Достоин их подвига

Весть о решении Диора разлетелась по лагерю у подножия Тангородрима быстрее, чем утренняя гарь. Когда Маэдрос вошел в шатер, где собрались его братья, воздух там был наэлектризован предвкушением и алчностью. Келегорм Прекрасный сделал шаг навстречу, и его глаза лихорадочно блестели, отражая сияние двух Сильмариллов, которые Маэдрос положил на стол. — Два? — голос Келегорм сорвался на резкий, почти истеричный смех. — Ты принес два, Маэдрос? А где третий? Где Камень, который этот смертный смеет носить на своей груди, пока мы здесь проливаем кровь? Ты позволил ему уйти с нашей собственностью? Маэдрос посмотрел на брата тяжело и холодно, но Келегорм, ослепленный близостью сокровищ, не почуял опасности. — Мы заберем его сейчас, — продолжал Келегорм, хватаясь за рукоять меча и оборачиваясь к Куруфину. — Его полки измотаны, он сам едва стоит на ногах. Один удар — и Клятва будет исполнена до конца. Неужели ты стал рабом его наглости, брат? Удар Маэдроса был подобен обвалу. Единственный кулак старшего сына Феанора с глухим костяным хрустом врезался Келегорму прямо в лицо, отшвыривая его на стойки шатра. Келегорм рухнул в пыль, хватаясь за разбитое лицо, из его носа хлынула густая кровь, окрашивая его золотистые волосы в багрянец. — Замолчи, — прорычал Маэдрос, и этот рык заставил даже Куруфина отступить в тень. — Ты не слышал звона Ангайнор, Келегорм. Ты не видел, как этот «смертный» вырывал глотки балрогам, пока ты чистил доспехи в тылу. Маэдрос обвел взглядом присутствующих. Воины Келегорма и Куруфина, те самые, что славились своей суровостью и готовностью на любое злодеяние ради своих лордов, замерли, как вкопанные. Ни один из них не шелохнулся, ни один не поднял глаз. В этом лагере больше не было вождей, кроме Маэдроса Высокого. Его авторитет, закаленный в огне Ангбанда и подтвержденный величайшей победой эпохи, стал абсолютным. — Диор Элухиль оставил этот Камень как залог своей чести, — продолжал Маэдрос, нависая над хныкающим на полу братом. — Он завещал его мне. Лично мне. И горе тому, кто попытается нарушить это соглашение раньше срока. Его век короток, а наша вечность теперь чиста. Если кто-то из вас сделает шаг в сторону Дориата — он будет иметь дело со мной. Куруфин молчал, сжав губы в тонкую линию, понимая, что в этот миг Маэдрос готов убить любого из них, кто встанет на пути этого нового, странного мира. Воины Нолдор начали медленно преклонять колени перед своим старшим лордом, признавая его право вершить судьбу Клятвы. — Вставай, — Маэдрос брезгливо кинул тряпку Келегорму. — Утрись и вспомни, что ты эльда, а не падальщик. Мы возвращаемся на Химринг. У нас есть два Камня и союзник, которого мы не заслужили. Попробуй хотя бы раз в жизни проявить достоинство, подобающее сыну Феанаро. Келегорм, пошатываясь, поднялся, сплевывая кровь и глядя на брата с затаенной злобой, но в этой злобе уже не было воли к действию — лишь бессильная обида. Маэдрос отвернулся от него, глядя на север, где над руинами Ангбанда поднималось первое чистое солнце, и в сердце его впервые за долгие века воцарился покой. * * * Прошло много лет, и леса Дориата снова налились той густой, живой зеленью, которую не видело ни одно поколение со времен ухода Мелиан. Маэдрос ехал по тропам Эсгалдуина без свиты, оставив своих всадников далеко за пределами Пограничного Дозора. На нем не было ни шлема, ни лат — лишь простой дорожный плащ и меч, который теперь редко покидал ножны. Он смотрел на вековые вязы и слушал пение птиц, которое больше не прерывалось тревожным зовом рога. У ворот Менегрота его не встретили скрещенные копья. Стражи лишь склонили головы, узнавая высокого гостя, чье лицо за годы мира утратило свою мертвенную бледность, хотя шрамы все еще напоминали о былом. Диор ждал его в малом саду, где солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя причудливые узоры на каменных скамьях. Король Дориата сидел в простом кресле, и Маэдрос сразу заметил перемены. Волосы Диора тронула первая седина, точно легкий иней на зимней траве, а в уголках глаз собрались морщинки — те самые знаки времени, которые были неведомы эльдар, но которые делали лица людей мудрыми и теплыми. На его груди все так же сиял Наугламир, но теперь его свет казался лишь частью общего солнечного дня. — Ты припозднился в этом году, лорд Химринга, — произнес Диор, поднимаясь навстречу другу. Движения его стали чуть медленнее, но рука, которую он протянул Маэдросу, была по-прежнему крепкой. — Дороги на востоке стали спокойнее, и я не спешил, — ответил Маэдрос, сжимая ладонь Диора. Он смотрел на друга с той щемящей грустью, которую чувствуют бессмертные, видя, как быстротечно время для тех, кого они любят. — Твои сыновья встретили меня у переправы. Элуред и Элурин стали совсем взрослыми, Диор. В них видна стать Тингола. — И упрямство Берена, — рассмеялся Диор, жестом приглашая Маэдроса садиться. — Садись, друг мой. Расскажи мне, как поживают твои братья. Келегорм все так же ворчит на погоду и жалуется на скуку? Маэдрос улыбнулся, и эта улыбка была легкой и искренней. — Келегорм охотится в лесах Оссирианда и старается не смотреть в сторону Дориата. Стыд — долгий гость, Диор, но он пошел ему на пользу. Мы храним Камни в сокровищнице Химринга, и их свет больше не вызывает раздоров. Люди приходят в наши земли, мы учим их ковать сталь, а они учат нас... жизни. Простому умению радоваться урожаю и тишине. Они долго сидели в молчании, слушая шелест листвы. Диор смотрел на свои руки, на которых были видны следы старых ожогов от Ангайнор, и в его взгляде была бездонная благодарность судьбе. — Скоро наступит осень, Маэдрос, — тихо сказал Диор. — Моя осень. Я чувствую, как земля начинает звать меня сильнее, чем прежде. Но я смотрю на этот мир, который мы очистили от тени, и мне не жаль уходить. Мы сделали то, что должны были. Маэдрос почувствовал, как к горлу подступил комок. Он знал, что день, когда ему придется принять Наугламир из рук умирающего друга, близок, но в этот миг, в залитом солнцем саду, это знание не несло в себе ужаса. Это была лишь часть того великого порядка, который Диор восстановил своим дерзновением. — Ты научил нас быть не просто воинами Клятвы, но хранителями жизни, — произнес Маэдрос, глядя на Сильмарилл. — Когда ты уйдешь, этот Камень будет лежать на самом почетном месте, и ни один из моих братьев не посмеет назвать его своим. Он всегда будет твоим Камнем. Памятью о короле, который был достаточно нагл, чтобы потребовать у богов цепь, и достаточно мудр, чтобы подарить миру мир. Диор кивнул, закрыв глаза и подставив лицо теплому ветру. Они продолжали говорить до самых сумерек — не о войнах и Камнях, а о детях, о лесах и о том, как красиво заходит солнце за хребты Эред Луин, когда на земле больше нет места для зла.