Анютины Глазки

С момента уходя альф, прошло около трех недель. Юнги продолжал жить. Консультировал и помогал всем, кто к нему приходил. Продолжал делать порошки и варить свои зелья. Иногда Тэхён слышал, как он разговаривает с пришедшими к нему духами. Бывало, он даже смеялся, но любые разговоры о своем состоянии переводил на другую тему или просто отмахивался, смеясь: «Мир не рухнул. Со мной всё в порядке. Живём дальше!». На четвёртый день, Тэхён с Джином всё-таки ушли в дом Намджуна. Мин Юнги наконец оказался в долгожданной тишине. Он свободно разгуливал по дому, не переживая о том, что сверкнёт голой после бани задницей перед кем-то не тем. Свободно утыкался в книги или пробы новых рецептов, уходя в работу с головой. Стал чаще выходить в лес. Морозный воздух приятно щекотал нос и колол щёчки, однако это нисколько не убавляло его энтузиазма. Шаман натаскал откуда-то рябины, и каждое утро рассыпал её на заднем дворе. Красногрудые и серые птички слетались как по команде, позволяя Мину рассматривать их, пока не надоест. Праздники прошли мимо него. Новогодние подарки он даже не распаковывал. Они с Тэхёном и Джином обменялись подарками, Юнги выпил стакан вина с ними, на том и разошлись. Спасибо, что решили «отметить» у Кимов, а не в хижине. Всё шло своим чередом. Как и было раньше. Но было то, что Юнги тщательно скрывал от пронырливых оборотней. Бессонница. Он не мог нормально спать по ночам. Ему слышался волчий вой, потом горячие руки, которые так ласково прижимают к себе… но стоило открыть глаза, всё исчезало. Тогда он брал ту подушку, заваривал себе какой-нибудь травяной сбор и выходил на крыльцо. Смотрел на лес. Боялся и хотел одновременно, увидеть горящие нечеловеческим золотом глаза. Печи он перестал топить. То ли из какого-то злобного принципа, то ли просто наплевал на это. Ещё некоторое время, он будет помешан на Пак Чимине. Не просто оборотне, а человеке, изменившем его жизнь. Во всяком случае, на короткий срок, и в лучшую сторону. Юнги продолжал глупо улыбаться, когда натыкался на забытые Чимином вещи. Тихонько плакал, утыкаясь носом в его рубашку, но потом снова быстро убирая её в шкаф. Чтобы запах не выветрился. Его и так мало осталось. Спустя ещё неделю, он принял решение, избавиться от всего этого. Походил по хижине, собрал всё, что могло даже намекнуть на лучника. Оставленные мелочи, рубашки, даже подушка, всё полетело в костёр. Под языками пламени тлело мнимое счастье. Тогда, оно было вполне реальным, однако сейчас, не приносило ничего хорошего. Шаман ждал, пока каждая частичка, каждого объекта его горючего гнева не исчезнет в пламени, и только когда на месте рубашек, пары серёжек, разбитой в дребезги гитары и мотка красных нитей остался лишь пепел, Юнги засыпал пламя снегом, а дальнейшую судьбу доверил матушке природе. Только на беседку рука не поднялась. И раз не смог уничтожить, значит будет избегать. Как угодно обойдёт, но ближе, чем на двести метров не подходит. Последний снегопад, чуть ли не похоронил её под сугробами. Решение было принято. Хватит слёз, хватит терзаний и прочего. Он справится. Всегда справлялся. Дни превращались в мутную и серую рутину. И вроде как становилось легче. Он смог практически безболезненно участвовать в разговорах Джина и Тэхёна на тему их партнёров. Конкретную личность избегали как могли. Но всё это мнимое спокойствие разорвал в клочья неожиданно прибывший альфа из Чоновой стаи. С широкой улыбкой на лице, он оповестил, что теперь будет личным связистом между омегами и альфами, протягивая Тэхёну письмо. Так продолжалось каждую неделю, и Намджуну с Чонгуком