Пепел Империи

Чонгук стоял посреди комнаты неподвижно. Но внутри не было покоя. Кровь вела. Гнала. Бешено. В висках билось. Тяжело. Глухо. Как молот по металлу. Каждый удар отдавался глубже. Требовал. Ломать. Крушить. Выжигать этот проклятый Блэквуд до самого основания. До камня. До пепла. Он с трудом перевёл взгляд. На кровать. Тэхён. Сжался в углу. Слишком маленький для этого пространства. Слишком… один. Лицо спрятано в коленях. Упрямо. Как будто это единственное, что он ещё может контролировать. Но тело выдавало. Плечи. Срывались. Крупно. Судорожно. Так, что матрас под ним дрожал. Мелко. Нервно. Живо. И это било сильнее, чем крики в коридоре. Чонгук сделал шаг. Один. Тяжёлый. Как через воду. Опустился на край постели. Медленно. Осторожность — чужая. Непривычная. И в ту же секунду реакция. Резкая. Инстинктивная. Тэхён дёрнулся. Сильнее вжался в угол. Ещё дальше. Хотя дальше уже некуда. И не поднимая головы выставил ладонь вперёд. Между ними. Как щит. Как последнюю границу. Тонкую. Дрожащую. Но упрямую. Чонгук замер. На долю секунды. Где-то внутри снова что-то дёрнулось. Резко. Неправильно. Он сжал зубы. Сильнее. Слова давались тяжело. Будто их приходилось выдирать с мясом. — Почему… ты ничего не сказал? Глухо. Хрипло. Голос не слушался. Срывался. Не туда. — Почему ты молчал, Тэхён? Пауза. Тяжёлая. Он чуть наклонился вперёд. Не касаясь. Но слишком близко. — Почему?.. Слова ударили. Не мягко. Не постепенно. Хлёстко. Как кнут. Тэхён вскинул голову резко. Рывком. И взгляд ударил. Прямо. Без защиты. Голубые глаза горели. Воспалённые. Сорванные. Безумные. В них не было страха. Только обида. Грязная. Глубокая. Первобытная. Смешанная с унижением так плотно, что их уже невозможно было разделить. Чонгука обожгло. Буквально. Грудь сжалась. Дыхание сбилось. На секунду. Короткую. Но достаточно, чтобы почувствовать. По щекам Тэхёна текли слёзы. Горячие. Живые. Губы дрожали. Но голос вырвался. Хриплый. Ломающийся. — А кому говорить?! Тебе?! Он сорвался. Не в крик даже ..... В разрыв. Тело изломалось. Словно его выворачивало изнутри. — Тебе сказать?! Да ты сам меня сюда привёл! Слова летели. Рваными кусками. Били. Каждое — точно. — Вырвал из дома! Притащил в своё логово! Дыхание срывалось. Грудь ходила ходуном. — Ты сам приказал меня кормить! Ты сам запер меня в этих стенах! И дальше — хуже. Гораздо. — Из-за тебя, слышишь?! Из-за тебя одного меня здесь все считают твоей блудной подстилкой! Пауза. На вдох. Сбитый. Сорванный. — Игрушкой! Слово сорвалось почти шёпотом. Но ударило сильнее всего. — Которой можно брезговать… Он захлебнулся воздухом. Резко. Жадно. Но не остановился. Не мог. Слишком долго держал это внутри. Слишком глубоко. — Ты думаешь, это началось сегодня?! Голос дрожал. Но не ломался. — Когда я пошёл к лекарю… за мазью… для рук… Пальцы сжались. До боли. — Знаешь, что там было? Взгляд впился. Слишком прямо. Слишком честно. — Твой лекарь спросил, кто я такой. Пауза. И короткий, надорванный смешок. Без радости. — А твоя стража… Губы дёрнулись. — Тут же заржала. Сказала в лицо… что я игрушка герцога. Слова падали. Тяжело. Глухо. — Которой шелка не положены. Он дёрнулся. Как от удара. — А