За что?

6 лет. Первая кровь. Отец не брал её на миссии раньше. Никогда. Толеу знала: женщины Учиха воюют, но не в шесть лет. В шесть лет они учат ходить по воде, заучивают печати и получают пощёчины за непослушание. Но в то утро отец просто взял её за руку — сухую, жёсткую ладонь, пахнущую сталью и потом — и вывел за ворота Конохи. Они шли три часа. Молча. Толеу не задавала вопросов. Она уже знала: если отец молчит, спрашивать нельзя. Можно только смотреть вперёд и ступать след в след, не отставая, не спотыкаясь. Они вышли на равнину, где пахло железом и гнилью. Поле боя. Трупы. Их было много. Ниндзя Кумо, ниндзя Ива. Своих она не видела — или не могла различить. Всё смешалось: земля, оружие, лица, которых больше нет. — Стой здесь, — сказал отец. И ушёл. Она стояла. Одна. Среди мёртвых. Сначала было тихо. Потом пришёл страх — липкий, как чужая кровь на её сандалиях. Потом пришли волки. Не шарикинган — самые настоящие, лесные, с жёлтыми глазами и мокрыми носами. Они не трогали трупы. Они смотрели на неё. Толеу замерла. Даже дышать перестала. — Папа? — прошептала она. Так тихо, что удивилась, что вообще выдавила звук. Никто не ответил. Солнце садилось. Волки приближались. Их было шесть. Или семь. Она сбилась со счёта. И тогда она поняла. Он не придёт. Он сказал «возвращайся с шаринганом — или не возвращайся вообще». Он не шутил. Страх схлынул. Как будто кто-то перекрыл кран. Вместо него пришло что-то другое. Горячее. Красное. Обида. Злость. На него. На мир. На то, что она вообще родилась в этом проклятом клане. Самый большой волк прыгнул. Толеу не успела испугаться. В её глазах что-то щёлкнуло. Мир стал другим — чётким, медленным, слишком ясным. Она видела каждую шерстинку на загривке зверя, каждый мускул под шкурой, каждую каплю слюны, летящую из пасти. *Шаринган. * Она не знала, как управлять этим взглядом. Но инстинкт оказался сильнее. Волк рухнул в двух шагах от неё — парализованный, оглушённый, дрожащий. Остальные разбежались. Толеу стояла среди мёртвых, с алыми глазами, тяжело дыша. По её щекам текли слёзы, но она не плакала. Она не умела плакать с тех пор, как стала «гением». Отец появился из темноты. Бесшумно. Посмотрел на её глаза. Кивнул один раз. — Хорошо, — сказал он. — Теперь ты достойна носить имя Учиха. И развернулся, чтобы уйти. Толеу посмотрела ему в спину. Вся ненависть, которую шестилетний ребёнок вообще способен испытывать, собралась в её маленьком кулаке. Но она не бросила кунай. Не закричала. Она просто запомнила это чувство. На всю жизнь. --- 10 лет. Последний, кто понимал. Четыре года пролетели как один миг. Толеу стала лучшей в своей возрастной группе. Её называли «вундеркиндом», «маленьким демоном», «гордостью клана». Она выполняла миссии ранга C, когда её сверстники учились ходить по деревьям. Но дома… дома был только он. Не отец. Нет. Отец был командиром. Наставником. Иногда — палачом. Дома был щенок. Маленький, лохматый, с кривыми лапами и вечно мокрым носом. Она нашла его на помойке — худого, блохастого, с перебитой лапой. Он смотрел на неё и не требовал ничего. Не просил активировать шаринган. Не проверял скорость реакции. Не бил за ошибку. Он просто вилял хвостом. Толеу назвала его Тень. Потому что он всегда был рядом. Тихо. Ласково. Без условий. Она не говорила ему о тренировках. Не жаловалась. Но иногда — ночью, когда никто не видел — она ложилась рядом с ним на пол, зарывалась лицом в его тёплую шерсть и молчала. А он лизал её руки. И этого было достаточно. --- В тот день отец вернулся рано. Толеу стояла в своей комнате, разбирая сюрикены. Тень лежал у её ног, сонный, счастливый. — Толеу. Голос отца не предвещал ничего хорошего. Она подняла голову. На пороге стоял он — прямой, холодный, с идеальной стойкой воина. В руке — щенок. Тень всхлипнул. Он не рычал. Он смотрел на Толеу. Только на неё. И доверчиво. И испуганно. — Твоя привязанность делает тебя уязвимой, — сказал отец. — Я говорил тебе. Ты — оружие клана. У оружия нет сердца. — Отдай, — прошептала