Пепел и рябина

Маяк горел. Флинс стоял на верхней площадке, опершись о каменный парапет, и держал старый фонарь. Синее пламя плясало внутри, отбрасывая на его бледное лицо живые, злые тени. Под ним простиралось Кладбище Ночи — могильные плиты, обломки мавзолеев, редкие растения, согнутые ветром и одинокий свет, который не принадлежал ни одному из маяков этого мира. Иллуги поднимался по лестнице не спеша. Сапоги ступали по камню мягко. Сегодня он выбрал быть тише. Короткие пепельно-серые волосы, мокрые от мороси, прилипли ко лбу; красные кончики волос в этом свете напоминали осеннюю ягоду. Иногда, когда он злился, казалось, что красные пряди вспыхивали ярче. Флинс всё равно услышал его ещё за пять пролётов. Не шаги — дыхание. Такая ровная, выверенная пульсация воздуха, будто человек не шёл, а исполнял боевое упражнение. — Юный господин, — произнёс альв, не оборачиваясь. — Поздний визит. Даже для тебя. Иллуги вышел на площадку. Остановился у дверного проёма, пропуская ветер внутрь. Свет фонаря ударил в лицо, высветил тонкие черты лица, аккуратный нос, родинку под глазом. И красные кончики волос на шее — на миг они показались почти чёрными в синем свете. — Я не с огненной водой, — сказал он. Голос низкий, спокойный. Флинс медленно повернулся. Фонарь в его руке полыхнул ярче. На губах зазмеилась привычная полуулыбка, но глаза — золотые, альвийские — смотрели внимательно. Слишком внимательно. — А зачем же? Иллуги не ответил. Он сделал шаг вперёд.. В этом шаге ощущалась странная грация, которую дают только старые военные школы. Пирамида Светоносцев может и находилась в упадке, но по-прежнему облекала своих воинов в форму, достойную древних ритуалов. Второй шаг. Короткие серые волосы блеснули инеем в синем свете. Третий. Флинс качнул фонарь, будто собирался заслониться. Иллуги перехватил его за запястье — легко, почти невесомо, но рука альва замерла. — Отпусти, — сказал Флинс, и в голосе прорезалась первая за вечер неподдельная нотка.. Не страх. Удивление. — Нет, — ответил Иллуги. И тогда он сделал то, что собирался сделать всё это время, — потянулся к лицу Флинса. Ладонь легла на щёку альва; синее пламя немедленно вспыхнуло на коже, обожгло ладонь. Иллуги не дёрнулся. Только прикрыл глаза — и на бледном лице, в свете маяка, проступило то странное, тоскливое и прекрасное выражение, которое появлялось у него только здесь, на Кладбище Ночи, когда никто не видел. — Ты сгоришь, — прошептал Флинс. — Я подожгу тебя, капитан. — Знаю, — ответил Иллуги и поцеловал его. Губы обожгло холодом, а потом жаром — невыносимым, синим, текущим по позвоночнику, по рёбрам, в самое нутро. Иллуги целовал так же, как командовал — без лишних движений, точно, с той страшной сосредоточенностью, которая позволяла ему вести людей в огонь Дикой Охоты. Но в каждом прикосновении губ была ещё утончённость, которую не выбить ни одним уставом и ни одной невзгодой — память крови, вкус к красоте, воспитанный поколениями до него, обретающийся в тишине Пирамиды, среди северных дальних пейзажей и старых книг. Когда они оторвались друг от друга, Флинс дышал тяжело — для альва это было неприличным проявлением чувств. Иллуги же стоял прямой, как клинок, и казалось, что красные кончики волос на шее горели в синем свете в такт его пульсу. — Ты... — начал Флинс и запнулся. Ему не часто случалось терять дар речи. — Я рос в Пирамиде, — перебил Иллуги, всё так же ровно, но в уголках губ мелькнуло что-то тёплое. — Меня учили настойчивости. — Это не настойчивость. Это самоубийство. — Возможно. — Иллуги взял фонарь из ослабевшей руки Флинса, поставил на парапет. Синее пламя заметалось, разбрасывая искры по камню. — Но я не отступлю. Ты понял? Флинс смотрел на него долгим взглядом. На короткие пепельные волосы, на родинку под глазом, на красные кончики — тёмная рябина, упавшая на снег. На капитана Светоносцев, который пришёл к мёртвому альву на Кладбище Ночи и поцеловал его, зная, что будет гореть. — Понял, — сказал Флинс тихо. И улыбнулся — впервые без насмешки, без притворства. — Юный господин, вы невыносимы. — Взаимно, — ответил Иллуги, и вторая их встреча губ была уже не требовательной, а почти нежной — насколько вообще может быть нежным поцелуй, оставляющий ожоги. Кладбище Ночи спало.

