Прикованный (Альфабитс-4)

– Люди – не животные! – Бог может исцелить тебя! – Быть «перевертышем» – это болезнь! Спенсеру не нужно было читать плакаты, чтобы почувствовать ненависть, хлещущую из толпы, окружившей школу. – Когда выйдем из машины, держись вплотную ко мне и не смотри на них, милый, – сказала Анджела, его телохранитель. Спенсер кивнул, но она не говорила, что он не может смотреть сейчас. Кто-то ударил в его окно; он подпрыгнул, но не перестал смотреть. «Рыба – это еда, а не друзья», – гласила одна из надписей. Были ли перевертыши-рыбы? Он таких не встречал. Но если бы они были рыбами, они могли бы превращаться только в воде, верно? Нужно будет спросить об этом Лэнса. Он ненавидел задавать вопросы родителям. Они редко отвечали. Мать либо велела ему спрашивать учителей, либо смотрела на него с полным ужасом и говорила: «О таком просто не спрашивают, Спенсер». Отец только хмыкал и тыкал в свой телефон. Единственным в семье, кто действительно его слушал, был брат Лэнс, но он скоро уезжал в колледж, отчего Спенсеру было грустно. Лэнс казался очень воодушевленным. Спенсер хотел бы поехать с ним. С кем он будет разговаривать, когда Лэнс уедет? Кто обнимет его, когда он проснется после страшного сна? Мама сказала, что он уже слишком взрослый для няни. Внедорожник остановился, и Анджела похлопала его по колену. – Готов? Спенсер молча кивнул, не сводя глаз с разгневанной толпы и потирая большой палец об указательный, чтобы успокоиться. – Ты не против, если я понесу тебя на руках? Спенсер просто поднял руки, пока Анджела отстегивала его. В большинстве случаев он хотел идти сам. В конце концов, он не был младенцем. Ему было почти шесть с половиной лет. Но этим утром… Он уткнулся головой в плечо Анджелы, когда водитель открыл дверь и она вылезла наружу, прижимая маленькое тельце Спенсера в своих сильных руках. Раньше он не слышал толпу. Теперь же шум был оглушительным. Грохот бил по нему, отдаваясь во всех костях. – Не смотри, – снова прошептала Анджела. Он и не хотел смотреть. Они швыряли в него слова, как оружие. «Ненависть», «дьявол», «больной». Если эти слова и складывались в предложения, они терялись в общем реве. Его пальцы болели от того, как яростно он их тер. Они прошли через полицейское оцепление; Анджела поспешила по длинному тротуару и вверх по лестнице, и вот они уже внутри школы. Стеклянные двери тихо щелкнули за ними, отсекая ненависть толпы. – Теперь можешь смотреть, – сказала Анджела. Его глаза метнулись к двери, к толпе, размахивающей плакатами. Отсюда они не выглядели такими страшными, но он все еще чувствовал кожей то, как их слова ударяли по нему. Анджела наклонилась, чтобы поставить его ноги на пол. На мгновение он вцепился в нее, но резкий голос матери заставил его отпустить ее в внезапном порыве. – Встань прямо. Подбородок выше. Не позорь меня. – Ты в порядке? – спросил добрый голос Анджелы. Ему хотелось покачать головой, но даже в шесть лет, даже если он был «сломанным», как говорил отец, он знал, чего от него ждут прямо сейчас. Его маленькие ручки сжались в кулаки, когда он кивнул головой. – Я в порядке, – он выдавил слова из себя. Рука Анджелы обхватила его плечо, и у него возник искушение сорваться, прижаться всем своим маленьким телом к ее ногам и умолять ее забрать его домой. Он этого не сделал. Он просто тер пальцы друг о друга. Анджела отметила его прибытие в приемной, потому что они приехали поздно. Помощник взял его за руку, чтобы проводить в класс. Спенсер оглянулся через плечо, когда Анджела уходила, задаваясь в последний раз