Толеу. — Пожалуйста. Я сделаю всё. Я буду тренироваться ещё больше. Я… — Ты уже делаешь достаточно, — перебил отец. — Но недостаточно. Ты до сих пор сдерживаешься. Ты жалеешь врагов. Ты думаешь. Это ошибка. Он сжал пальцы. Тень взвизгнул. — НЕ НАДО! Толеу рванулась вперёд. Но отец был в другом классе скорости. Он просто поднял руку — и Тень затих. Маленькое тельце повисло безжизненно. Глаза щенка остались открытыми. Они всё ещё смотрели на неё. Доверчиво. --- Наступила тишина. Такая, какой Толеу не слышала никогда. Даже на том поле боя, в шесть лет, было не так тихо. Отец бросил тело на пол. — Ты злишься? — спросил он спокойно. — Хорошо. Используй это. Учиха сильны в гневе. Злись на меня. Преврати ненависть в силу. Толеу стояла неподвижно. Она не кричала. Не плакала. Её мир свернулся в точку. В красную точку. В горячую. А потом эта точка взорвалась. --- *Мангекё Шаринган. * Небо за окном изменило цвет. Комната наполнилась светом — нет, не светом. Бабочками. Тысячи их. Миллионы. Синие, фиолетовые, с переливающимися крыльями, похожими на осколки ночного неба. Они вырывались из её глаз, из её рук, из её гнева. Они заполнили комнату, коридор, весь дом. Ядовитые бабочки. Нервно-паралитический яд на их чешуе. Отец сделал шаг назад. Впервые в жизни. Одна бабочка села ему на плечо. Крылья дрогнули — и по его куртке поползла чёрная паутина. Яд начал действовать мгновенно. Отец пошатнулся. Прижал руку к горлу. Глаза расширились. — Ты… что ты… — Я то, что ты создал. Голос Толеу звучал из каждой бабочки. И ни из одной. Он был везде. Она шагнула вперёд. Глаза — не просто алые, а искажённые, с чёрным узором, который пульсировал в такт её дыханию. Ядовитые бабочки кружились всё быстрее. Отец упал на колени. Яд быстро разъедал его мышцы. Он не мог двигаться, но смотрел. Смотрел на неё. И вдруг… Толеу почувствовала, как что-то меняется внутри неё. Гнев не утих. Ненависть не прошла. Но к ним добавилось кое-что ещё. Сожаление. Не к отцу. К себе. Она не хотела становиться такой. Она не хотела убивать. Даже его. И в ответ на это — из её глаз, из её рук, из глубины, о которой она сама не знала — вырвались другие бабочки. Белые. Золотые. Прозрачные, как утренний свет сквозь росу. Они не несли яда. Они несли исцеление. Светлые бабочки опустились на отца. На его шею, на грудь, на лицо. Там, где касались их крылья, чёрная паутина яда исчезала. Мышцы расслаблялись. Дыхание выравнивалось. Тёмные бабочки шипели, пытаясь атаковать снова. Светлые — закрывали их собой, гасили, нейтрализовывали. Это была война. Война внутри неё. Война между тем, кем её хотели сделать, и тем, кем она оставалась. Но Толеу не могла контролировать ни тех, ни других. Сила Мангекё оказалась слишком огромной. Слишком чужой. Её десятилетнее тело не было готово к такому. В глазах потемнело. Бабочки — и тёмные, и светлые — заметались в панике, теряя форму, сливаясь в одно расплывчатое пятно. Толеу услышала собственный крик. Или это был не крик? Может быть, это бабочки кричали, покидая этот мир вместе с её сознанием. Она упала. Прямо рядом с телом щенка. Рядом с отцом, который уже пришёл в себя и смотрел на неё расширенными глазами. И перед тем, как провалиться в темноту, она успела подумать: «Я не монстр… Я просто… очень устала…» --- Она очнулась через три дня. В больничной палате. Одна. Рядом с кроватью стояла миска с водой — и в ней плавал белый пепел. Пепел от бабочек. И тёмных, и светлых. Они смешались и рассыпались, как только она потеряла сознание. Врач сказал, что у неё полное истощение чакры. Что если бы она продержалась ещё несколько секунд — могла бы умереть. — У тебя уникальные глаза, — сказал врач. — Но они слишком сильны для твоего тела. Не используй эту технику снова. По крайней мере, пока не вырастешь. Толеу не ответила. Она смотрела в потолок и думала о Тене. О светлых бабочках, которые пришли, когда она не хотела убивать. О тёмных, которые пришли, когда она хотела. О том, что в ней живут обе. И что она не знает, какая из них настоящая.