Позови меня по имени

Мальчишка слился со стеной, когда бесшумно заскользил по шатающейся трубе с третьего этажа. Ему объясняли, как хвататься за медь так, чтобы она не скрипела, хоть обопрись на неё всем весом. Настоящие волшебники обитали в стенах Гильдии убийц, а не на рынках с перьями. Здесь в котлах бурлили яды мгновенного и отложенного действия, вились прочнейшие верёвки, не оставляющие следов удушения. Огромное производство орудий смерти выпускало из своих дверей с десяток обученных убийц в год из среднего потока в сотню человек. Мальчишка был одним из них. Его когда-то нашли почти мёртвого. С выклеванным глазом он болтался посреди поля, привлекал падальщиков, едва дышал. Уже и не вспомнить, кто из учителей проходил мимо, но в нём разглядели потенциал и не ошиблись. Он мягко коснулся носками разлившейся внизу лужи, совершил серию перебежек вдоль жилых зданий, сливаясь с сумеречным полумраком, и скрылся за поворотом. Дальше главная улица, где замаскированный наставник поджидает его с самым настоящим оружием; а позади глухие трущобы, где ему предстоит скрыться он дальнейшей погони. Последний этап перед становлением полноправным членом Гильдии. Элиас ни одного экзамена не провалил, все сдал с отличием. Юный наёмник, правда, тогда и Элиасом не звался. Имя он себе потом взял, когда вместе с Катрин решил сбежать из обители смерти, крепко держась за руки. Её он встретил ещё девчонкой, но сразу бросилось в глаза стойкое нежелание идти по тропе трупов, зарабатывать на жизнь, отнимая чужую. Он её не винил, оберегал по-своему, выполнял план на два больше, разрешая сдавать о нём отчёты красивой девушке. У неё были пшеничные волосы и пронзительные голубы глаза – классическая, ничем не запятнанная красота. Но подкупило иное, эфемерное, кажущееся ложью в месте, где на каждом углу поджидала спущенная арбалетная стрела. А потом его настигло переживание, окутало темнотой гостиной и треском дров. Она не вернулась с задания, и стоило просто перечислить одну безымянную в мыслях на ежемесячном погребальном ужине, но Элиас пошёл на поиски. Не мог иначе, не простил бы себя потом. Чувства нашли его впервые за короткую, но насыщенную жизнь, которую, как юноша наивно полагал, он изучил вдоль и поперёк. Ан-нет. Вместе с ними навалился грузом страх – незнакомый и животный, вынуждающий рыскать по щелям домов в поисках следов, и почти быть убитым, напрочь забыв об осторожности. Повезло, что девушка его узнала, что вовремя сменила траекторию зажатого клинка, и тот застрял в кирпичах рядом. Тогда Элиас узнал и про облегчение. Неприятная вещь, требующая длительного напряжения, чтобы дать распробовать себя, когда опускаются руки. Их учили отвергать мирское и человеческое, но людям свойственно преображаться от мелочей, забыв про все наставления. Когда юноша понял, что она зажимает рану в боку, он наконец сформировал своё отношение. Катрин оставалась нежнейшим существом, которое он когда-либо встречал. Прозрачная кожа открывала линии вен, форменная рубаха, на три размера больше, демонстрировала продолговатые бугорки ключиц. Элиас считал её компактной за неимением другого описания. Вся такая тонкая, как берёза, как лист пергамента, на котором узловатые пальцы нехотя выводили сигилы. Они выбрали друг другу имена, нарекли теми, кого хотели видеть рядом с собой, когда покидали Гильдию зимним днём. Как пустить человека ещё ближе, если он уже решил, кем ты предстанешь в новом мире, задал курс, выложил судьбу? Для него всё вокруг сосредоточилось на пяти буквах женского признания – «Элиас». Если не ради неё, он бы и не стал рисковать, не стал скрываться на чердаках зажиточных домов, воруя еду с прилавков. Благодарность Катрин всегда была и будет достойной ценой за любое преступление. - Нас нашли в поместье Дома Цветов, - Лана уже дремала, но вздрагивала, чувствуя обращённое к ней внимание – Их было человек тридцать, не меньше. Лезли из углов, как тараканы. А дом хоть и был большой, но на чердаке не развернуться. Пришлось уводить их на жилой этаж. Всегда кажется, что ты особенный, что сможешь миновать мрачную статистику, не станешь в