хватало ума, чтобы не писать о Чимине, а их омегам хватало сообразительности, чтобы хотя б не зачитывать об этом вслух. Весна уже во всю закрашивала природу в яркие оттенки заново проснувшейся жизни. —Господин Ким—начал он, даже не отдышавшись от долгой беготни—Чон Чонгук просил передать вам письмо. Так же мне было велено передать вашему брату личное письмо для господина Ким Сокджина—Ёнджун улыбался во все тридцать два. Он проводил в хижине примерно сутки каждую неделю. Его заставляли погреться и перекусить, а так же хорошо отдохнуть и только потом возвращаться в стаю. Так же он пояснял некоторые моменты Тэхёну и Джину, конечно же, без предварительного договора с вожаком. Уж очень ему нравились эти двое. Шамана он старался не дёргать, но всегда передавал свежие новости о Чимине. Каждую субботу, рано утром, он приходил к крыльцу на заднем дворе, и каждое воскресенье, так же рано утром, убегал обратно в стаю. —Большое спасибо, Ёнджун— поклонился Тэхён принимая из рук своеобразного гонца письмо—Проходи, мы ещё не написали им ответ—хихикал младший—Подожди в тепле У Юнги теперь точно сдали нервы. Тэхён решил зачитать письмо вслух, но не учёл того, что раны только начали затягиваться. Джин сидел рядом и переминал в пальцах тонкие листочки письма от Намджуна. Тэ, восхищённый и совершенно светящийся от того, что наконец пришли хорошие новости, и вовсе не видел глубокой проблемы. Джин просто не успел его одёрнуть… На середине текста, когда Чонгук просил передать что-то Юнги от Чимина, шаман подскочил со своего места: —Ничего. Не. Хочу. О нём. Слышать—отчеканил он, и запахнув вязанную накидку, гордо вздёрнув подборок, исчез в своей каморке. Гонец Чонгука был слегка смущён оттого, что стал свидетелем такой сцены. Но в общем-то, больше, чем он, смущён и раздосадован был Тэхён. «Джин, я не хотел… Правда не хотел». А старший ласково гладит его по спине, повторяя, что есть кое-что посерьёзней. Листочек из конверта «от Намджуна» оказывается в цепких пальцах блондина. Он наспех пробегается по каллиграфическому подчерку учителя, и тыча этим же письмом в лицо Ёнджуна, требует объяснений. Но тот буквально клянётся, что всё что знает, приносит из первых уст.   Юнги так старался. Так хотел забыть. Но снова в груди рвутся воспоминания. Разливая обжигающее тепло. Оно сжигало, разрывали как неконтролируемый огонь. И шаман снова сорвался. Хватаясь за грудь, царапая кожу до окровавленных ссадин, он закричал, что было сил. Всё что помнил, хранил, любил, возненавидел и так нежно лелеял пепел тех звёздных чувств, выплеснул всё что было в нечеловеческий крик. Самый настоящий рёв. Омеги быстренько вышвырнули из хижины гонца, забегая к Юнги. Скрючившись на полу, он кричал, глотая слишком горячие слёзы, отпуская слишком сильную боль. Рвал ногтями кожу на груди и выл что было сил. Волк внутри него нервно метался из стороны в сторону, скулил и разрывал когтистыми лапами душу шамана. Ему тоже больно. Он недавно увидел свет открытого и огромного мира, а эпицентром стал косматый Пак Чимин в своей волчьей форме. Альфа ласково обращался с неокрепшим организмом, но больше Мин не перекидывался. Но от этого никому из них не лучше. Они вдвоём кричат и плачут. Джин наклоняется к Юнги, и тот сдаётся, падая на плечо старшего «брата». Тэхён мнётся на месте, не совсем понимая, как передать случившиеся словами. Он просит суетливого Ёнджуна покинуть наконец комнату, и закрыв за собой дверь, бросает на Джина тоскливый взгляд. И тот его понимает. Они все скучают по своим волчарам, но только для Кимов это тёплая тоска, которая закрадывается в душе, когда готовишься