За что?

Ночь была тёплой. Толеу запомнила это навсегда — как издевательство судьбы. Самые страшные ночи всегда почему-то бывают тёплыми. Небо чистое, луна полная, звёзды горят так ярко, будто кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть алмазов. Она сидела на крыше главного дома Учиха и смотрела на деревню. Четырнадцать лет. Уже четыре года с Мангекё. Четыре года тренировок, слёз, обмороков, падений и подъёмов. Теперь она могла держать глаза открытыми почти десять минут. Бабочки слушались её — и тёмные, и светлые. Ядовитые рождались из гнева. Целящие — из боли, которую она так глубоко запрятала, что сама почти забыла о её существовании. Толеу была готова ко всему. Или ей так казалось. — Ты должна сегодня рано лечь, — раздался сзади знакомый голос. Отец. Толеу не обернулась. За четыре года после того дня с Тенем она научилась не смотреть на него. Не потому, что боялась. Потому что каждый раз, когда она видела его лицо, она вспоминала, как беспомощно падает маленькое тело щенка. — Я не устала, — ответила она сухо. Отец не ушёл. Это было странно. Обычно после её холодного тона он просто разворачивался и исчезал. Но сейчас он стоял. Дышал. Молчал. — Толеу, — сказал он наконец. Голос звучал непривычно. Не командовал. Не требовал. Не приказывал. Он звучал… мягко. Так, как она не слышала никогда. Она всё равно не обернулась. — Что тебе нужно? Отец шагнул ближе. Селся на крышу рядом с ней. Рядом. Впервые в жизни он сел рядом с ней не для того, чтобы поправить стойку или указать на ошибку. Он просто сел. — Я пришёл не за этим, — сказал он тихо. — Я пришёл… поговорить. — О чём? — голос Толеу дрогнул на долю секунды. Она ненавидела эту дрожь. — О тебе. О нас. О том, что я сделал. Повисла тишина. Тёплый ветер шевелил волосы Толеу. Где-то внизу, в поместье, кто-то смеялся. Дети. Она узнала голос маленького Саске. Он играл с соседским мальчишкой. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, — продолжил отец. — И имеешь на это право. Я забрал у тебя единственное существо, которое ты любила. Я делал тебе больно. Требовал невозможного. Ломал тебя. Толеу молчала. Внутри неё поднималось что-то горячее. Она сжимала край крыши так, что пальцы побелели. — Я хотел сделать тебя сильной, — его голос сорвался. Впервые за всю её жизнь. — Я боялся, что если ты будешь слабой — мир сожрёт тебя. Клан сожрёт тебя. Я видел, как они смотрят на талантливых детей. Как используют их. Как выбрасывают, когда они ломаются. Я не хотел, чтобы ты сломалась. — Ты сломал меня сам, — прошептала Толеу. В её голосе не было ненависти. Была усталость. Такая глубокая, что ей самой стало страшно. — Да, — отец не стал оправдываться. — Сломал. Потому что не знал другого способа. Потому что мой отец делал так же со мной. И его отец. И все мужчины Учиха, сколько себя помнят. Мы растим воинов. Мы не умеем растить детей. Он помолчал. Посмотрел на луну. — Но сегодня я понял кое-что. — Что? — Толеу наконец повернула голову. И увидела его глаза. Он плакал. Отец. Железный человек, который никогда не повышал голос, который убивал без тени сомнения — он плакал. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, и он даже не пытался их вытереть. — Я люблю тебя, — сказал он. — Не за силу. Не за талант. Не за то, что ты гений. А просто потому, что ты моя дочь. Потому что когда ты родилась — я впервые в жизни испугался по-настоящему. Боялся, что не смогу тебя защитить. Боялся, что подведу. И знаешь что? Я подвёл. Я подвёл тебя каждый день. Каждый раз, когда проходил мимо, когда не обнимал, когда говорил «ты должна быть лучше». Я подвёл. — Папа… — Толеу почувствовала, как что-то сжимается в груди. Засохшая за четыре года рана начала кровоточить снова. — Я не прошу прощения, — сказал он. — Прощения — это слишком легко. Слишком мало для того, что я сделал. Я просто хочу, чтобы ты знала: если завтра или через много лет я умру — умру, любя тебя. Не сомневайся в этом никогда. Он встал. Посмотрел на неё сверху вниз. Протянул руку — и легко, почти невесомо, погладил её по голове. — Будь сильной, Толеу. Но не такой, как я. Стань лучше. Он развернулся и ушёл в тень коридора. Толеу осталась сидеть на крыше. Она не плакала. Она уже разучилась плакать. Но внутри неё — где-то