Духи

      Висящий над отчётом Ким отрешённо почёсывает лоб обратным концом авторучки, впервые за семь месяцев знакомства с Гарри принимая в гости мысль о том, что перевод в сорок первый участок, возможно, ошибка.       Причиной этому, как ни странно, тоже Гарри.       Сначала приятно. Гарри в свободное (и не совсем) время ходит за ним как утёнок, набивается в друзья и очень к нему внимателен. Потом его пытаются вовлечь в исследовательские процессы, направленные на окружающий мир, и он периодически участвует: самому тоже можно извлечь приятное. Как-то его целых три недели водят по всяческим арт-выставкам, куда сам он, ясное дело, не попадает в обычном порядке, и от таких вот вещей жить становится немного интереснее. Дни растягиваются вместо мельтешения. Приходится, правда, послеживать за Гарри почти как за ребёнком, но это преимущественно послушный и сговорчивый ребёнок. На другой чаше весов там, однако, настырность и требовательность (особенно к уделению внимания). Киму и самому нравится внимание и нравится, что от него что-то зависит; пусть последнего он немного стыдится, но Гарри перенимает от него то, как поступать правильно, и его самого держит в рамках чувство ответственности.       Но это всё до недавнего времени.       Весь последний месяц Гарри вдоль и поперёк сношает концепцию ношения парфюмерных изделий, из-за соответствующего глагола относясь как к одежде. А к одежде Гарри относится... да.       Обоняния касается последний стойкий аромат, теперь используемый без других посторонних; к счастью или нет – Ким уже не уверен.       – Перерыв? – почти на ухо урчит наклоняющийся Гарри, всё пытающийся у него что-то унюхать. У него нет. Он об этом честно говорит. Гарри всё равно пытается.       – Нет, я занят. Может быть, потом.       – Хм... А что у тебя сегодня? – интересуется тот, чуть ли не утыкая любопытный нос ему в шею.       – Всё то же, что и вчера. Ничего, – открещивается Ким, сдержанно отодвигая неуёмное создание из личного пространства. – Пожалуйста, дай спокойно закончить.       – Ничего так интересно не пахнет.       – Тебе придётся смириться с тем, что пахнет. Иди на свой перерыв. Я с тобой на следующий.       Гарри оставляет его в покое, кажется, занятый какими-то рабочими размышлениями: он достаточно легко отделывается на этот раз.       Когда его покидают, он тихонько сглатывает набегающую слюну.       Как обычно, первым надоедает Викмару. Ким прекрасно понимает: у него самого кружится вполне себе здоровая голова, пока его таскают по всяческим бутикам и подсовывают понюхать особо понравившееся (он понятия не имеет, как Гарри переносит вообще всё и ещё ровно держится на ногах); не особо здоровая Жанова безжалостно болит не только на смеси запахов, но и на ряд самостоятельных, особенно когда они заполняют рабочее пространство офисной кабинки.       Первым надоедает Викмару, и учиняется склока. Потом ещё одна, во время которой кое-кто весьма опрометчиво заявляет «подбери себе один подходящий и успокойся» и тут же попадается на крючочек сфабрикованной выученной беспомощности (Гарри попросту становится интересна часть о подходящести), после чего ругается, пыхтит, кряхтит и неописуемо долго ворчит (участок вынужденно прослушивает весь спектр Викмарского бубнежа). Но в один из дней подсовывает Гарри умыкнутую из магазина бумажную полоску с подписанным на оной продуктом. И равноценно подкладывает Киму свинью, потому что рекомендованные духи Гарри действительно подходят. Да так, что у него слегка усиливается слюноотделение и тихонько слабеет что-то во внутренностях. Особенно к концу дня и особенно когда мимолётно сбрызгивающий себя Гарри удачнее попадает на места, именно для этого и предназначенные, где бег крови разогревает кожу. И обоняние ошеломляется достаточно часто, потому что примерно с устаканивания одного аромата на Гарри последний откуда-то вбивает себе в голову, что он что-то носит, хоть на нём ничего помимо запаха лосьона после бритья нет, и суётся в личное пространство с принюхиваниями. И чем дальше, тем настырнее.       Ким ещё разок перечитывает отчёт и берётся за следующую часть.       Он старается не думать о том, что от него начинает пахнуть чем-то новым для Гарри из-за того, что он на полувзводе, а в последнее время чуть ли не привставший. А вот о чём он начинает подумывать – это об ограничении времени общения, потому что его уже начинают посещать сны определённого толка с фигурирующим в них Гарри. Очень приятно фигурирующим, конечно, но они друзья. И коллеги. И ещё он понятия не имеет, приемлет ли тот гомосексуальные отношения. После пробуждения в Мартинезе Гарри такого не помнит и, как следствие, ничерта не смыслит...       