаторской позже всех. Отчеты, истории болезни. Попов зашел неслышно. Антон понял, что он в комнате, только когда ощутил его запах — древесный, с мускусом, и этот вездесущий спиртовой холодок.       — Работаешь?       Антон поднял глаза. Попов стоял, облокотившись на косяк. Халат расстегнут, под ним — темно-серая рубашка, верхние пуговицы расстегнуты, открывая ключицы и темные волоски на груди. Без медицинской шапочки он выглядел моложе, но опаснее. Влажные после душа волосы слегка вились на кончиках.       — Стараюсь, Арсений Сергеевич.       — Стараешься, — Попов покатал это слово на языке. — Ты всегда стараешься, Шастун. Слишком стараешься. Это раздражает.       Он подошел ближе, встал за спиной Антона. Тот продолжал сидеть, вцепившись в мышку так, что костяшки побелели. Попов наклонился, положил руки на спинку стула, практически обнимая Антона. Его дыхание коснулось шеи. Антон замер, боясь пошевелиться.       — Ты ведь не из-за медицины стараешься, правда? — прошептал Попов. — Ты хочешь, чтобы я тебя заметил. Хвалил. Или… наказывал.       Последнее слово упало как раскаленный уголь на голую кожу. Антон резко втянул воздух. В паху стало горячо и тесно.       — Арсений Сергеевич…       — Молчи.       Рука Попова опустилась на плечо Антона. Пальцы сильно сжали мышцу, разминая, причиняя боль на грани удовольствия. Антон тихо застонал, не в силах сдержаться.       — Ты каждый день ходишь за мной как привязанный, поджидаешь, — продолжил Попов все тем же интимным шепотом. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на мои руки, когда я мою их перед операцией? Как ты задерживаешь дыхание, когда я прохожу слишком близко? Ты пахнешь возбуждением, Шастун. Я чую его за версту.       Антон закрыл глаза. Стыд жёг лицо и одновременно возбуждение скручивало низ живота в тугой пульсирующий ком. Он был раскрыт, раздет, уничтожен — и никогда еще не чувствовал себя таким живым.       Попов резко развернул стул вместе с Антоном. Теперь они смотрели друг на друга: Антон снизу вверх, Попов — сверху вниз, властный, подавляющий. Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку.       — Хочешь, чтобы я продолжал? Или мне сделать вид, что этого разговора не было, и ты дальше будешь строчить свои отчеты, а я поеду домой?       Антон сглотнул. Выбор был очевиден. Он сам шагнул в эту пасть, мечтал об этом каждую ёбаную ночь. Но слово застряло в горле.       — Отвечай, — потребовал Попов. — Головой кивни, если язык не слушается.       Антон кивнул. Быстро, отчаянно. Попов усмехнулся, и эта усмешка не сулила ничего хорошего.       — Тогда закрой дверь ординаторской. На замок. И опусти жалюзи. Сегодня ты узнаешь, что бывает с теми, кто слишком старается.

***

      Ординаторская погрузилась в полумрак. Плотные жалюзи отсекли свет из коридора, горела только настольная лампа, бросая желтый круг на бумаги. Попов стоял у двери, скрестив руки на груди. Антон стоял напротив, не зная, куда девать руки. Сердце колотилось в горле. Член уже был твердым настолько, что больно упирался в брюки.       — Подойди, — приказал Попов. Голос стал ниже, в нем появились рыкающие нотки, животные.       Антон подошел, чувствуя, как дрожат колени. Попов взял его за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы были прохладными после мытья, но хватка железная.       — Слушай меня внимательно, Антон, — впервые он назвал его по имени, без фальшивого официоза, и от этого прозвучало особенно интимно. — Сейчас я собираюсь взять то, что ты так старательно мне предлагал все эти недели. Ты будешь послушным. Будешь делать, что я говорю. Если захочешь остановиться — скажешь «красный». Никаких «пожалуйста, перестань», никаких «ой». Только «красный». Понял?       — Да, — выдохнул Антон.       — «Да, Арсений Сергеевич», — поправил тот с садистской улыбкой.       — Да, Арсений Сергеевич.       — Молодец. А теперь на колени.       Антон опустился на колени прямо на холодный линолеум ординаторской. Перед его лицом оказалась ширинка Попова, под тканью угадывалось внушительное возбуждение. Запах здесь был гуще, с примесью разгоряченного мужского тела, мускуса и того самого парфюма.       