Без права на любовь

❗от лица Селесты❗ Мне снова приснился тот день. Сначала был свет. Яркий, золотой, пробивающийся сквозь щели в ставнях — такой, каким он бывает только в начале осени, когда солнце ещё теплое, а воздух уже пахнет дымом и сухими травами. Я шла по пыльной улице Шиганшины, и вокруг кипела обычная жизнь. Соседка развешивала бельё, торговец раскладывал овощи на прилавке, дети гонялись друг за другом с деревянными палками. Где-то вдалеке стучал молот в кузне — папа работал. Из окон тянуло свежим хлебом — мама пекла. А потом земля дрогнула. Сначала тихо, почти незаметно — так, что можно было принять за порыв ветра. Но потом дрожь усилилась, и небо над стеной Мария вдруг потемнело. Я подняла голову, и мое сердце остановилось. Там, над самой стеной, возвышался Он. Колоссальный титан. Его тело, лишённое кожи, было сплошным переплетением багровых мышц, бугрящихся и двигающихся под струями пара. Он был таким огромным, что заслонял солнце, и его тень накрыла целые кварталы. Я стояла, задрав голову, и не могла пошевелиться — страх сковал меня, пригвоздил к месту. В его глазах, пустых и бессмысленных, не было ни злобы, ни ярости. Только пустота. И эта пустота была страшнее всего. А потом стена треснула. Огромные каменные глыбы — каждая размером с дом — полетели вниз, круша всё на своём пути. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Пыль поднялась столбом, застилая небо, и в этой пыли, в этом аду, появились они. Титаны. Они шли медленно, раскачиваясь, как пьяные великаны. Трёхметровые, четырёхметровые, пятиметровые — с раздутыми животами, тонкими конечностями и жуткими, почти человеческими лицами, искажёнными безумными улыбками. Их пустые глаза смотрели вниз, на людей, которые бежали в панике, и в этих глазах не было ни голода, ни злобы. Только пустота. Та же самая, что у Колоссального. Я бежала. Бежала так, как никогда в жизни не бегала. Мои ноги стучали по булыжникам, лёгкие горели, в боку кололо, но я не могла остановиться. Вокруг кричали люди — соседи, знакомые, друзья. Кто-то падал, и по нему тут же пробегали десятки ног. Кто-то звал на помощь, но помощь не приходила. Я видела, как титан — огромный, с выпученными глазами и безгубой ухмылкой — наклонился и схватил женщину. Ту самую, что ещё утром развешивала бельё. Она даже не успела закричать — только взмахнула руками, и её тело исчезло в пасти. Кровь брызнула на мостовую, и я зажмурилась. Дом. Мне нужно было домой. К маме. К папе. Я бежала по улицам, которые знала наизусть, но сейчас они казались чужими, искажёнными, как в страшном сне. Повсюду валялись обломки, разбитые корзины, брошенные вещи. Где-то горел пожар, и дым застилал глаза. Я мчалась, перепрыгивая через камни, пока наконец не выбежала к нашему дому — вернее, к тому, что от него осталось. Крыша провалилась. Стены покосились. От лавки старьёвщика, над которой мы жили, не осталось ничего — только груда обломков и деревянных балок. Я замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мама! — закричала я, бросаясь к развалинам. — Папа! Тишина. Только треск пламени где-то вдалеке и далёкие, леденящие душу крики. Я рылась в обломках, обдирая ладони в кровь, звала их снова и снова. А потом увидела мамин передник — порванный, в крови. И папин молот, валяющийся на земле. И тогда я закричала. Я проснулась от собственного крика. Резко села на койке, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что заглушало все звуки вокруг. Ладони были мокрыми, по щекам текли слёзы. В казарме было тихо и темно. Все спали. Никто не проснулся — или, может, уже привыкли к моим крикам по ночам. Я опустила голову и закрыла лицо руками. Этот сон всегда был одинаковым. Всегда начинался со света, а заканчивался кровью. И сколько бы лет ни прошло, он не становился легче. Не становился дальше. Он был со мной — всегда. Как напоминание. Как клеймо. Как причина, по которой я всё ещё здесь. ****************************************** Ночь выдалась холодной и ясной. Луна висела высоко над стеной Роза, заливая плац серебристым, почти призрачным светом, а звёзды рассыпались по небу, как горсть соли. Ветра почти не было, и в этой неестественной тишине каждый звук — скрип ставней где-то вдалеке, далёкий лай собаки за стеной, шорох моих собственных шагов по вытоптанной земле — казался оглушительно громким. Я вышла на улицу, даже не накинув куртки. В одной тонкой серой кофте, которая совсем не грела. Ткань облегала плечи, и ночной холод сразу же пробрался