О гомофобии они тоже не говорят. Ким, обычно прощупывающий почву окольными путями, до сих пор не понимает, как тут обстоят дела: Гарри становится несловоохотливым и немного косным.       О том, что Гарри вполне может пропитаться рабочими настроями, пусть не агрессивными, но всё ещё неприятно пренебрежительными, он точно так же не хочет думать. Где-то в нём ещё есть место для сказки, видимо, пусть уже и взрослой...       Он вздрагивает, когда на плечо ложится ладонь; мгновением позже опознаёт её обладателя. Касание характерное. Нейтральное, но тёплое.       – Пе-ре-рыв, – уже требует Гарри, стрясывая с него соблюдение обещания.       – Идём, – отзывается Ким, откладывая всё и подхватывая кружку: он всё ещё придерживается установленной собой нормы в одну сигарету в день и просто ходит с Гарри попить чего-нибудь горячего и ненадолго отвлечься от дел.       Правила хорошо помогают держать себя в руках. Одна в день, объятия – пять секунд. Следует три, но Гарри хочет пять и обнимается пять, не спрашивая, что хочет он. И хорошо, что не спрашивает; следующее – не забываться самому.       Кофемашина угрожающе гудит, словно выцеживает из себя душу, а когда-нибудь потом спросит с него за каждую кружечку. Ким бесстрашно смотрит в ответ, взглядом передавая, что машина находится на низшей ступени служения и исполняет своё предназначение, а угрозы может запихнуть себе за микросхему.       – Ты чё там делаешь? – интересуется сержант Торсон, глядя немного выше лба Кима. Последний, стоически сносящий присутствие позади себя Гарри, почти уткнутого носом ему в затылок и искренне полагающего, что он ничего не подозревает, только переводит взгляд обратно на кружку в ожидании. Шампунь у него тоже почти не оставляет запаха на волосах, да и не в шампуне дело – Гарри уже как-то суётся носом в походя прихваченную в магазине бутылочку и отрицательно качает головой на вопрос, оно ли это. – Следишь, чтобы не разбежались?       Гогочет вслед за этим только сам Торсон; сопровождающий того сателлит-офицер только поджимает губы: Маклейн уже тщательнее обычного зачёсывает чёлку, прикрывая ею виски, и ничего смешного в теме больше не видит.       – Тебе-то легко говорить...       – Ещё как, – Торсон похлопывает себя по обритому темечку. – От меня-то никто не разбегается.       – Кроме баб, – ехидно роняет Маклейн, аккурат к этому замечанию и подводящий разговор.       – Э! Слышь, типа к тебе липнут...       Ким молча забирает кружку и направляется на балкон, не смещая фокус внимания обратно на себя. Ему сейчас и так хватит.       Не отстающий от него Гарри пристраивается рядышком к перилам, точно так же на них облокачиваясь, закуривает и первые парочку затяжек просто наслаждается сигаретой. Потом – ожидаемо – подползает по перилам вплотную, игриво подпихивая его плечом:       – Ну скажи.       – Понятия не имею, о чём ты.       – Ну Ки-и-м...       Названный не откликается, осторожно отпивая капельку обжигающий кофе. Еще чуть-чуть, и остынет до совершенно восхитительной температуры.       Гарри рядом затягивается и, ленясь отодвигаться, просто задирает голову, чтобы выпустить дым вверх. На обоняние сильнее нажимает тёплый терпкий запах, немного отдающий горечью, под которой очень коварно лежит нотка чего-то сладкого. Не держи Ким рассудок столь строго... к счастью, он умеет, и между ними ещё не произносится и не происходит ничего недопустимого и тем более непоправимого. И новых мысленных проектов у коллеги всё ещё не заводится.       – Может, хоть намекнёшь, что там в составе?       – Гарри, никакого состава нет, – терпеливо повторяет Ким в энный раз. – Я ничего не ношу.       – Ну как не носишь, если я чувствую? – в энный раз перечит тот, норовя сунуться ещё ближе; Ким невольно втягивает голову в плечи, но башка Гарри всё равно влезает ещё ближе к нему и едва ли не тычется носом под ухо. Зря он куртку оставляет висеть на спинке стула... – Я просто никак не могу разобрать, что это такое. Что-то...       По Киму опять мурашки. Опять отправляются в привычное краткое путешествие от нижней части рёбер до крестца.       «Спасибо, Гарри, плюс две минуты на успокоиться, плюс две минуты, на которые я потом задержусь», – думает он, с индифферентным видом отпивая из кружки. Сам же будет потом висеть над душой, выспрашивая, когда же он на сегодня уже всё.       – Не понимаю, – бухтит Гарри, следом наконец вспоминая о сигарете и оставляя его шею в покое.       – Это я не понимаю, что у тебя с нюхом. Либо тебе чудится, либо... я даже не знаю. Ты куришь, у курильщиков обоняние притупляется.       – Не пытайся меня убедить в том, что мне чудится. Отбираешь у меня хлеб, – Гарри шутливо подталкивает его бедром, с хитрым прищуром опять присасываясь к сигарете.       «Как жаль, что мысленно лексикон себе не ограничишь», – думает Ким, будучи не прочь сменить кое-кому сигарету на кое-что другое. Такие сны его тоже посещают. Реальный Гарри, к сожалению, ни в зуб ногой.       Гарри тушит сигарету, щелчком отбрасывает её на волю ветра и закидывает ему на плечи лапищу.       – Слушай, я всё понимаю, ты единоличник и не хочешь, чтобы от меня тоже пахло таким же, – урчит тот, тщетно пытаясь вытрясти из него что-то несуществующее. – Скажешь обязательно, что это слишком тонкая для меня штука. Я тоже думаю, что тонкая. Но всё-таки...       – Что всё-таки? – монотонно бубнит Ким в кружку, не зная, отодвигать Гарри – или и так, и так потом обратно на рабочий лад настраиваться... а крошечка приятного на дороге не валяется...       – Обещаю, что не буду носить на работу, – заговорщически мурлычет тот дальше. – Только на выходных. Мне сугубо для личного пользования, больше никому не передам...       На моменте сугубо личного пользования у Кима обрывается терпение.       – Ты сегодня свободен? – прямо осведомляется он.       – Это название такое длинное? – ёрничает Гарри несерьёзно. – Конечно, свободен. Для тебя – всегда.       – Я хочу тебя кое-куда сводить.       У Гарри загораются глаза: он редко изъявляет инициативу куда-то сходить, попросту не имея пространства вклиниться.       – Куда?       – Вечером узнаешь.       Несколько мгновений тишины.       – Куда-а-а? – урчит Гарри так, словно не получает ответа, и плотнее сгребает его за плечи, гложимый внезапным приливом любопытства.       – Не канючь.       – Ну Ки-и-им...       – Нет.       «И не скажу», – спонтанно решает он под влиянием момента.       К концу рабочего дня Гарри уже вьётся у его стола, полностью собранный на выход и вынужденный ждать не то что две минуты, а все пятнадцать. Ким даже не пошевеливается, спокойно и вдумчиво перечитывая последнюю на сегодня документацию. Сам виноват, пусть теперь ждёт; не повод гнать коней и где-нибудь ошибиться.       – Куда мы идём? – словно бы невзначай интересуется Гарри, рассчитывая на то, что он машинально выдаст ответ.       – Мы пока никуда не идём.       Гарри едва слышно сопит.       – Тебе ещё много? Хочешь ещё кофе?       – Нет, спасибо, я уже вымыл кружку. Ещё чуть-чуть.       Тот скучающе облокачивается на расчищенный пятачок стола, наблюдая за ним, и, едва он заканчивает, оживлённо поднимается на ноги. Чуть ли копытом не бьёт.       – А куда мы пойдём? – опять заводится Гарри в дверях участка. Ким, из вредности ускоряющий шаг на спуске по ступенькам (Гарри до сих пор спускается размеренно), делает вид, что не расслышал:       – Что?       Гарри сопит, немного прихрамывая, и ненадолго теряет желание выуживать из него ответ.       – Запоминай дорогу, кстати, – советует Ким, когда его догоняют. – Обратно я тебя не поведу.       – Заведёшь и бросишь? А у меня даже камешков при себе нет...       – Тут и клубочек не поможет.       – Так куда мы идём? – неугомонно тормошит его Гарри.       – Пока что мы идём за мной.       Гарри что-то неразборчиво ворчит.       – Нет, правда, теперь мне действительно интересно, – делится тот по пути. – Куда ты меня собираешься завести, чтобы мне потом самому пришлось выбираться?       – То есть до этого тебе было не особо интересно и ты просто меня доставал, – поддевает он Гарри, специально избегая прямого ответа. Пререкаться весело. Пыхтит Гарри, предпочитающий не нажимать на него всерьёз и не портить отношения, забавно.       – Нет, мне было интересно. А теперь мне очень интересно. Колись.       – Не-а.       – Ким. Ки-им.       – Как насчёт сменить тему?       Они так и препираются всю дорогу до подъезда. Гарри косится на него вопросительно, но доверчиво ступает внутрь и карабкается по ступенькам; потом столь же доверчиво загружается вместе с ним в лифт.       – Это что, какое-то подполье? – заговорщически шепчет тот в тускло освещённой кабине.       – Насколько мне известно, пол мы оставили там, – Ким указывает вниз.       – Надполье?       – Да. Надполье.       Гарри понимающе тянет «о-о-о», но любопытство явно не утолено:       – А что там делают?       – Разговаривают, – без труда подбирается расплывчатый ответ. – Может быть, пьют чай. Может быть, делают что-нибудь ещё.       – Что?       – Выходи, мы приехали.       Лифт останавливается именно на этих словах: Ким досконально знает количество затрачиваемого на поездку времени. Гарри, естественно, думает о том же:       – Часто здесь бываешь?       – Преимущественно каждый день.       Пятящийся сквозь раскрытые двери Гарри вскидывает брови:       – Это ты каким образом успеваешь?       – Всё можно успеть, если захотеть, – Ким загадочно улыбается, ступая на лестничную клетку, и позвякивает ключами. – Нам налево.       Гарри машинально разворачивается в свою левую сторону, мимолётно пересекаясь взглядом с ним, шагающим в правильную левую, и негромко что-то ворчит позади. И, кажется, начинает что-то подозревать, когда он отпирает дверь.       – Это...       – Это, – пространно соглашается Ким. – Заходи. Разувайся.       – Даже так... – бормочет Гарри, неуютно потирающий шею, но доверяет ему достаточно, чтобы принять приглашение войти. Внутри Ким закрывает дверь, не стесняясь щёлкнуть замком. – Погоди-ка, это... это твой дом?       Ким угукает. На лице у Гарри проступает борьба удивления, некоторого разочарования и замешательства.       – А что ты сразу-то не сказал?       – Ты любишь, когда тебе интересно.       Гарри бессловесно пыхтит, бессвязно жестикулируя. Наверняка что-то о его бессовестности.       – Ты поэтому мне не говоришь, чем ты... – тот изображает пятернёй невидимый флакончик у шеи – «пшик-пшик». – Да?       – Кстати об этом... ты разувайся, разувайся, – напоминает Ким, и сам следуя собственному указанию. – А теперь – попробуй найти что-нибудь.       – В смысле?       – Попробуй найти флакон, Гарри, – ставит он перед тем задачу. – Если найдёшь – с меня ужин.       – Это задание со звёздочкой? – Гарри с подозрением щурится. – Ты так просто ужинами не разбрасываешься...       – С двумя. Вперёд.       – Что-то мне это не нравится, – бормочет Гарри, первым делом вытягивая шею к небольшой тумбочке у зеркала, и, не обнаруживая на её крышке ничего похожего на духи, тянет пальцы к ручке: – Можно?..       – Конечно.       Внутри тот, естественно, ничего не находит, и мельком осматривая прихожую, движется дальше по коридору, сразу вдвигаясь в ванную.       – О! А... это твой лосьон...       – Именно. Вымой руки, пока ты там.       Ким заглядывает и сам – ровно за тем же, – и по отражаемому зеркалом взгляду Гарри видит, что тот начинает о чём-то догадываться.       – Не нашёл?       – Нет...       – Топай дальше. Прямо по коридору, пожалуйста.       Прямо у него кухня, и он зажигает конфорку под чайником, пока Гарри пересматривает открытые полочки.       – Ну в закрытых уже неудобно... – бормочет тот. Ким соглашается: неудобно. Ему, однако, отправляют полный подозрения взгляд, прежде чем всё-таки влезть в закрытые навесные шкафчики.       – Что, так поужинать хочется? – поддевает он Гарри, вальяжно доставая пару кружек из инспектируемого шкафчика; получается, что ему как будто услужливо открывают дверцу. Улавливающий это Гарри только и может, что воинственно пошевелить усами, даже когда он самодовольно щурится. – Ищи-ищи.       – Я останусь без ужина, да?       – Кто знает... есть ещё комната.       К ней он тоже сопровождает Гарри, собираясь вот тут и ввернуть воспитательный момент, и тот притормаживает у закрытой двери, словно чувствует загодя.       – А это... ты не считаешь вторжением в личное пространство?       – А ты не считаешь свои принюхивания вторжением в личное пространство? – парирует Ким. – Заходи.       Когда Гарри, просачивающийся в спальню, занюхивает воздух как чёртова гончая, Ким вспоминает, что утром так и не возвращается сюда открыть окно. Ему некогда после особо красочного сна, ещё и съедающего у него полчаса спокойных сборов.       – Ты что, разбил тут флакон? – предполагает Гарри – с придыханием из-за интенсивного забора воздуха. В голосе скользит ранее не слышимое Кимом напряжение.       «Прелестно», – думает последний, и сам не зная, сколько сарказма в этой мысли. То, что Гарри регистрирует конкретный специфический исходящий от него запах и тащится так, что вымогает у него хоть крошечку информации три недели кряду... питает в нём некоторую надежду. С другой стороны – тот всё ещё возмутительно невинен по части этого же вопроса.       – Я ничего не разбивал.       – Разлил?       – Нет. Ищи.       