Попов смотрел сверху, не помогая, не подгоняя. Он ждал. Антон понял — это часть игры. Он должен сделать все сам. Трясущимися пальцами он потянулся к ремню. Кожаный, массивный, с тяжелой пряжкой. Она звякнула, когда он расстегнул ее слишком резко.       — Тише, — одернул Попов, — не торопись. Спешка нужна только при ассистоле. А сейчас ты будешь делать все медленно. Очень медленно.       Антон глубоко вдохнул. Расстегнул пуговицу на брюках, потянул вниз молнию. Каждый зубчик отдавался в тишине оглушительным треском. Под брюками оказались черные боксеры, из которых член уже выпирал, требуя выхода. Антон завороженно смотрел на эти очертания, чувствуя, как наполняется слюной рот.       — Чего ты ждешь? Доставай.       Антон приспустил резинку боксеров, освобождая член. Тот вырвался наружу — длинный, толстый, с темной головкой, уже влажной от смазки, с четкой веной, пульсирующей по всей длине. Попов был возбужден так же сильно, как и Антон. Это открытие обожгло.       Антон обхватил член пальцами у основания. Кожа была горячей, шелковистой. Двигал рукой медленно, как велели, изучая текстуру: гладкая головка, твердый ствол, мягкая кожа крайней плоти, когда он потянул ее вниз, открывая чувствительную уздечку. Попов шумно выдохнул, и этот звук стал для Антона лучшей наградой.       — Языком, — скомандовал Попов. — Пробуй.       Антон провел языком от основания до головки, смакуя вкус: солоноватый, чуть горьковатый от смазки, чистый мужской вкус. Головка дернулась, и Попов глухо застонал, подаваясь бедрами навстречу. Его пальцы зарылись в волосы Антона, сжали на затылке, контролируя.       — Шире рот. Возьми полностью.       Антон послушно разомкнул челюсти, впуская член в рот. Было тесно, тяжело, уголки губ натянулись. Он постарался расслабить горло, как учили редкие эксперименты с парнями в прошлом. Попов вошел до упора, толкаясь в самое горло, и Антон подавил рвотный рефлекс, дыша носом. Глаза слезились, но он старался.       — Соси, — приказал Попов, и его голос уже не был ровным. В нем звенело напряжение. — Плотнее, Шастун. Сделай так, чтобы я кончил тебе в глотку. Ты же этого хочешь? Хочешь выпить меня?       Ответить Антон не мог, но он застонал, и вибрация от стона прошла по стволу. Попов выругался сквозь зубы. Его бедра начали двигаться, он трахал рот Антона, наматывая волосы на кулак и фиксируя голову. Было больно, унизительно и так чертовски возбуждающе, что Антон едва не кончил в брюки от одних только этих толчков.       — Блядь, — выдохнул Попов. — У тебя талантливый рот. Сейчас…       Он резко вышел, оставляя Антона кашлять и судорожно глотать слюну и смазку. По подбородку текла ниточка, губы покраснели, припухли. Попов смотрел на него сверху, тяжело дыша.       — Вставай. На стол. Спиной ко мне.       Антон поднялся нетвердыми ногами. Попов сгреб бумаги со стола одним движением — истории болезни, бланки, отчеты полетели на пол веером. Антона прижали грудью к холодной столешнице. Щекой он чувствовал полированное дерево, пахнущее пылью и старыми документами.       — Брюки вниз, — прозвучал приказ.       Антон спустил брюки вместе с бельем, чувствуя, как прохладный воздух касается обнаженных ягодиц, как стынет смазка на кончике собственного члена, который болезненно, почти до фиолетового оттенка, стоял. Попов прижал его сильнее, и Антон ощутил жар чужого тела, его член, упирающийся в ложбинку между ягодиц.       — Ты мокрый, как сучка, — произнес Попов почти с удивлением, проводя пальцами по промежности Антона. — Течешь. Тебе нравится, когда с тобой обращаются грубо, Шастун?       — Да, — Антон уже не стеснялся. Сейчас это было не нужно. Стыд остался там, за дверью ординаторской, до того, как он встал на колени. — Нравится.       — Тогда попроси красиво.       — Пожалуйста, возьмите меня, Арсений Сергеевич.       Попов издал короткий смешок.       — «Возьмите». Слова-то какие культурные. А где «выебите», «трахните», «разорвите»? Ты же хочешь, чтобы я тебя разорвал, Шастун? Чтобы завтра на обходе ты вспоминал, как я тебя брал на этом столе?       — Да, выебите меня. Пожалуйста. Я больше не могу.       Честнее слов Антон не произносил за всю жизнь. Он правда не мог. Каждая секунда этого напряжения, каждое прикосновение пальцев к смазке, которую Попов размазывал сейчас между его ягодиц, каждое прикосновение прохладного геля, который он, видимо, достал из кармана — все это было пыткой, сводящей с ума.       — Гель с лидокаином, — прокомментировал Попов буднично. — Медицинский, не бойся. Но больно все равно будет, Шастун. Я большой. Ты видел. Потерпишь?       — Потерплю.       — Терпи.       И он вошел.       Медленно, неумолимо, сантиметр за сантиметром, растягивая тугое кольцо мышц, заставляя Антона стонать в голос, сжимать край стола так, что немели пальцы. Было больно, да. Острое, распирающее ощущение, от которого звезды перед глазами. Но вместе с болью пришло наслаждение — глубокое, животное, когда член Попова прошел глубже, задевая внутри что-то, от чего Антон всхлипнул.       — Вот так, — прошептал Попов ему на ухо, наваливаясь сверху, вдавливая Антона в стол. Его дыхание было прерывистым, горячим. — Принимай меня. Всего. До конца. Чувствуешь, как туго вхожу? Как ты сжимаешься на мне? Твоя задница создана для моего члена, Шастун.       Он вышел почти полностью и вошел снова — резче, глубже. Стол скрипнул, качнулся. Антон вскрикнул, но этот крик перешел в стон, полный блаженства. Попов начал двигаться, задавая ритм — жесткий, безжалостный, именно такой, какой обещал. Каждый толчок сопровождался хлестким звуком соприкосновения тел, каждый выдох Попова обжигал затылок.       — Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать, — цедил Попов сквозь зубы, продолжая вбиваться в него. — Каждый раз, когда ты стоял за операционным столом, такой правильный, такой старательный… Я думал только о том, как нагну тебя и выебу до потери сознания. Хотел смотреть, как твое лицо кривится от боли и кайфа. Как ты течешь от моих толчков.       Антон уже почти не контролировал себя. Его член болтался в такт движениям, ударяясь о край стола, оставляя на дереве влажный след смазки. Он стонал в голос, уже не заботясь, услышит ли кто в пустом коридоре. Все, что имело значение — это член Попова внутри него, его хриплый голос, его запах, его полный контроль.       Попов нашел его простату и начал бить по ней прицельно, резко, жестоко. От каждого попадания Антона простреливало электричеством от копчика до макушки. Он почти рыдал от наслаждения, царапая стол, моля о большем.       — Пожалуйста… Арсений Сергеевич… Я сейчас… я сейчас кончу…       — Нет, — рявкнул Попов. — Без разрешения не смей. Терпи.       Он замедлился. Почти остановился, позволяя Антону почувствовать каждый сантиметр члена внутри себя, каждую пульсацию вен. Поцеловал его между лопаток сквозь халат, потом прикусил кожу на загривке, оставляя засос, метку. Движения стали медленными, глубокими, чувственными — контраст с предыдущей дикостью был таким сильным, что Антон заскулил от перепада ощущений.       — Ты такой красивый, когда тебя трахают, Шастун, — прошептал Попов. — Красивый и беспомощный. Мой. Понял? Мой.       — Да, — всхлипнул Антон. — Ваш. Только ваш.       — Теперь можешь кончать. Кончай со мной.       Попов ускорился снова, но теперь это был не сухой трах, а что-то более интимное, глубокое. Он обхватил член Антона рукой, грубо, сильно сжимая, и нескольких движений хватило, чтобы Антон с криком излился на его пальцы, на пол, на разбросанные бумаги. Оргазм был ослепительным, выворачивающим наизнанку, заставляющим забыть свое имя.       Попов сделал еще несколько толчков и вышел, изливаясь на спину Антона — горячая, густая струя спермы растеклась по пояснице, по ягодицам. Он тяжело дышал, опираясь руками на стол по обе стороны от Антона, все еще прижимая его к столешнице.       Несколько секунд в комнате раздавалось только сбитое дыхание двоих мужчин. Потом Попов нежно поцеловал Антона за ухом, разрушая последний барьер между «трахом» и «чем-то большим».