***

Целовать Флинса было всё равно, что держать в руках горячую сталь. Каждый новый ожог отзывался в позвоночнике, сжимал горло, заставлял сердце биться так, будто Иллуги снова в сражении с Дикой Охотой. Но он не отступал. Только прижимал альва к себе всё крепче — пальцы впивались в поясницу сквозь плащ и под ладонями проступал тот странный, нечеловеческий холод, что мгновенно превращался в синее пламя. — Иллуги, — выдохнул Флинс ему в губы. Без «юного господина». Без насмешки. Голос сел до шёпота. — Ты... ты перестанешь? Стоит мне отпустить контроль, это становится больно. — Нет, — ответил капитан. И толкнул альва назад. Флинс не ожидал — пошатнулся, слегка стукнулся лопатками о каменную стену маяка. Фонарь на столе дрогнул, синий свет заметался, выхватывая из темноты острые скулы, разметавшиеся по плечам длинные волосы альва, короткие пепельные пряди капитана и тёмные кончики на его шее. Иллуги прижал его, не давая отстраниться. Одной рукой упёрся в стену рядом с талией Флинса, второй — скользнул по его груди, нащупывая застежки его одежды. Пальцы дрожали. Не от страха — от того, что каждый сантиметр кожи, коснувшись альва, вспыхивал, и боль переплавлялась во что-то другое, слишком острое для слов. — Ты не отступишь? — спросил Флинс, глядя сверху вниз. Его золотые глаза горели в синем свете — древние, голодные, и в них не было ни капли прежней лёгкости. — Я капитан Светоносцев, — ответил Иллуги, расстёгивая его одежду. Застежки поддавались с грубым металлическим звуком. — Я не умею отступать. Флинс засмеялся — коротко и как-то потусторонне — и вдруг сам потянулся к вороту капитана. Длинные бледные пальцы пробежали по горлу, задержались на кончиках волос, погладили их, словно проверяя, настоящие ли. — Дурак, — выдохнул альв. — Дурак. Ты сгоришь заживо. — Значит, сгорю, — сказал Иллуги и поцеловал снова, поднимаясь на носочки — в шею, в ключицу, туда, где бился пульс, которого не должно было быть у мёртвого, но Флинс был живым, слишком живым, и горел синим. Флинс томно выгнулся, пальцами вцепился в плечи капитана. Синие искры посыпались с его ладоней, оставляя на коже Иллуги легкие красные следы — будто метки, будто клеймо. — Пойдём... выдохнул альв — Пойдём к кровати. Постель Флинса была узкой, простой — никаких аристократических излишеств. Простая койка у стены. Флинс навис сверху и Иллуги на секунду замер — разглядывая бледную грудь с синими прожилками, похожими на вены и наполненные пламенем. — Смотришь, — заметил Флинс, и в голосе его снова прорезалась дразнящая нотка. — Долго будешь смотреть, капитан? — Замолчи, — привычно попросил Иллуги, стаскивая с себя свитер через голову. Короткие пепельные волосы слегка наэлектризовались, кончики на шее вновь вспыхнули, выхваченные светом фонаря рядом с ними. Флинс потянулся к ним, почти невесомо провёл пальцами по горячей коже — и Иллуги впервые за вечер вздрогнул по-настоящему. Не от боли — от того, как альв смотрел на него. Семьсот лет.. древний, насмешливый, утончённый Флинс смотрел так, будто видел перед собой не простого капитана Светоносцев, а