отправиться в долгое, но прекрасное путешествие, когда ждёшь наполненный весельем праздник, когда ждёшь, пока отец подаст руку, и проведёт тебя к твоему мужу под алтарь… У Юнги же тоска была, как будто неизлечимая. Всё равно, что птица теряет крылья, и с мучительной болью смотрит на то, как взмывают в небо её собратья. Тэхён на скорую руку пишет письмо от имени Джина. Вываливая всё что думает, чувствует и насколько сильно боится. Благодаря Юнги и его острому языку, они чуть было не попали под ливень из ядовитых стрел. Благодаря его же визиту к привлечённому людскому правительству, Чха поостыл, и у них снова началась рутинная жизнь. Но вот уже который день, Мина снова донимают посыльные этого «мальчика с холма». Тэхён пишет всё, параллельно рассказывая мелкие подробности Ёнджуну, чтобы тот смог передать их Чонгуку лично. Так же просит навестить Чимина и влепить ему затрещину. Потому что этот мудак, мог написать хотя бы строчку и раньше. Да, Юнги не стал бы читать, но для него, это многое бы значило. Как минимум, он уже не чувствовал себя таким забытым и ненужным. Альфа старательно впитывает каждое слово, и как только Тэхён ставит точку, уносится прочь. Кажется. Ответ прибудет так же скоро, как и пришло ответное письмо в стаю.

***

Апрель подходит к концу. На кустах, высаженных вдоль границ поселения, расцветают первые бутоны сирени. Воздух заполняется слишком сладким и терпким запахом цветущей природы. Дикие звери всё чаще покидают тёплые убежища, и выходят на открытые поляны, дабы понежиться под ласковым солнышком. Чимин смотрит на всё со стороны, довольствуясь лишь видом из окна. Местный лекарь, под чутким контролем старейшины Пака, бинтует лучнику расцарапанную в мясо ногу, накладывает слегка неаккуратные швы. Чимин смотрит на это с долей презрения. Юнги зашил Чонгука так, что от огромной раны через всю грудь, остался не так уж и большой шрам, чтобы увидеть который, нужно сильно напрячь зрение. А после заживления с этими швами, останется жуткий шрам на половину бедра альфы. Ему обрабатывают все ссадины на лице и в третий раз осматривают гематомы на спине и животе. —Я не понимаю, чего ты добиваешься— Подал голос старик, когда последняя повязка была наложена поверх свежих швов —Свободы— с напускным равнодушием выплёвывает Чимин, заглядывая прямо в глаза своему деду. —Ты вполне свободен—дед даже бровью не ведёт. Талант никого не слушать, передаётся у них по крови—Так что твоя стычка с… —Ты хорошо меня воспитал—перебивает его Чимин— Тот альфа валяется дома без сознания, хотя прошло уже несколько часов, а на мне только пара швов да синяки—лучник довольно хмыкает, на пробу вставая на повреждённую ногу—Можешь гордиться. Старик устало покачал головой. Он не намерен пускать столько лет своих стараний из-за минутного увлечения его непоседливого внука. —Гордиться тобой, я смогу только после того, как ты примешь верное и взвешенное решение—Чимин медленно, но верно и взвешенно, теряет самообладание —То есть, я смогу покинуть этот чёртов дом, как только этот мальчишка залетит? —Не мальчишка, а отличная омега, и пора бы уже запомнить, что его зовут… —Да плевать я хотел как его зовут. Он ошивается тут и днём, и ночью. Мне уже тошно от его наигранно приветливой рожи! Оставьте меня в покое! У меня ничего и никогда не будет с тем, кого выбрал ты, дед. —Лицо покрывается красными пятнами. Где-то за кулисами спектакля, мелькает тот самый омега. Камень преткновения всего и вся. Парень медленно подплывает к Чимину, с опаской укладывая руку ему между лопаток. Пак терпит ровно столько, сколько может. Когда ладошка, невесомыми