***

      — Ты как? — спросил он. Голос был уставшим, но больше не холодным.       — Жить буду, — прохрипел Антон. — Кажется.       Попов протянул ему салфетку, и Антон принял её, медленно приводя себя в порядок. Движения были вязкими, всё ещё немного неверными. Он повернулся к Попову, встречая его взгляд — тяжёлый, собственнический, но теперь с каким-то новым, тёплым оттенком. И тут до Антона дошло.       Он замер с салфеткой в руке, прокручивая в голове всё, что сейчас было: как Попов мял его плечи, как трахал в рот, как вбивался в него на этом столе, рыча на ухо грязные слова. Как он вылизывал его шею, как кусал загривок, оставляя засосы, как целовал между лопаток. И ни разу — ни единого, сука, раза не коснулся губами его губ.       От этого осознания внутри что-то неприятно сжалось. Не просто неудовлетворённость — обида, смешанная с чувством, что его использовали. Или нет, не использовали — иначе. Ему дали всё, но удержали единственное, что превращает трах в нечто большее. И он не мог это просто проглотить.       Антон выпрямился, всё ещё полуголый, с влажными прядями, прилипшими ко лбу, и посмотрел Попову прямо в глаза. Во взгляде его читался вызов — тот самый, который когда-то в первый день заставил Попова заинтересованно прищуриться.       — Арсений Сергеевич, — голос Антона прозвучал хрипло, но твёрдо. — А можно вопрос?       — Валяй, — Попов застёгивал брюки, но остановился, заметив перемену в его тоне.       — Почему вы меня ни разу не поцеловали в губы? Вообще. Даже близко.       Вопрос повис в воздухе. Попов замер на секунду, потом хмыкнул, и его губы сложились в ту самую хищную, снисходительную ухмылку.       — Не заслужил, — ответил он просто. Без злобы, без холода, но с такой непоколебимой уверенностью в своей правоте, что у Антона внутри всё вспыхнуло.       Он смотрел на Попова несколько секунд — сердце грохотало в рёбра, кровь снова приливала к низу живота. Потом в его глазах что-то изменилось. Вызов стал открытым, дерзким, отчаянным.       — Тогда я сам заслужу.       Он шагнул вперёд, резко, рвано, и, не давая себе времени передумать, набросился на губы Попова.       Это был не робкий поцелуй — сразу глубокий, влажный, жадный. Антон вложил в него всё невысказанное: все недели унижений и желания, всю свою сломанную гордость, всю благодарность за эту сладкую боль. Его язык ворвался в рот Попова без спроса, скользнул по его языку, по нёбу, по внутренней стороне щёк. Он наслаждался его дыханием, кусал его нижнюю губу, тут же зализывая языком.       Попов замер на долю секунды — видимо, от неожиданности — а потом ответил. Ответил с такой же страстью, с такой же яростью, будто только и ждал, что Антон осмелится. Его язык толкнулся навстречу, его руки сжали лицо Антона с двух сторон, фиксируя, не давая отстраниться. Целовался он так же, как трахал — глубоко, мокро, властно, но теперь добавляя в это что-то ещё, что-то, чему Антон пока не находил названия. Возможно, одобрение. Возможно, голод, который Попов больше не хотел прятать.       Когда они наконец разорвались — мокрые губы, сбитое дыхание, слюна, блестящая на подбородке Антона, — Попов посмотрел на него уже совсем другим взглядом. Не начальник, не наставник, не хищник. Мужчина. Которого только что поставили перед фактом, что мальчик — не просто податливое тело.       — А ты смелый, Шастун, — произнёс он голосом, в котором звенело восхищение пополам с предвкушением. И снова ухмыльнулся, но теперь эта ухмылка была иной — более тёплой, почти азартной. — Значит, хочешь ещё?       Антон тяжело дышал, губы горели, подбородок всё ещё был влажным, но он не отводил взгляда.       — Хочу.       Попов приблизил лицо вплотную, так, что его губы снова почти касались губ Антона, и выдохнул прямо в них:       — Тогда готовься, маленький, — его пальцы сжали подбородок Антона сильнее. — Сейчас будет второй раунд. И на этот раз первый целовать буду я. Много. До опухших губ. Теперь ты заслужил.       И он прижался губами к его рту снова — медленнее, но глубже, словно ставя печать. Словно подписывая новый договор.       Антон закрыл глаза, позволяя этому поцелую затопить себя целиком, и успел подумать только одно — что завтра на обход он, возможно, не сможет сидеть, стоять и, чёрт возьми, смотреть на своего заведующего без того, чтобы внутри всё снова не скрутило в этот сладкий, тугой, натянутый до предела узел. Но это будет завтра. А сейчас — сейчас его снова целовали, и он был готов ко второму раунду. Абсолютно. Безоговорочно. До конца.