ней короткой строчкой, но их гнали, как скотину. Катрин безусловно обладала невероятными навыками умерщвления, мало кому уступала в мастерстве, хоть и предпочитала скрывать, брезгливо выплёвывая слово «убийство». Но их было мало, чтобы отбить штурм наёмников, напавших на след. Элиас правда думал, что конец их так и настигнет – лёгким флёром преступной романтики, о которой многие мечтают по юности. Лучше бы так оно и случилось. Опытного бойца подоспевший на помощь Айзек сразу прибрал к рукам, пообещал неплохое вознаграждение, если тот согласится быть его дуэлянтом, гарантировал дом и свободу поджавшей губы Катрин. Она не хотела. Знала, наверное, чем это обернётся, но всё же приняла решение спутника. - Она всегда была мудрее. Умела глядеть наперёд, видела последствия, а я… Глупец. Элиас откинулся назад, опёрся на прямые руки, ощутил под пальцами вместо пыли мягкую перину. На вид ему и правда не больше двадцати пяти, это многих вводило в заблуждение. Тогда он был в самом расцвете сил. Вырезанные на коже сигилы ещё не высасывали жизнь, не крошили суставы, зато он мог щелчком вывихнуть противнику челюсть, при этом допивая ещё горячий чай. Аврин говорила, что он красив. Вороные волосы блестели на свету, фиалковый глаз извечно прищурен в пытливой попытке раскопать собеседников, разгадать их тайны. И у него получалось неплохо, только самая близкая никогда не подавалась. Катрин становилась всё холоднее, мрачнее и отдалённее. Вроде бы потянись, и дотронешься, но напряжение между ними обретало форму, делалось твёрже. Проигрывать он тогда не умел, прятался побитой собакой в барах, заливал в себя виски бочками, чтобы в пьяном угаре не видеть неодобрение в льдистых глазах по возвращению. - А ведь, когда сбегали, мы думали, что не пропадём. Я был уверен, что уж её защитить смогу, что у нас будет милый домик, приветливые соседи. Мечтали выбраться в верхний Карун… И он не пропал, а позволил вязкой жадности обретённой славы и невиданному богатству утянуть себя в трясину. Предложение руки и сердца не скрепило их обратно, не вернуло уверенности, как и рождение дочери. Лана стала чертой перемирия, единственной причиной проводить время вместе, играть в дружных родителей над пропастью разочарований и несбывшихся надежд. Она росла день ото дня вместе с крохотной точкой общего счастья. - Мы любили тебя одинаково сильно, но по-разному, - потрепал светлую макушку, прислонил к плечу – И всё равно не уберегли. Я не уберёг. Любые гарантии были также редки, как слова благодарности в их ремесле, но Айзек это сделал. В обмен всего-то требовалось не проигрывать на арене, не давать повода в себе усомниться. Не так много, казалось бы, только в долгосрочной перспективе Элиас всё отдал, и на финишную прямую вышел разбитым собой. - На сегодня всё. Иди к жене. Глава не уставал выталкивать Элиаса в место, нагоняющее тоску. Катрин больше не встречала его на пороге, мирно спала в одной из четырёх комнат, которые должны были наполниться гостями, новыми знакомыми. В них только эхо коротких разговоров болталось от безделья, да иногда шуршали прозрачные занавески. Права ослушаться не существовало, приходилось нести себя к холодному безразличию горячо любимой женщины. Опьянение именем великого Дома, обретённой запретной силой и бесчисленными победами было значимо только для Элиаса, а жена всё тянулась к спокойствию, но ей только отказывали в базовой потребности наконец-то выдохнуть. Оборачиваясь назад, мужчина прекрасно её понимал. Муж каждый день сокращает жизнь новыми сигилами, у них растёт дочь, окружённая убийцами и наркотиками, вот она и решила сделать всё сама. Когда Элиас увидел её перед главой, когда услышал его: - Я никого и не держу. Если вы хотите, уходите прямо сейчас. Пожалуйста, на все четыре стороны. Он понял, что под кожей у него только обида унижения. Как Катрин не понимает неприятной правды – супруг ничего более не умеет. Если они лишатся покровительства Айзека, они останутся ни с чем, вернуться к голодным скитаниями по чердакам. А у них дочь, и у неё, чёрт побери, незапятнанное прошлое и возможное счастливое будущее.  