движениями перетекает к нему на шею, он откровенно рычит на омегу. Тот одёргивает руку, и нарочно грустными и напуганными глазами смотрит на старейшину. — Пак Чимин! – повышает голос дед—Не смей с ним так обращаться! —Если мне будет нужно, я готов отречься от своей фамилии, стаи и всего, что каким-либо образом привязывает меня к тебе или ему. Если этот паренёк так тебе нравиться, бери себе! нечего в мою жизнь пихать свои несбывшиеся мечты! Старейшина долго смотрит на взбеленившегося внука. Берёт омегу под руку, и передаёт в руки сторожам. Чимин лишь прыскает в ответ на это. Из него только что сделали абсолютного монстра. Неконтролируемого ребёнка, который так сильно любит играть со спичками, что готов спалить всё вокруг. Старейшина готов что-то сказать, возможно приказать повесить ещё один замок, или ввести Чимину снотворное, но просто уходит, слишком уж царственно выпрямляя спину. Дома было слишком скучно. У Чимина отобрали все возможные варианты чтобы скоротать время. Еду ему приносили вместе с приборами, и потом тщательно проверяли не утащил ли он что-нибудь. В прошлый раз, после нововведения о приёмах пищи, он сумел выудить у сторожа металлические палочки, наточил их и расковырял гвозди на окнах. Попытка бегства не увенчалась успехом. Этот милейший омега быстренько доложил сторожам, что лучник вознамерился бежать. Его поймали на половине пути к городку шамана. А сегодня он сцепился с тем самыми сторожем, который поймал его в прошлый раз. Но тут была только его ошибка. Он забыл запереть дверь на все замки. Чимину много не надо. По сравнению со своими собратьями, он довольно мелкий и более юркий. Пролезть в щель не составило труда, но его снова поймали. Краем глаза он успел заметить Чонгука, но тот был бессилен. Сторожу хорошо досталось. Схватка началась, когда сторожила перекинулся в волка, дабы повалить Чимина на землю, но лучник успел увернуться. Ему хватило той секундной заминки, чтобы скрыться за углом соседнего дома. Оттуда на сторожа вылетел разъярённый зверь. Как и в какой момент они вернулись к человеческой форме, Чимин не помнил. Но зато ясно запомнил слова этого ублюдка: — Нельзя было пасть ниже, чем трахать мелкого человечишку, да ещё и после того урода которого притащил Чонгук—басистый смех разливался по площади, где они и сцепились. —Тебе лучше замолчать—Чонгук ставший одним из толпы свидетелей сей картины, стоял поодаль скрестив руки на груди. Намджун переживал, но вожак успел его заверить—Посмотрим, как Чимин порвёт его на тряпки, или пойдём выпить? —Он? Порвёт меня? —теперь уж сторож гоготал в полный голос. Ах да, он же от совета, а не из стаи. Не в курсе дел— ха-ха-ха. Да никогда! Я не тот мелкий уродец, которого этому сопляку удалось завалить. Тебе самому то не противно? —обратился он напрямую к Чимину. Пак, до этого стоявший напряжённый как струна, резко расслабился опуская руки. Сторожила почувствовал преимущество, и набросился на лучника, но Чимина просто так не взять. В два чуть ли не акробатических приёма, он перепрыгнул соперника. На мгновение замешкавшийся сторожила, попал в цепкие пальцы Чимина. Лучник, схватившись за волосы оборотня, и приложив только часть силы потянул противника на землю. Сторожила впечатался лицом в землю. Но поднять головы ему не позволили. Парой точных пинков Пак переворачивает растерянного оборотня и пяткой ударяет ему в нос. На лице альфы растекается лужа крови, в то время как на Чимине несколько синяков да ссадин. Схватка была бы выиграна всухую, если бы они играли честно. Группа поддержки сторожилы подкидывают ему карманный нож, и он, не замедляясь, одним