глубоко, там, где жили светлые бабочки — что-то шевельнулось. Может быть, прощение. Или надежда. Или просто боль, которая наконец получила имя. Первый крик раздался в час ночи. Толеу спала — по-настоящему, глубоко, без снов. Она вообще редко видела сны. Возможно, потому что реальность всегда была страшнее. Крик был коротким. Горловым. И тут же оборвался. Глаза открылись мгновенно. Чакра взметнулась внутри, как пламя, на которое плеснули маслом. Мангекё активировался раньше, чем она успела подумать. Отец. Слова, сказанные несколько часов назад, ударили в сердце раскалённым ножом. «Если завтра или через много лет я умру — умру, любя тебя». — Нет… Второй крик. Третий. Десятый. И тишина. Та самая тишина, которую она уже знала. Которая бывает только после того, как кто-то перестал дышать. «Пожалуйста. Только не он. Только не сегодня. Только не после того, как он сказал…» Та самая тишина, которую она уже знала. Которая бывает только после того, как кто-то перестал дышать. Толеу вылетела в коридор босиком, в одной длинной рубашке. В руках — кунай. В глазах — смерть. Коридор был пуст. Но не чист. На стенах — кровь. На полу — кровь. В воздухе — её запах. Металлический, сладковатый, тошнотворный. — Нет… — прошептала она, но ноги уже несли её вперёд. К главному залу. Туда, откуда доносились последние звуки жизни. Главный зал поместья Учиха напоминал скотобойню. Тела лежали везде. Мужчины, женщины, дети. Старейшины, которых она знала с детства. Друзья, с которыми тренировалась. Те, кто называл её «гордостью клана». Те, кто шептал за спиной «выродок». Те, кто просто жил рядом. Все они были мёртвы. В центре зала стоял он. Итачи Учиха. Тринадцать лет. Всего на год младше неё. Но в его глазах не было ни возраста, ни жалости, ни жизни. Только алый Шаринган. И бесконечная, всепоглощающая пустота. Меч в его руке был чистым. Как будто он только что вытащил его из ножен. Но Толеу знала: чистым он выглядит потому, что кровь не успевает застыть на лезвии — слишком быстро движется рука. — Итачи… — голос Толеу дрожал. Не от страха. От ярости. — Что ты… ЗАЧЕМ?! Итачи поднял на неё взгляд. Медленно. Как будто только что заметил. — Ты ещё жива, — сказал он равнодушно. — Странно. Я думал, я никого не пропустил. — ОТВЕТЬ МНЕ! Она рванула вперёд. Кунай в правой. В левой уже формировалась печать для огненной техники. Но Итачи даже не двинулся с места. Он просто поднял руку — и мир вокруг Толеу рухнул. *Цукуёми. * Она попала в него мгновенно. Опыт четырёх лет с Мангекё был ничем против его глаз. Он был старше. Он был сильнее. Он был — Итачи. В иллюзии она прожила три дня. Итачи убивал её снова и снова. Мечом. Кунаем. Огнём. Молнией. Руками. Каждый раз — по-новому. Каждый раз — медленно. Она кричала. Она умоляла. Она ненавидела. А потом — через семьдесят два часа, которые в реальности длились одно мгновение — её Мангекё взорвался гневом. *Разрыв Цукуёми. * Бабочки вырвались из её глаз — тёмные, ядовитые, сотни, тысячи. Они ринулись на Итачи, закрывая ему обзор, жаля его кожу, пытаясь парализовать. Итачи отступил на шаг. Впервые за эту ночь. — Интересно, — сказал он, прикрывая лицо рукой. — Ты научилась разрывать мои иллюзии. Похвально. Он дёрнулся в сторону — слишком быстро для человеческого глаза — и нанёс удар мечом. Толеу едва увернулась. Лезвие распороло её рубашку и кожу на плече. Глубокая рана. Кровь хлынула по руке, капая на пол, смешиваясь с кровью её клана. Она ответила. Огненный шар вырвался из её губ — огромный, жаркий, испепеляющий. Итачи исчез в пламени. Но когда дым рассеялся — его не было. Вместо него — десятки воронов. Чёрных, каркающих, с красными глазами. Они окружили Толеу, закружили в бешеном хороводе. Каждый ворон мог быть Итачи. Каждый ворон — меч. Толеу закрыла глаза. «Слушай не глазами. Чувствуй». Её сенсорика взорвалась. Она уловила его — настоящего — справа, в трёх метрах, с мечом на замахе. Она не стала уворачиваться. Вместо этого — бабочки. Светлые. Белые. Не ядовитые — защитные. Они облепили её тело, создавая плотный кокон в тот самый момент, когда меч Итачи должен был войти в её сердце. Лезвие ударило в кокон. Бабочки взвизгнули — десятки их рассыпались золотым пеплом. Но меч не прошёл. Итачи удивлённо моргнул. — Две природы в