Он не мог простить её. Всадил зерно непрощения в никчёмную душонку, собственноручно взрастил. Мысль о том, что Катрин предала, затмила собой рассудок, провоцировала детское желание сделать назло, сделать вопреки. И делал – самозабвенно, с чувством глубокого удовлетворения. Элиас к тому моменту уже стал видным молодым человеком: раздался в плечах, обзавелся некоторыми обаятельными шрамами, подчёркивающими незаурядную смелость. Он любил ловить на себе восхищённые взгляды, надеялся, что жена тоже их видит, что понимает масштабы обретённой важности. На деле шляпник искал лишь её одобрения самым ничтожным способом, каким мужчина может пытаться привлечь женщину – давил на ревность. - Ну и дурак я был, - от воспоминаний его передёрнуло – Твоя мать была ослепительной. Как только терпела меня рядом. Катрин терпела только лишь силой любви. Все те крохотные победы, заработанные им презрительными взглядами, когда молодому человеку казалось, что всё-таки смог задеть, оказались замаскированными поражениями. Бахвальство о неуязвимости – ветхая броня, рассыпающаяся под её молчанием. Правота грела до тех пор, пока он не нашёл жену распятой в гостиной. Точнее он шёл по её ошмёткам от самой двери. Если напрячься, то можно вернуть ощущение лопающегося шара глазного яблока под подошвой. Лана пропала без вести. Там на поверхности, в солнечном Каруне, куда они изначально держали путь, несколько раз земля провернулась вокруг своей оси и сменила день с ночью, а он так и сидел, обнимая останки единственной и самой сильной любви. Его нашёл Доходяга. Пришёл проведать пропавшего коллегу и учуял смерть, ещё не войдя в дом. - Перешагни потерю сквозь боль и найди дочь. Кроме тебя она больше никому не нужна. И он искал внизу и наверху, на рынках, в притонах, в борделях. Искал везде, пренебрегая едой и сном. На похоронах Катрин он обещал приложить все усилия на поиски Ланы и держал слово, как мог, пока не принял факт – её нет. Растворилась ли она в воздухе или сгинула на аукционе в пустыне, но девочка вне зоны досягаемости. Элиас топил себя в алкоголе, топил в наркотиках, но новая сила стала проклятьем, отдаляла границу желанного небытия на ту пару шагов, которая требовалась, чтобы забыться. В дикой охоте за ребёнком мужчина вышел на её убийц. Айзек дал добро на самосуд. Сказал, что разберётся с последствиями. За вероломно отобранный смысл существования Элиас расплатился всей семьёй виновника, не пожалел даже новорождённого сына. Жену ублюдка разделал на кухонном столе, заставил жрать сырое мясо утробы, откуда вылез наследник, но так и не успокоился. Пропихивал в окровавленный рот и становился только злее. Арена заменила дом. Новый, который глава дал в обмен тому, где всё шептало о веренице неправильных решений, неверно расставленных приоритетов. Элиас жил на арене, черпал из безграничного источника ненависти силы двигаться даже со сломанными костями. Крушил и крушил черепа, ловил предсмертные вздохи, смотрел на зрителей через красное марево пролитой жизни. «Элиас» прилипло к нему несмываемым проклятием. Выбранное ей имя не уставало поддевать закупоренную крышку люка безвозвратно ушедших дней, когда ещё можно было что-то изменить. «Элиас» всегда напоминало, что он проебался. Без перерывов и передышек, не требуя времени на отдых. Кто бы его не звал, он всегда слышал её голос – тихий, переливающийся колокольчиками, просящий вернуться в их разбитый мир.  Серость проходящих дней травила незаслуженностью оставшихся впереди лет. Многие из ушедших достойны продолжать тернистый путь гораздо больше, чем он. Взять бы хоть того лжеца с родинкой под глазом. Он же был совсем юный, когда Элиас бросил ему вызов за сущую мелочь. Уже и не припомнить, что там было. У него тоже была жена, тоже была дочь. Он вообще был не боец. Тогда же он встретил Игвина, давшего наводку на сироту. Что толкнуло его пойти проведать девочку? Мать-то так и удавилась, о ребёнке даже и не подумала. Извращённая форма раскаяния сделалась постоянной спутницей, пока Элиас пробирался сквозь смрад работорговой улицы, одергивал все подряд заляпанные занавески. - Я же нашёл тебя вместе с