размашистым движением распарывает Паку ногу. Лучник орёт, и валится на землю, где его нагоняет огромная туша. —Он точно его порвёт? —Намджун с интересом наблюдает, за происходящим, не снимая своей ставки с победы Чимина. —Если их не разнять, то да—спокойно отрапортовал Чонгук—Этот парень просто гений. Он может оставаться в ничьей со мной, при условии, что я перекинусь, а он нет—Джун довольно хмыкает, бубня что-то про «сохраните духи этого несчастного»—Но тут уже лучше разнимать—Чонгук резко покидает свою «трибуну», в прыжке перекидываясь в волка, загораживая массивным телом уже отличающегося сторожа. Пак застрял между волком и человеком, что в данной ситуации очень опасно. Его довели до ручки. Свободолюбивого волка посадили на цепь, заставили чуть ли не с рук есть и повиноваться тому, чему он никогда не повиновался. Если бы не постоянное и жгучее желание вернуться к шаману, он давно бы всех перебил. Юнги и воспоминания о нём, держат его в относительном балансе. Его глаза горят, в прямом смысле, клыки увеличились в несколько раз, даже по сравнению с волчьей формой, вместо ногтей тянутся острейшие когти. Они настолько же убийственны как стрелы Хосока и уже почти впиваются в горло сопернику. Лучник старается дышать через нос. На шее вздуваются вены, а вверх по предплечьям выступает жёсткая волчья шерсть.  Намджун оттаскивает Чимина, и тот не сопротивляется. Ему самому невыносимо от происходящего. Ким затаскивает его в дом Чонгука, и совершенно не беспокоиться об этом половинчатом состоянии. —Чимин—зовёт он, впихивая тому за щёку какой-то горький порошок—Бери себя в руки. Тот парень явно больше не будет открывать рот в твою сторону, или вообще попадаться на глаза. Пак согласно кивает. Клыки постепенно втягиваются. Когти и шерсть исчезают. Кости противно скрипят и трещат от перенапряжения. —Стоило быть сдержанней—констатирует Чимин уже практически успокоившись. Он сильно хрипит, но это явно не приносит альфе дискомфорта—Намджун, смотри! Ким оборачивается. В приоткрытом окне виднеется целая стая цветных бабочек. У Чимина наворачиваются слёзы, когда одна из пёстрых малышек приземляется ему на руку. Она просто кружит над ладонью, то ползая по ней, то взлетая под потолок. Такая же как на руке Юнги. И отчего-то хочется верить, что это добрый знак. К ней присоединяются остальные бабочки, влетая через оконные щели. Намджун замирает, боясь спугнуть созданий, так завораживающе кружащих вокруг лучника. а Пак смеётся. Побитый, помятый, не сумевший сдержать солёные слёзы, смеётся сдавленно, но с такой надеждой и счастьем, что навряд ли его волнуют наступающие оборотни деда. Новые замки, которые он на него навесит. Он снова увидел Юнги, и теперь не позволит себе сдаться. Оборотни один за другим вваливаются в дом Чонгука, подхватывают Чимина, и уводят его. Вслед за лучником летят эти крошки, ловя тонкими крылышками отблески солнечного света, так красиво отражающиеся в его глазах. Стоило бабочке подлететь к лицу, как глаза оборотня зажигались золотым сиянием. И Паку плевать с высокой колокольни на то, что у него кровоточит нога, на то, что его буквально тащат. Он просто старается не моргать, и не упустить из вида ни одну из бабочек. Чимина, как мешок риса закидывают на постель в его доме, и уносятся за лекарем. —Я вернусь к тебе кроха—шепчет он одной из бабочек—Обязательно. И насекомое растворяется у него под кожей, оставляя за собой светящийся след, повторяющий запутанную паутинку вен оборотня. Боль уходит, кости перестают хрустеть, а голова опустошается, концентрируя мысли только на сиянии под кожей и светлые мечты.