Тот с разочарованным стоном прикрывает глаза, параллельно продолжая принюхиваться, и перемещается в центр комнаты, беззастенчиво водя головой, словно в поиске чего-то похожего на шлейф. Затем ступает ближе к кровати и тут уже открывает глаза, чтобы изучить тумбочку, на которой ничего нет помимо будильника и сменных наручных часов. Бесшумно подступающий сзади Ким чуточку разворачивает Гарри за плечо и с силой нажимает, усаживая на кровать.       – Ну что, нашёл? – пока что нейтрально интересуется он, немного наклоняясь; ошеломлённый Гарри качает головой, подтверждая очевидное, и с неудобством ёжится, поглядывая на дверь. – Некомфортно?       Нерешительный, заторможенный кивок. Кима посещает ощущение, что тот реагирует точно так же, как на тему о гомофобии – неохотно.       – Хорошо. А теперь послушай меня внимательно, – он для наглядности смыкает пальцы на галстуке Гарри и несильно тянет, вынуждая немного податься вперёд (сам Гарри обычно так делает для лучшего восприятия), а затем упирается костяшкой большого пальца тому в подбородок, приподнимая голову. – Я надеюсь, ты уяснил себе, что никаких духов у меня нет.       Он собирается ещё договорить, что кое-кому следует прекратить допытываться и настырно лезть в его собственное личное пространство, но придерживает язык: Гарри вместо фокуса на него плотно смыкает глаза и съёживается ещё немного; приподнимающиеся плечи уходят вперёд в попытке прикрыться одними ими. На груди, уплощающейся от этого жеста, мелко подёргивается рубашка, как будто под ней впадает ещё сильнее крохотными рывками: Гарри мелко часто выдыхает, словно пытается что-то из себя вытолкать.       «Страх», – мелькает у него короткая мыслишка, и он разжимает пальцы. Гарри, однако, глаз не открывает, продолжая нехорошо дышать и держаться за смятый в пальцах край одеяла. Похоже, воспитательный момент отменяется...       – Гарри, – уже мягче зовёт он. Реакции ноль. У того как будто мелкая паническая атака. – Гарри, посмотри на меня.       Никаких изменений. Ким на пробу щёлкает пальцами, и тот только жмурится, но не отвечает. Вероятность того, что Гарри не придуривается, дабы не слушать выговор, растёт всё больше.       – Дыши спокойнее. Медленнее, – инструктирует того Ким. И, видя, что инструкция не исполняется, решает выбивать клин клином и мягко касается лица Гарри. Голова последнего немного клонится вбок, щекой к его ладони, однако глаз тот не раскрывает. – Спокойнее. Я не злюсь, у нас всё в порядке. Я полагаю, я выбрал не лучший способ пресечь, но слова тебя не особенно достигают.       На него наконец смотрят, обвиняюще и жалобно, и он сдаётся ещё немного:       – Прости.       Гарри отводит взгляд, ничего не говоря, и Киму думается, что не мешает им обоим покинуть спальню. Теперь, наверное, у того появится не самая приятная ассоциация с тем самым запахом... может быть, и к лучшему. Может быть, им обоим лучше просто успокоиться.       – Там чайник, наверное, уже согрелся. Пойдём, попьём чаю с бутербродами, – намечает он выход из ситуации. Гарри не отвечает, и он отступает первым, предоставляя пространство для выбора дальнейшей линии поведения.       Чайник, конечно, приходится ещё ожидать, поэтому он пока что неспешно раскладывается с бутербродами, не зная ещё, сколько стряпать и стряпать ли вообще: вдруг ему сейчас выскажут что-нибудь, от чего кусок в горло не полезет...       Гарри появляется на кухне не сразу, мнётся на пороге, и у него немного портится настроение. Он старается не выдать.       – Если не хочешь никаких чаепитий, а хочешь просто уйти – замок отпирается против часовой стрелки. Буду признателен, если позвонишь из дому и скажешь, что благополучно добрался, – очерчивает он путь для отступления, если Гарри таковой теперь желает. Просить остаться он не умеет. Так что решение теперь...       Он косится на Гарри. Тот всё ещё мнётся, непривычно ломано для себя переплетая подвижные пальцы, сейчас вовсе забывающие покой, но делает шажок вглубь кухни, ближе к нему, и осторожно опирается боком на кухонную тумбу. Ким принимает это за положительный знак.       – Будешь с колбасой или с сыром?       – Любой, – наконец прорезается у Гарри голос. Ким успокаивает об нарезку собственные руки, вдруг тоже делающиеся нервными; следом он разбирает слабый сигнал из внутренностей, свидетельствующий о том, что у Гарри есть к нему разговор.       – Говори сразу.       Гарри молчит, осторожничая. Затем, видимо, подбирает слова.       – Значит... духов нет.       – Именно.       – Пахнет просто от тебя, – следует ещё одно верное предположение. Ким угукает. – Раньше так не пахло.       – Тебе виднее.       – Так... ты... сменил диету или... – Гарри, всё мнущий пальцы, громко щёлкает одним из суставов. – ...