Райан… Имя прозвучало с отвращением. — Он догадался. Тэхён резко вдохнул. Сбился. — Понял, что я ведьмак. Ворон в его руках дёрнулся. Но он не отпустил. Сжал сильнее. — Кар устроил погром… склянки побил… Голос сорвался. — Когда я пытался врать… И дальше — крик. Снова. Резкий. Сломанный. — Он рассвирепел! Тэхёна трясло. Сильно. — Налетел на меня как бешеный! Дыхание рвалось. — Он поднял руку! Пауза. Короткая. Тяжёлая. — Готов был меня там… живьём закопать… Слова стали тише. Но от этого только страшнее. — И остановился… Он зажмурился на секунду. — Только когда я сам… Губы дрогнули. Сильно. — Когда я сам сказал ему… Голос сорвался окончательно. — Что я твоя вещь. Пауза. И это уже не крик. Не злость. Чистое. Голое. Унижение. — Что я подстилка твоя. Которую ты ласкаешь по ночам. Тишина. На секунду. Но она не спасла. Потому что дальше — снова. — Знаешь, как мне было?! Он почти захрипел. — Знаешь?! Слёзы текли. Не останавливаясь. — Самому на себя эту грязь выливать! Грудь дёргалась. — Лишь бы выжить! Лишь бы этот ублюдок меня там не забил! Он ударил ладонью по колену. Слабо. Но отчаянно. — Я соврал! Чтобы выжить! Чтобы к тебе вернуться! Голос надломился. — И снова… спасать твою проклятую шкуру! Пауза. Тяжёлая. Как удар после удара. И последнее срываясь. До хрипа. — А ты спрашиваешь… почему я молчал?.. Тихо. Почти шёпотом. Но страшнее любого крика. — Потому что я думал… Взгляд впился. Глубже. — Что это твой приказ. Пауза. — Я думал… ты всё знаешь. И добил. Без силы. Но точно. — И сам велел меня с дерьмом мешать. Каждое слово било. Не по телу. Глубже. Внутрь. В грудь. В голову. В то место, где у Чонгука всегда был контроль. Был. Потому что сейчас его не стало. Рациональность. Холод. Всё, на чём он держался рассыпалось. Пылью. Перед этим. Перед этой болью. Слишком чистой. Слишком настоящей. Он смотрел. На синяки. Багровые. Чёрные. На ключице. На искусанные губы. На слёзы. И внутри что-то… сломалось. Окончательно. Без возврата. Герцог рванулся вперёд резко. Без паузы. Без права на отступ. Тэхён дернулся — инстинктивно. Закрыться. Ударить. Оттолкнуть. Но не успел. Чонгук сгреб его сразу. Жёстко. Целиком. Как будто боялся, что тот рассыплется, если отпустит хоть на секунду. Рывком притянул к себе, усаживая на колени Вжимая в грудь так, что между ними не осталось ни воздуха, ни расстояния. — Пусти! Не смей! Убей лучше! Ненавижу! Тэхён сорвался. Взрывом. Он бил. Рвано. С отчаянием. Кулаки срывались на плечи. В грудь. В шею. Куда попадали. Царапал. Рвал ткань, соскальзывал, снова бил. Без ритма. Без контроля. Просто… чтобы не задохнуться внутри этого ужаса. Он вырывался так, будто его держала не рука — а клетка. Но хватка не ослабла ни на долю. Ни на вдох. Чонгук держал. Мёртво. В этот же миг — тень. Резкая. Чёрная. Живая. Кар. Сорвался с постели с таким клёкотом, будто разрезал воздух. В одно движение — в лицо. В волосы. В самую уязвимую точку. Когти впились в затылок. Клюв рванул пряди. Он тянул. Рвал. Бил крыльями по лицу. По глазам. По щекам. Яростно. Без остановки. Защищая. Память у него была хорошая. И долг — тоже. Но Чонгук не дернулся. Ни на миллиметр. Не отмахнулся. Не зашипел. Не