сквозь неё, заставляя кожу покрыться мурашками. Но мне было всё равно. После кошмара, который снова вырвал меня из сна, в казарме стало душно, тесно, невыносимо. Стены давили. Мне нужно было проветриться, глотнуть свежего воздуха, хоть немного пространства, чтобы не задохнуться. Эрвина не было. Эта мысль ударила меня, как только я переступила порог. Раньше, когда мне становилось так плохо, я всегда могла пойти к нему. Постучать в дверь его кабинета, сесть на край его стола и просто говорить — или молчать. Но сейчас его не было. Он уехал. И я осталась одна. Сон снова вернулся. Почти каждую ночь он терзал меня — один и тот же, бесконечный. Шиганшина. Солнце. Крики. Кровь. Лицо Мины, застывшее в вечном покое. . Всё, что я любила, всё, что у меня было, — исчезло в один день. И сколько бы лет ни прошло, эта рана не заживала. Она только прикрывалась сверху — учёбой, тренировками, друзьями, — но внутри всё так же кровоточила. Я сжала кулаки и со всей силы пнула камень, попавшийся под ноги. Он отлетел в сторону и с глухим стуком ударился о стену. Да, меня удочерили. Эвергрины дали мне всё: дом, одежду, образование, статус. Но то, что было убито в моём сердце в тот страшный день, — этого не вернуть. Не деньгами. Иногда, в самые тёмные ночи, я думала: может, было бы лучше, если бы Леви не спас меня тогда? Если бы он оставил меня там, с семьёй? Может, на душе было бы легче. Я опустилась на какую-то лавку — старую, деревянную, вросшую в землю у самого края плаца, — и просто уставилась вперёд. — Какая же я дура, — прошептала я. — Думала, со временем станет легче. А стало лишь хуже. Намного хуже. Каждая ночь — это пытка. — Снова нарушаешь правила, Эвергрин? Я вздрогнула и подняла голову. Я вздрогнула и подняла голову. Из темноты, со стороны штаба, ко мне шёл капитан Леви. Сначала — лишь силуэт: невысокая, но излучающая опасность фигура в тёмной форме, которая в лунном свете казалась почти чёрной. Он двигался бесшумно, как всегда, и эта бесшумность пугала больше, чем если бы он топал сапогами. Когда он вышел из тени в полосу серебристого света, я наконец увидела его лицо. Бледное, даже бледнее обычного. Острые скулы, казалось, стали ещё резче. Чёрные волосы, разделённые пробором, падали на лоб. Серые глаза смотрели на меня с привычной холодностью, но в них было что-то ещё. Что-то, чего я никогда раньше не замечала. Усталость. Глубокая, спрятанная, но всё равно заметная. Он тоже не спал. Это читалось по расстёгнутым верхним пуговицам его форменной рубашки, по тому, как он двигался — чуть медленнее обычного. Я смотрела на него и не понимала. Почему он здесь? Он ненавидит меня — я знала это. Знала по тому, как он на меня смотрит, как цедит слова, как заставляет бегать круги, как выворачивает руку на тренировках. Я была для него обузой, проблемой, головной болью. Он сам это говорил. И сейчас, в эту глухую ночную пору, он должен был бы просто пройти мимо. Или наказать меня, пользуясь случаем. Но он не прошёл мимо. И не наказал. — Капитан? — мой голос прозвучал хрипло. — Значит, вы тоже нарушаете правила, да? — Возможно, — он помолчал. — Но думаю, что я всё-таки имею право выходить на улицу в любое время. В отличие от обычных учеников. Я невесело усмехнулась: — Ну, значит, я опять наказана? Вы же так любите это делать, верно? Особенно наказывать и издеваться надо мной. Вам приносит это удовольствие. От страдания других людей. Я посмотрела ему прямо в глаза, ожидая привычной холодной усмешки, резкого ответа, очередного «двадцать кругов». Но он не усмехнулся. Его глаза, в которых я привыкла видеть только холод, вдруг потемнели — не от гнева, а от чего-то другого. Он подошёл. Медленно, бесшумно. И сел рядом. Между нами повисло напряжение — густое, почти осязаемое, как воздух перед грозой. Я чувствовала его каждой клеточкой. Исходящий от него холод — или, может быть, это был не холод, а что-то другое? Запах мыла и металла. Тихий, ровный звук его дыхания. Он сидел на расстоянии вытянутой руки, но мне казалось, что между нами — пропасть. Или, наоборот, что он слишком близко. — С чего ты взяла, что я получаю от этого удовольствие? — спросил он, глядя куда-то вперёд. — Мне так кажется, — я усмехнулась и тоже уставилась в темноту. — Вы с особым наслаждением каждый раз наказываете меня. — Поверь мне, Эвергрин, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, без привычной язвительности, — последнее, о чём я думаю и чем наслаждаюсь, — это твои страдания. Мне это не приносит радости. Лишь