той. Сиротливо жались друг к дружке, головы не поднимали. Изверги пытались вас сделать проститутками, но вы же из благородных Домов, вас было не сломить. Уроки самообороны дали свои плоды, Лана выбросила перед собой осколок, целилась в горло, как и учили. А потом признала, расплакалась, бросилась на шею, а стекло так и разбилось рядом, выпущенное ослабевшей ладошкой. Лана трясла подружку, кричала: - Папа пришёл! Я говорила, что придёт! Я же говорила! Элиас выносил их обеих под долгожданное: «Папа». Слово затихло только когда, когда действие проклятых чар ослабело, и обе девочки обмякли, втянулись внутрь, к источнику сигила и посыпались пеплом. Облегчение – страшная вещь, опасная. Она тяжёлая и материальная, глушит собой предосторожность, о которой вспоминаешь, когда уже поздно. Когда вишь её необходимость в исчезающем лице любимой дочери, жмешь к себе никчёмную горсть серой пыли. Элиас превратил себя в настоящее чудовище. Мужчина не проронил ни слова, отряхнулся, наступил на горстку двух людей и сам не понял, как добрался до Дома Цветов всё ещё сжимая бывшие на детском теле лохмотья. Они с Айзеком молча смотрели друг друга в присутствии Августа, пока не отворились двери, и мелкие шаги не забарабанили под сводами зала. - Папа! Розовое облако неуклюже прошлёпало мимо, взобралось на колени и защебетало про всякую ерунду. Маленькая Айлин извергала такой поток слов, что хотелось зажать уши. Про двор, про розы, про мамину работу и дурной запах, про заколочки с блестящими камушками, которые она наденет на ужин. Раздражение плавилось в груди, растекалось по конечностям, и перед взрывом Элиас посмотрел на Доходягу с видом: «Ты не собираешься её заткнуть?». А потом его пригвоздило к земле смехом господина. Элиас от неожиданности вскинул глаза и увидел, как Лин-лин дёргает мужчину за бороду и уворачивается от поцелуев, стуча ножками по коленям родителя. - Папа! Отпусти! – но смеялась сама заливисто и звонко. - Лин-лин, дорогая, иди и обними Элиаса, - Айзек опустил дочку на землю, и пока та бежала к застывшему подчинённому, бросил из-за её спины – Разрешаю тебе получить благословение моего сокровища, Элиас. В первый и последний раз. Айлин пошатнулась прямо перед ним, споткнулась сама о себя, подстёгивая рефлексы податься вперёд и обвить тельце, прижать к себе. Девочка совсем не думала о том, что он весь в грязи, что между ними зажаты лохмотья. Она стискивала Элиаса в ответ, душила чистым желанием передать физическим контактом долгожданное исцеление. Грозный дуэлянт Дома Цветов разревелся, стоя на коленях перед ребёнком, вытирал горючие, крупные слёзы и розовые оборки о платье, а Айлин приговаривала: - Всё будет хорошо, Элиас. Папа говорит, что раны заживут, нужно немного потерпеть. Хлопала его по спине, успокаивала. Думала, наверное, что он упал и ушибся, а он сиганул с пиков башен Великого зала и размозжил себя о землю. Такие раны тоже заживают? Его отправили в гостевую комнату, дали отдохнуть и осмыслить. Ночью грызёт особенно сильно, толкается, ворочается, шепчет. Неизменное оно собирает в себе всё низменное и отвратительно неприятное, чтобы лишний раз напомнить, как филигранно ты всё потерял. - Ни Катрин, ни Лану, ты уже не вернёшь, - Лин рядом не было, перед ним снова сидел суровый господин – Но жизнь продолжается, поэтому будь мужчиной, живи с этим дальше. Сделай так, чтобы другие этого не познали, чтобы тебя могли вспомнить не только беспощадным убийцей, но и тем, кто помог в трудную минуту. Элиас кивнул, пусть тогда и не до конца понимал, о чём Айзек говорил. Осознание пришло позже, когда глава бросил всё, что имел, сбегая с дочерью от сумасшедшей жены и её помощников, прозябал в нищете на отшибе, перебивался водой с хлебом. Это же дуэлянт первым нашёл её на полу с зияющими дырами глазниц. Хотел повести Лин-лин гулять по саду Дома Времени, показать, как цветут магические лилии, но вместо этого вломился в приёмный кабинет. Такая же, как когда-то он, она почти не дышала. Господин в бешенстве швырнул в Аврин чернильницу, разбрызгав масляное содержимое по безучастному лицу жены, и отослал её в заточение. Пожалуй, не