попытался сбросить. Даже не вдохнул глубже. Он просто… принял. Каждый удар. Каждый коготь. Каждый рывок. Как долг. Как приговор. Как то, что давно должен был получить. Руки лишь сжались сильнее. На узкой талии. Жёстче. Глубже. Надёжнее. Он уткнулся лицом в пепельные волосы. Влажные. Пахнущие сыростью, страхом и грозой. И закрыл глаза всего на мгновение. Будто фиксировал. Что тот — здесь. Живой. В его руках. — Бей. Тихо. Сломано. Хрипло. Почти в кожу. — Бей, Тэхён. Кар продолжал рвать его волосы. Тэхён продолжал бить. А он — не двигался. — Если легче станет… забей меня насмерть. Пауза. Короткая. Тяжёлая. И последнее — уже глухо, почти сквозь зубы, в макушку: — Но я тебя не выпущу. Тэхён ударил ещё. Раз. Другой. Слабо. Руки уже не слушались. Дрожали. Срывались. Едва находили цель. Удары больше не были яростью. Они были… остатком. Тем, что не успело умереть внутри. И вдруг всё оборвалось. Гнев — выгорел. Обида — сорвалась. Вся эта жгучая, давящая тяжесть, что копилась неделями, вышла разом — вместе с воздухом, с криком, со слезами. Тэхён обмяк. Прямо в его руках. Голова тяжело упала на плечо Чонгука. Пальцы судорожно вцепились в ткан одежды так, будто это было последнее, что удерживает его от падения. И он заплакал. Громко. Навзрыд. Без попытки сдержаться. Тело сотрясалось. Резко. Крупно. Почти болезненно. Будто его ломало изнутри. Он цеплялся. Не отпускал. Как утопающий — за единственное, что оказалось рядом. Кар разжал когти не сразу. Ещё мгновение держал. Потом — отпустил. С шумом хлопнул крыльями, сорвался вверх и сел на спинку кровати. Перья взъерошены. Глаза чёрные, злые. Клюв щёлкал. Резко. Предупреждающе. Он не верил. Не прощал. Но ждал. Чонгук не двигался резко. Только медленно… начал качаться. Чуть. Почти незаметно. Из стороны в сторону. Как качают тех, кто просыпается от кошмаров и не понимает, где реальность. Большая ладонь легла на спину Тэхёна. Осторожно. Почти бережно. Пальцы провели по тонкой ткани, очерчивая острые лопатки. Слишком острые. Слишком хрупкие. И внутри что-то дернулось. Не ярость. Не злость. Другое. Тёплое. Тяжёлое. Чужое ему. — Я не знал, Тэхён,. Тихо. Почти в ухо. Горячее дыхание шевельнуло влажные пепельные пряди. — Клянусь… я не знал, что они творят за моей спиной. Челюсть сжалась. Жёстко. Слова дальше шли уже сквозь это напряжение — неровно, с усилием: — Думаешь… я не вижу, как ты себя выжимаешь, леча меня? Пауза. Короткая. Сбитая дыханием. — Думаешь, стал бы я учить тебя… тренировать… давать свободу, стражу, посылать тебе цветы… Слова начали ломаться о собственную злость. — …если бы знал, что они с тобой делают? Ответа не было. Тэхён не говорил. Он только дышал Рвано. Тяжело. Схрипом, утыкаясь лицом в шею Чонгука. Горячие слёзы стекали по коже, впитывались, жгли. Но пальцы сжимались сильнее. Глубже. Он больше не отталкивал. Не бил. Не пытался вырваться. Просто держался. Комната утонула в полумраке. Тишина стала плотной. Живой. Чонгук сидел, не двигаясь, удерживая его в руках. И понимал : С этого момента Блэквуд будет перевёрнут. До основания. До последнего камня. И ни одна тварь в этом поместье больше никогда не посмеет прикоснуться к его ведьмаку.