единственное, ради чего стоило гореть. — Иди сюда, — сказал Флинс голосом, в котором не осталось ни капли игры. И распахнул объятия. Потом были движения, которые Иллуги не мог бы описать словами — только ощущениями. Ладони скользят по влажной от пота и жара синего пламени коже. Пальцы вцепляются в простыни, сминают их, почти рвут. Губы блуждают там, где разрешено, оставляя ожоги на плечах, на груди, на внутренней стороне бёдер — везде, где Флинс успевает коснуться, а он успевает везде, потому что он знает, как заставить человека стонать сквозь стиснутые зубы. Иллуги гордо не стонал. Он дышал — тяжело, хрипло, так, будто бежал марафон через всё Кладбище Ночи. Каждое движение Флинса было точным, почти жестоким в своей нежности, и синий свет проникал под кожу, плавил что-то внутри, превращал устав и приказы в пепел. В какой-то момент Иллуги перевернул их — резко, даже по-солдатски, оказавшись сверху. Флинс вскрикнул от неожиданности — и рассмеялся в потолок, а смех его тут же превратился в выдох, когда Иллуги прижал его бёдра к матрасу и сделал то, чего никогда не делал раньше.. Здесь, на маяке, над Кладбищем Ночи, никто не увидит, как дрожат руки капитана Светоносцев, когда он входит в тело, которое горит. — Ах, — выдохнул Флинс, и в этом звуке было всё: века одиночества, бутылки огненной воды, выпитые в тишине, синие ночи, когда он стоял на маяке и смотрел на звёзды, не надеясь, что кто-то придёт. — Иллуги... Капитан ничего не ответил. Он вцепился пальцами в плечи альва — так, что наутро останутся синяки — и двигался в том ритме, который подсказывало тело. Неровно, отрывисто, но с той странной грацией, которая появляется у человека, когда он перестаёт контролировать каждое движение и просто делает то, чего жаждет. Флинс обхватил его ногами за поясницу, притянул ближе, зарылся лицом в шею — туда, где красные кончики волос пахли железом и дождём. Поцеловал. Оставил лёгкий ожог в форме губ прямо под ухом. И прошептал: — Ты убьёшь меня. Во второй раз. — Обещаю, что н-нет, — ответил Иллуги, и его голос в конце чуть сорвался, потому что мир вокруг вдруг стал слишком ярким, слишком синим, слишком настоящим. Финиш пришёл неожиданно — как выстрел в тишине. Иллуги замер, прижавшись лбом ко лбу Флинса, тяжело дыша. Его тело сотрясала мелкая дрожь. Пальцы впились в простыни. И где-то на границе сознания он почувствовал, как альв выгнулся под ним, как длинные пальцы вцепились ему в спину, оставляя новые следы, и как над ними обоими разлилась тишина — тяжёлая, влажная, живая. Они лежали так долго. Флинс первым пришёл в себя — переплёл их пальцы, поднёс к губам, поцеловал костяшки. — Капитан, — сказал он тихо и неожиданно пошутил — У тебя вся спина синяя. Иллуги перекатился на бок, утягивая альва за собой. Прижался к груди — осторожно. Поцеловал в подбородок. — Значит, буду синим, — пробормотал он, проваливаясь в сон. Свет маяка медленно вращался над ними. Фонарь на столе догорал последними искрами. И на узкой постели двое — живой и тот, кому полагалось быть мёртвым, — спали, переплетаясь в тесных объятиях.