одном Мангекё? — спросил он. — Ты и правда особенная. Он мог бы добить её. Толеу понимала это. Её чакра была почти на нуле. Бабочки требовали слишком много сил. Она стояла на подкашивающихся ногах, из плеча всё ещё текла кровь, в гладах темнело. Итачи занёс меч для последнего удара. Но не нанёс. Потому что рядом с ним — из ниоткуда, из самой темноты — возник мужчина в маске. Маска была странной. Оранжевой, закрученной в спираль. Одно отверстие — для одного глаза. Того самого глаза, который смотрел на Толеу с интересом, с наслаждением, с чем-то неуловимо знакомым. — Стой, Итачи, — сказал мужчина. Голос был искажённым, эхом отдавался в пустоте маски. — С ней не надо. — Почему? — спросил Итачи, опуская меч. В его голосе не было удивления. Только холодное любопытство. — Потому что, — мужчина в маске шагнул вперёд, наклоняясь к Толеу. Она попыталась отползти, но тело не слушалось. Слишком много крови. Слишком мало чакры. — Она слишком интересна. Он протянул руку. Не для удара. Не для помощи. А чтобы убрать волосы с её лица. Жест — почти нежный. Почему-то от этого стало страшнее, чем от меча Итачи. — Кровь не вода, — сказал мужчина, глядя ей в глаза. Его единственный глаз за маской сузился. — Слишком похожа. — На кого? — прошептала Толеу. Губы не слушались. Язык был ватным. Мужчина не ответил. Выпрямился. Посмотрел на Итачи. — Закончим здесь. Её не трогай. — Она видела меня. Видела нас, — возразил Итачи. — И что? — мужчина в маске засмеялся — тихо, страшно, безрадостно. — Кто ей поверит? Девочка с Мангекё и бабочками. Её объявят сумасшедшей. Или соучастницей. Учиха, которая выжила? Слишком удобно, чтобы быть правдой. Он повернулся к Толеу. Наклонился ещё раз. Шепнул почти в губы: — Выживи, маленькая копия. Докажи, что ты не просто генетический брак. Что ты — не ошибка. А потом он исчез. Итачи посмотрел на неё в последний раз. В его глазах — на одно мгновение — мелькнуло что-то человеческое. Сожаление? Усталость? Стыд? — Прости, — сказал он. И ушёл следом. Толеу осталась одна. Среди мёртвых. В луже собственной крови и чужой. Она попыталась встать. Не смогла. Попыталась позвать на помощь. Из горла вырвался только хрип. Она лежала на полу главного зала, где час назад ужинала семья, и смотрела в потолок. И думала. «Он сказал „слишком похожа“. На кого? На Итачи? На него самого? …На ту, кто была до меня?» Бабочка — одна единственная, тёмная, последняя — выпорхнула из её глаза, села ей на грудь и сложила крылья. Толеу закрыла глаза. И провалилась в темноту. Она выжила. Конечно, выжила. Кто-то — может быть, соседи, почуявшие запах крови, может быть, Анбу, пришедшие слишком поздно — нашёл её на рассвете. В рубашке, разорванной в клочья. С открытой раной на плече. С Мангекё, которые всё ещё горели алым, даже когда она была без сознания. Её отнесли в больницу. Лечили. Кто-то шептался за спиной: «Слишком удобно выжила», «Может, она с ними заодно», «Посмотрите на её глаза — это глаза убийцы». Третий Хокаге лично пришёл к ней. — Что ты видела? — Итачи, — ответила Толеу, глядя в потолок. — И мужчину в маске. — Какого мужчину? — Не знаю. У него была оранжевая маска. С одним глазом. Хокаге молчал долго. Слишком долго. — Ты уверена? — спросил он наконец. — Да. — Ты одна видела его. Никто больше. — Я знаю. И тогда Хокаге сказал то, что определило её жизнь на годы вперёд: — Никому об этом не говори. Если кто-то спросит — ты видела только Итачи. Это приказ. — Почему? — Потому что, — старик вздохнул тяжело, как человек, который слишком много знает и слишком мало может изменить, — если ты скажешь правду, никто не поверит. А те, кто поверит — захотят тебя убить. Ты поняла? Толеу поняла. Она поняла всё. Она поняла, что осталась одна. Что её называли «гением», но этого оказалось недостаточно, чтобы спасти клан. Что её Мангекё был сильным, но не настолько, чтобы победить Итачи и таинственного человека в маске. Что она — недостаточно сильна. Но это изменится. Она поклялась себе, лёжа на больничной койке, сжимая простыню так, что трещали швы: «Я стану сильнее. Настолько сильной, что никто никогда не сможет решать за меня — жить мне или умирать. Ни Итачи. Ни человек в маске. Никто». «И я узнаю, что он имел в виду». «Кровь не вода. Слишком похожа». «На кого?»