мог до конца поверить, что любимая супруга и правда способна на такое зверство, поэтому не казнил. Все доступные медики поддерживали в пострадавшей жизнь, старались вернуть зрение. Элиас караулил у постели сутками напролёт, прислушивался к биению сердца, под пальцами прощупывал неровный и редкий пульс. Доходяга выжимал максимум из всех возможных каналов, созывал таланты с краёв земли, обещал состояние, способное обеспечить не одно поколение беззаботной старостью. Исцеление, однако, оставалось недосягаемым. Айлин слабела, сигилы насильно гоняли в лёгкие воздух, они же помогали гонять по венам кровь. И тогда сосланная жена подала голос. Предложила помощь в обмен на свою жизнь, и Айзек не имел другого выбора, кроме как согласиться. Женщина не солгала, призвала магию не просто запретную, а злую и тёмную, навеки омрачив некогда счастливый Дом. Заложила в дочери начало конца, объявила на неё охоту, подвергла жестоким испытаниям и ушла. - Беги. Они придут за ней, - без эмоций, прямым фактом неизбежного, заливая скальпель спиртом. И исчезла, как будто её здесь никогда и не было, а Айзек бежал ломаными зигзагами. Бегал потом всю жизнь, ползая, как червь, по земле, спасаясь от шляпников; от всех тех, кто хотел убить его, более не защищённого законами Каруна; тех, кто хотел заполучить Айлин, сделать рычагом давления. Но всегда оглядывался. Был чем-то большим, как учил сам. Когда у Доходяги родился сын, извернулся и купил ему дом, чтобы жене было легче. Когда у Кобры появилась жена, оплатил венчание и сумасшедшее приданое. Когда у Бури заболела мать, выложил огромное состояние на лечение и уход. Айзек никогда не забывал своих людей, и в Айлин Элиас видел его. То, как она болеет за этого колпака, невозможно скрыть. Как она смотрит на Коко на цепи, на раздражающего её местами Пузыря, на грубую Богомола и чёрствого Доходягу. Она приняла их своим огромным сердцем, как когда-то Айзек принял беспризорного наёмника и его семью. Господин научил многих жить свободнее, шире, иначе. Если бы не он, то где бы все они оказались? У него определённо талант видеть то, что они сами в себе видеть не могли или не хотели, заставлять вывернуться зубастому миру щитом пороков и недостатков. Элиас должен сохранить его наследие, оставить павшему миру надежду в лице единственной, унаследовавшей магию светить в темноте. Снова история подошла к концу, а очередная светловолосая рабыня спала, свернувшись калачиком под боком. Они никогда не досиживали до конца, и это хорошо. Услышь кто из них откровение, стали бы такими же соучастницами бесполезных игр за чужую жизнь. Элиас улыбнулся, посмотрел в окно. Краска слезала по деревянным ставням, шелухой покоилась на неровном подоконнике, запуталась кусками в лепестках почти увядшего цветка. По ту сторону город крепко спал, отдав свою порцию счастья и неудач беспокойным жителям, и копил силы для очередного, не поддающегося счёту, раунда. - Закончил уже? У подножия кривой лестницы ждал уставший хозяин. Тучный мужчина ловко поймал звенящий мешочек золота. - Да. Девчонку месяц не трогать. - Ты за три с половиной недели заплатил, Элиас, - хохотнул старый знакомый – Но будет сделано в лучшем виде. Сам знаешь. Конечно, знает. Уговор дороже денег, а если он скреплён прошедшим временем, то и вовсе не имеет цены. Куда потом девались все эти дети, шляпник не знал, и предпочитал в подробности не вдаваться. Слишком много зим он оставил позади, чтобы верить в возможность всех спасти. У него и сил-то не осталось. Они утекали сквозь чернильные дыры в ладонях, и Элиас берёг остаток, как зеницу ока. *** Кифри таял под пальцами, очерчивающими края бинтов. Очки валялись на тумбочке у кровати, в них  с недавнего времени не было необходимости, когда они вот так наедине умудрялись выкроить время друг для друга. - Правда не болит? Нет, не болело, и в подтверждение тому маг вяло помотал головой, не желая отрываться от ощущения её веса на бёдрах. Он лежал на спине, положив руки на голые ноги, открытые задравшимся пеньюаром; Айлин сидела на нём, смотря на отдыхающего мужчину; на первом этаже копошилась в подаренных