чем-то болен?       Ким моргает, в первое мгновение обеспокоенный мыслью о том, что может пока что ещё и не подозревать о каких-то переменах внутри. Но он и не чувствует никаких неудобств, свойственных меняющим запах тела заболеваниям...       – Насколько мне известно, нет; чувствую себя вполне обычно, – отвечает он, следом задающийся вопросом о наличии у Гарри ещё вариантов.       Тот выдыхает с облегчением.       – Так... значит, это со мной что-то не так.       – Гарри, с нами обоими всё в порядке.       – Откуда тебе знать? – следует очень типичный для Гарри вопрос. В самом деле, откуда ему знать, всё ли с Гарри порядке...       – Скажем... у меня есть небеспочвенные подозрения. Выбирай себе чай. И брось мне ложку сахара; с собой определяйся сам.       Тот неловко подкрадывается к кружкам, чтобы исполнить запрошенное, и на какое-то время повисает тишина, заполняемая шипением согревающегося чайника.       – У тебя... – столь же неловко начинает Ким, не выдерживающий натяжения обычно тёплой атмосферы. – ...какие-то проблемы с галстуками?       Сначала Гарри молчит, выбирая ответ. Ему иногда ужасно хочется сказать, что правильного нет, особенно по таким вопросам, но он терпит.       – У меня проблемы в целом со мной.       – Гарри, я не хотел тебя обидеть, просто...       – Я просто достал. Я понял. Сколько бутербродов моих?       – Сколько хочешь...       На мгновение Киму кажется, что тот сейчас сугубо из обиды подхватит один бутерброд и пойдёт обуваться – и уйдёт, – но Гарри, склонный заедать стресс, когда доступно хоть что-то съестное, сразу откусывает и тут же, стоя, жуёт, мрачно утыкая взгляд в столешницу тумбы.       – Я не хотел тебя напугать, – выдавливает Ким из себя ещё извинение. Он действительно в несколько другом ключе выкидывает коленце – просто чтобы дать Гарри прочувствовать сразу и нарушение личного пространства, и напряжение сексуального характера, не покидающее его самого. Может, ещё выяснить что-нибудь.       – Ага. Не пугать, только припугнуть.       – ...может быть, немного, – вынужденно соглашается Ким. – Но незлобиво.       Ему отправляют взгляд искоса, сомнение в котором едва ли не выплёскивается в физический мир.       – Выключай чайник, – говорит Ким, разбавляя накаляющееся молчание. – И наливай.       Гарри молча повинуется.       Несмотря на утихающий чайник, атмосфера не сбавляет натяжения.       – Не садишься? – прозрачно намекает Ким перемещаться за стол.       – Всё равно ещё горячее.       Тишина. Ким откладывает нож и берётся за столешницу, испытывая нужду в некоторой поддержке. Ещё он ощущает необходимость разговора, но не знает, с какой стороны к оному подойти.       – Гарри... послушай, мне кажется, тебе нужно немного пораздумать над тем, что тебе нравится запах от другого мужчины. Не парфюмерных средств, а... непосредственно человека.       На него косятся, пока выбирают ответ.       – Мне кажется, это моё личное дело.       Такие ответы Киму обычно нравятся – способность вежливо отстоять свои границы он одобряет, – но на этот раз речь ещё и о нём.       – А что так враждебно, Гарри? Приставать ты ко мне пристаёшь, а обсудить не хочешь.       – Не хочу.       Опять эта несловоохотливость...       – А я хочу.       – Больше не повторится, – буркает Гарри, щупая кружку с чаем на предмет температуры.       – А может быть, я хочу, чтобы повторилось, – Ким приподнимает брови, отзеркаливая настырность, прежде направленную в его адрес: у него немного играет азарт. Это плохо, это искажает взгляд и интонацию на выходе, но он здесь ничего не может поделать помимо смягчения. Такой уж он человек.       – Ты что, издеваешься? Ты только что... – возмущенно разворачивающийся к нему Гарри тычет большим пальцем в сторону спальни, и Ким выставляет перед тем указательный:       – Только с глазу на глаз. И в более укромных местах.       Гарри опять закрывается уже знакомым образом.       – Понятно. Издеваешься.       – С чего ты взял?       Тот не отвечает, мрачнея. Ким срезает ещё пластик колбасы, чтобы дособрать остающийся неполным бутерброд, и двигается к раковине вымыть руки и немного подумать: между ними есть пространство для соответствующего разговора, потому что Гарри не реагирует на тему «иногда мальчики любят мальчиков, а девочки – девочек» с чётким отторжением – но всё же реагирует странно. Может быть, терпит проскальзывающие фразы; может быть, нужно просветить. Ким не понимает (он не настолько чуткий, как сам Гарри), но очень хочет выяснить, чтобы хотя бы знать, питать ли какие-либо надежды, или сразу лучше задавить их на корню и ввести парочку новых правил касательно дистанции общения.       – Я чувствую, нам нужно вернуться к теме взаимоотношений между полами, – всё-таки открывает этот разговор Ким, решающийся где-то на моменте вытирания рук. Гарри, тянущийся за ещё одним бутербродом, опускает собственную.       – Деревянными?       – Биологическими, – Ким ступает обратно, ближе к собеседнику.       – Я не хочу к этому возвращаться, – отрезает Гарри. Очень уважительно, и в обычном порядке он такое уважит и закроет рот, но... Да и, опять же, кое-кому не мешает прочувствовать на себе собственную настойчивость.       – Почему нет?       Гарри вдруг коротко вспыхивает:       – Опять будешь потешаться?       – Что? – выдаёт Ким, совершенно не ожидающий ничего подобного. – Я?       – Да, ты! Думаешь, я забыл, как ты тогда чуть ли животик не надорвал?       – Да когда? Я не понимаю, о чём...       – О том, как ты чуть ли не хихикал, когда я сказал, что тот мальчик приятно пахнет, – обвиняют его. У него чуть ли не вскипает мозг от попытки вспомнить что-нибудь хоть близко похожее.       – А?.. Какой мальчик, Гарри?       – Который возле «Танцев» жил. В Мартинезе. Курил который на балконе... – Гарри сдувается, утрачивая запал возмущаться. – Не помнишь уже даже.       – А, погоди, тот мальчик?.. Ну ты и злопамятный. Послушай, во-первых, он...       – Я не хочу ничего слушать, – прерывают его. – Мне хватило в тот раз твоего еле сдерживаемого смеха. И я не хочу эту тему обсуждать и тем более развивать. Если ты принял за какие-то поползновения с моей стороны – больше не повторится, я уже сказал.       – Какого чёрта? – не выдерживает Ким. – Ты что, намекаешь на то, что я осуждаю чью-то сексуальность? Бога ради, Гарри, я люблю мужчин!       Теперь приходит очередь того вопрошать «что?» ровно такой же интонацией.       – Ну нет, – с сомнением прибавляют к возгласу. – Не-а. Давай-ка без розыгрышей; далековато заходишь.       Из Кима, в равной степени удивлённого и возмущённого, вырывается фырканье.       – Ладно, давай коротким путём, – постановляет он. И, ставя на кон очень и очень многое, ступает вплотную, цепко хватает Гарри за лицо и целует.       Когда грудь напротив его собственной вздымается с угрожающим сопением, он сразу отпускает – и отступает, готовый встречать реакцию. Гарри, однако, задерживает набранный воздух всё там же.       – Что?.. – наконец выдыхает тот почти без вопросительной интонации. Ким красноречиво ведёт ладонью: это самое, мол. – Что?..       Теперь он хмурится, начиная побаиваться того, что вводит Гарри в цикл.       – Что?..       – Скажи что-нибудь другое.       Тишина.       – Что?..       – Боже, пожалуйста... – утомлённо изрекает Ким, и близко не предвидящий такого исхода. – Каким клином тебя выбивать из этого?       Ошалело моргающий Гарри касается губ костяшкой указательного пальца, но признаков присутствия во внешнем мире всё ещё не подаёт.       – Подумай об этом за перекусом, ладно? – советует вздыхающий Ким, касаясь плеча того. Пальцы тянет задержаться, и он так и делает, открыто встречая поднимающийся взгляд Гарри. Оставляет ещё одно подтверждение. – А то чай остынет.       Тот безропотно усаживается за стол, хоть туда приходится ещё направить мануально, и зажёвывает подсунутый бутерброд. Потом очень задумчиво вливает в себя чай, изредка поглядывая ему в глаза.       – Нужно подумать? – нейтрально интересуется Ким, когда чай заканчивается, а Гарри обхватывает ладонями лежащие на столе локти, заполняя взглядом кружку вместо чая. – Ещё кружечку чего-нибудь?       Тот медленно качает головой.       – В мысленные процессы посвятишь?       Гарри коротко поднимает на него глаза. Видимо, нет.       – Как мне теперь всё сегодняшнее толковать? – всё-таки приоткрывают для него эту завесу. Только с той стороны, где ответов у него негусто. Видимо, дабы отвадить от включения менторского тона.       – Хм... я совру, если скажу, что я всё это без умысла, но его было не слишком много на самом деле, – кое-как складывает он ответ. И тут же исправляется: – Кроме поцелуя. Тут с умыслом.       Гарри снова уходит глубже в мысли, судя по повторному касанию к губам. Ким не торопит, неспешно попивая чай.       – Мне понравилось, – выбрасывается наружу ещё кусочек соображений. Киму почему-то видится в воображении море, из которого скупо выбрасывается на берег мелкая рыбинка – да и её смывает отливом обратно. Интересно, одинока ли эта, или там есть родственный косяк...       – Хочешь ещё? – пытается он выманить её сородичей, если таковые там имеются.       На него опять поднимают взгляд. На этот раз длительно. Очень.       – Смеёшься?       – Нет. Я с таким не шучу. В начале отношений, во всяком случае.       – В начале, – эхом повторяет Гарри.       – Ну, мы с тобой без хихонек не обходимся, так что и это под удар нашего с тобой юмора попадёт в итоге. Но к тому моменту мы уже будем знать, на чём стоим.       – Отношений...       Ким вздыхает, понимая, что пораздумать Гарри нужно дольше.       – Тебе придётся прервать свой двадцатичасовой мысленный проект, чтобы безопасно добраться до дома, – замечает он, несколько тревожась этой самой дорогой к апартаментам. Ему отправляют ещё один взгляд в глаза, больше не отводя собственных.       – Он довольно ветвистый, – замечает Гарри в свою очередь.       – И?       – Я тебя знаю. Будь ты... э... по мужчинам, ты бы не стал так открыто заявлять.       – М-м. Если бы ты меня не обнимал дольше нужного каждый раз, я бы, может, и не стал, – намекает Ким на кое-чьи поведенческие отклонения. – И если бы не лез принюхиваться. Да и... мы с тобой доверяем друг другу, нет?       – Ага...       – Ещё вопросы?       Гарри задумчиво шевелит усами. Затем...       – Это всё значит, что можно будет дольше тебя обнимать?       Ким протяжно выдыхает, подозревая, что весьма похож сейчас на натужно пыхтящего Викмара. Кажется, последнему нужно немного больше сочувствия...       – Я не думал, что мне придётся подписываться на то, чтобы тебя всему учить... – бормочет он, потирая виски. – Можно, Гарри. Конечно, можно.       – А таких вот приколов с галстуком больше не будет? – с надеждой вопрошает тот.       – Нет, если не хочешь. Но ты не зарекайся, – советует Ким, не удерживающий шкодливую ухмылку. – Вдруг сам ещё попросишь.       Гарри незамедлительно надувается, снова утыкаясь взглядом в кружку.       – Только что пообещал, что шутить не будет... – бухтит тот.       – Не сдержался. Но неплохо было бы, чтобы ты рассказал, что не так. Я хотел бы понимать, что можно затрагивать, а что нет.       Гарри ворчит «как-нибудь потом», и он флегматично вздыхает. Потом тот собирается уходить, бормоча, что нужно всё это переварить, и он не препятствует, только провожает до входной двери.       – Ты что это так... близко? – нервновато вопрошает обувающийся Гарри.       – Мне тоже нравится обниматься.       У того немного светлеет лицо. Обнимать, однако, приходится самому; к счастью, вокруг него сразу смыкаются ответные объятия. И не размыкаются значительно дольше пяти секунд.       – Выходит, я всё-таки должен тебе ужин, – хмыкает Ким. Гарри капельку отстраняется, сугубо чтобы взглянуть ему в глаза. – Ну, ты ведь нашёл в каком-то смысле.       – Я нашёл, что у тебя в каком-то смысле ужасные припугивания, – бухтит тот угрюмо. Ким, слегка взволнованный нахождением Гарри вплотную, прописывает последнему чмок в щёку в качестве извинения. Гарри, видимо, принимающий это за подзуживание, наклоняет к нему голову, и он не отстраняется.       Первое касание губ немного неловкое: Гарри буквально просто касается, немного ими вжимаясь; только это уже слабо гонит по нему мурашки. Он отвечает, заставляя себя придержать коней и следовать тому же темпу, но его всё равно немного придерживают, накрывая ладонями углы челюсти, и мурашки, ранее всё бегающие от рёбер к крестцу, теперь пробегают вверх по шее. Под их наплывом Ким расслабляет губы, позволяя ненадолго перехватить инициативу полностью, и от более уверенного движения губ Гарри, компенсирующего его бездействие за него, мурашки накапливаются в основании черепа, окуная его в краткосрочное блаженство. Гарри-то хорошо целуется...       – Иди, пока я не сотворил ещё чего-нибудь, – мурлычет он низко, когда заставляет себя оторваться. – Позвонишь мне из дома.       Им ещё очень многое следует обсудить в дальнейшем, но пока что он доволен и тем, что сегодня всё не идёт коту под хвост.       – А как мы потом...       – Иди, пока я не зажал тебя прямо в углу, – обещает Ким уже без тени шутки, и Гарри сразу же и след простывает; он, прислонившийся к двери с внутренней стороны, ещё с полминуты нервно и устало посмеивается, понятия не имея, как теперь сдерживать любого рода шуточки на то время, пока Гарри будет привыкать: он-то уже привычен в компании того отпускать себя в этом плане...       Впрочем, от него не убудет проявить ещё немного терпения. Они взрослые люди, в конце концов, найдут общий язык и подход друг к другу.