вопросом, не стоит ли ему окликнуть ее. Если бы он попросил, забрала бы она его домой, не говоря матери, что он был трусишкой? И тут она открыла дверь, и звук протестующих обрушился на него, как физический удар. Его тело начало дрожать. Это было небезопасно. В школе было небезопасно. Прямо там, снаружи, были плохие люди. Он видел их. Они видели его. Помощник вскрикнул, когда Спенсер инстинктивно сменил облик: его тело сжалось внутри одежды, и только гигантские белые уши выглядывали из ворота рубашки. Он стряхнул ткань с носа и бросился прочь. Ему нужно было найти какое-нибудь маленькое место. Какое-нибудь закрытое пространство. Помощник звал на помощь, пока Спенсер уносил ноги, мечась из одного угла в другой. Он не знал, куда бежит, – знал только, что должен выбраться. Там. Открытая дверь, подпертая стопором. Он шмыгнул внутрь. Это были туалеты. Его глаза метались вправо-влево, и он забился за один из унитазов. Там было как раз достаточно места, чтобы уместился крошечный фенек. Ему нравились маленькие пространства. В них было уютно. Иногда он чувствовал себя слишком маленьким в огромном мире. В тесных местах ему казалось, что он как раз нужного размера. В коридоре послышались голоса. Его гигантские уши легко улавливали звуки. Повышенные тона. Тревожные голоса. Сердитые голоса. Совсем как те, снаружи. Он задрожал, и из его горла вырвался тонкий скулящий звук. В облике лисы он не мог тереть пальцы, но его хвост ходил туда-сюда. Он считал каждый взмах. Один, два, три, четыре, пауза. Один, два, три, четыре, пауза. Ему нравилось число четыре. Кто-то в больших ботинках вошел в туалет и закрыл за собой дверь, отсекая сердитые голоса. Ботинки загрохотали по направлению к кабинкам. Стоит ли ему пошевелиться? Или замереть? Его лисье чутье кричало: «Опасность!» Но была ли опасность здесь хуже той, что снаружи? Не то чтобы он мог выбраться наружу при закрытой двери. Он должен был сидеть смирно. Он не понимал, что все еще жалобно скулит. Не понимал, что вошедший человек прекрасно его слышит. Обладатель ботинок начал насвистывать что-то невнятное. Просто воздух, проходящий сквозь зубы. Нужно сидеть смирно или обернуться человеком. Но если он обернется, он будет голым, а маме это не понравится. У него снова будут неприятности. Сиди смирно, сиди смирно, сиди смирно. Но ботинки приближались. Свист не прекращался. Спенсер зажмурился. Но он все равно слышал «топ-топ» ботинок, шагавших «раз-два, три-четыре». Похожий на кипящий чайник свист сквозь зубы. А потом всё смолкло. Спенсер зашевелил ушами туда-сюда и от удивления перестал скулить. Уши его лиса были как суперсила – ими он мог услышать почти всё. Но сейчас он не слышал ничего. Дверь не открывалась. Хозяин ботинок всё еще должен был быть в комнате. Но где? Спенсер открыл глаза и подпрыгнул, встретившись взглядом с парой темных, почти черных глаз и широкой, зубастой улыбкой. – Вот ты где, мой сладкий. Спенсер попятился, но уперся в какую-то сумку. Он извернулся и взвизгнул, пытаясь укусить емкость, но только запутал лапы, и в следующий миг его подняли в воздух. К его носу прижали тряпку – вонючую гадость. И мир погрузился во тьму. Он так и не вспомнит, как его положили в мусорный бак, спрятав под скомканными бумажными полотенцами. Он не вспомнит суматоху, вызванную его исчезновением. Администрация школы была слишком отвлечена протестующими, прорвавшими полицейское оцепление, чтобы отреагировать на тревожный доклад помощника о его пропаже. Прошел по меньшей мере час, прежде чем они спохватились. Но к тому времени его уже не было.