коробках прислуга. Элаида хотела откупиться от совести, забросав садовников дарами за сохранённую жизнь. Пусть и в заточении, но с правом долевого участия в собрании Дома и возможностью сохранить людей. Всех, кроме Остина, чьё закованное тело иссыхало у главных ворот поместья Дома Падальщиков. Вживую приговор оказался хуже, чем выглядел на бумаге. Осуждённый обречён на долгие муки небытия, где его расщепляют и пытают в различных плоскостях одновременно – душевной, физической и психологической. Айлин думала, что первая и третья равны в некоторой степени, но Доходяга поправил, что по первому пункту разрушается твоё «я», а по второму то, что действительно дорого. Иногда приговорённый выныривал обратно в осязаемый мир и истошными криками оповещал округу, что закон исправно выполняет обязанности. Со временем он переставал понимать, что именно с ним происходит, где заканчивается наказание и начинается реальность, но это потом. Пока что Остин звал на помощь ещё не стёртые имена. - Не слушай. Кифри потянул Лин на себя, и девушка без сопротивления упала на перетянутую бинтам грудь. - Когда он уже исчезнет? - Не знаю, - пропустил отрастающие потихоньку волосы меж фалангами, уставившись в потолок – От двух дней до месяца. Так говорят во всяком случае. - Лучше быть слабым, и стереть себя за день. Это для всех будет приятнее. Айлин некстати вспомнила, как глава Дома Обещаний до последнего смотрела, как последние гвозди впиваются в мышцы трапеции её второго сына, намертво скрепляя юношу с бетонной стеной на немалый срок. - Да, здесь ты права, - Кифри огладил лопатки, немного подумал, и остановился на талии – Но ещё лучше сразу умереть. - Да, здесь прав ты. Глава немного потянулась наверх, совсем незаметно, чтобы поцеловать в уголок вздёрнутых губ. - Кифри, если бы сложилось по-другому, ты бы меня полюбил? - Например как? - Ну если бы я была обычной колдуньей в Каруне, торговала заклинаниями, ходила за покупками, а не по наркотическим лабораториям – Айлин призадумалась – Хотя, когда мы встретились, я была бездомной сиротой. - Ты меня оскорбляешь, Айлин, - маг вернул поцелуй мазком по щеке – Можно подумать, что я здесь только из-за твоего звания главы и огромных денег. - Я не об этом…! - Знаю-знаю. Кифри вернул порывающееся встать тепло на место - законное, заслуженное и единственно верное. Желание отстраниться от прикосновения к шраму без энтузиазма кольнуло под рёбрами. Его легко не заметить, спутать с надоедливой привычкой, сформированной незначительными убеждениями. Колдун послушно подставился под любопытное желание возлюбленной, отдав ей право делать то, что она пожелает. - А это больно? - Неприятно, но терпимо. Когда ветки только прорываются, немного жжёт, но потом чувствительность тела сходит на нет, и ты правда становишься растением. - Как такое вообще возможно? - Не знаю. Можно спросить у Игвина, но он вряд ли ответит. - Он мне не нравится. Скользкий и противный тип. - Мне тоже, но его предложения рабочие. Если бы Игвин не подсказал, мы бы, наверное, сами начали вторую дуэль, а не потребовали компенсацию. - Наверное, так бы и было. Я пришла туда ужасно злая. - Я тоже. Твоей злостью. Мне приходится сильно стараться, чтобы отделить себя от твоих эмоций, но ты продолжай их чувствовать. Я хочу знать, что с тобой происходит. - Я бы тоже хотела иногда знать, что чувствую. - Ох, ну я могу подсказать. Прямо сейчас ты очень сонливая, но почему-то не говоришь об этом. Заданные невпопад вопрос не заслонили собой тяжелые веки. Айлин уже давно хотела провалиться в сон, но медлила, прикрывалась пустой болтовней о всяких неважных мелочах. - Нам так редко удаётся вот так просто полежать, что я хочу растянуть момент. Кифри хрипло рассмеялся и перевернул её на бок до того, как она возмутилась несправедливой реакции. - Успеется. Тебе нужно отдохнуть. Впереди ещё куча дел. Легализация сделки, бесконечные переговоры, внеплановый приём в честь триумфа – всё выжидало в очереди навалившихся обязанностей. Советник прав, ей нужно хотя бы выспаться, что преодолеть невысокие, но частые преграды, которые приготовил для них Карун.