чувство сожаления. Сожаления, что тебя засунули в мой отряд. Я повернула голову и посмотрела на него. Он сидел, чуть опустив плечи, и в лунном свете его лицо казалось усталым. Не злым. Не холодным. Просто... вымотанным. Как будто он тоже не спал эту ночь. Как будто его тоже что-то терзало. — Почему? — тихо спросила я. — Потому что ты — проблема. Ты не слушаешься, споришь, ничего не умеешь. Ты — головная боль. И я не знаю, что с тобой делать. Я промолчала. Луна освещала его лицо, и в этом свете он казался не капитаном Разведкорпуса, не легендой, не лучшим воином человечества, а просто человеком. Который не знает, что делать. — Я не специально, — пробормотала я. — Знаю. Он произнёс это коротко, почти беззвучно, и замолчал. Я тоже молчала. Мы сидели на старой деревянной лавке посреди пустого плаца, залитого серебристым лунным светом, и между нами висело напряжение — густое, вязкое, как воздух перед грозой. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой: исходящий от него холод — или, может быть, это был не холод, а что-то другое, — запах мыла и металла, тихое, ровное дыхание. Он был так близко, что я могла бы коснуться его плеча, просто протянув руку. И от этого становилось неловко. Невыносимо неловко. Я не понимала, почему он здесь. Почему сидит рядом со мной посреди ночи, вместо того чтобы пройти мимо или наказать меня за нарушение правил. — Так почему ты не спишь, Эвергрин? — его голос разрезал тишину, и я вздрогнула. — Или без Эрвина плоховато? Я почувствовала сарказм. Конечно. Леви был бы не Леви, если бы не попытался сказать колкость или как-то оскорбить меня. — Ну, тебе придётся ждать его, бедная, — продолжил он, и в его голосе прозвучала та самая ленивая, презрительная усмешка, которую я так ненавидела. — Ещё целую неделю. А может, и две. Как же ты без него? Он тебя так хорошо прикрывает. Жаль, что сейчас его здесь нет. — Тебе... то есть вам, — я поправилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — это разве интересно? Или снова хотите найти повод для унижений? Я поднялась с лавки резко, слишком резко, и теперь стояла перед ним, глядя сверху вниз. Лунный свет падал на моё лицо, и я знала, что он видит мои сжатые кулаки, мою дрожащую челюсть, мой горящий взгляд. — Думаю, уже достаточно, — произнесла я громче, чем собиралась. — Вы уже достаточно сегодня надо мной поиздевались. Хватит. Я резко встала с лавки, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как сердце колотится где-то у горла, как воздух вокруг стал тяжёлым и вязким. Хватит. С меня действительно хватит. Хватит этих бесконечных насмешек, этих колких фраз, этих двадцати двух кругов, этого ледяного презрения в его глазах. Я не собиралась больше сидеть здесь, на этой чёртовой лавке, и слушать, как он снова и снова напоминает мне о том, какая я никчёмная. Я уже развернулась, чтобы уйти, уже сделала шаг в сторону казармы, как вдруг услышала его голос за спиной. Он не встал. Даже не шевельнулся. — Сядь. Грубый. Властный. Злой. Совсем не такой, каким он говорил минуту назад. Это был голос капитана Леви Аккермана — тот самый, которым он отдавал приказы на плацу, тот самый, который заставлял кадетов бегать до изнеможения, тот самый, который разносил в пух и прах любого, кто осмеливался ему перечить. Я замерла на месте. Ноги словно приросли к земле. Сердце, только что колотившееся от злости, теперь пропустило удар и забилось быстрее — от страха. От того самого липкого, противного страха, который я так долго пыталась в себе задавить. — Перестань истерить, Эвергрин, — процедил он, не двигаясь с места. — Сядь обратно. Быстро. Я не оборачивалась. Моя спина была напряжена до боли, пальцы сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони. Внутри всё кипело — обида, злость, унижение, — но я не могла заставить себя сделать шаг. Его голос приковал меня к месту, как цепью. Луна освещала пустой плац, и в этом призрачном свете моя тень лежала на земле — одинокая, дрожащая. — Я сказал: сядь, — повторил он, и теперь в его голосе прозвучала сталь. — Ты что, оглохла? Или мне повторить громче? Я сжала губы так сильно, что почувствовала привкус крови. Медленно, очень медленно, словно преодолевая сопротивление всего тела, я развернулась. Он сидел всё на той же лавке — прямой, напряжённый, как сжатая пружина. Даже не поднялся. Его руки были скрещены на груди, но пальцы, лежавшие на локтях, чуть подрагивали — единственный признак того, что он не был так спокоен, как хотел казаться. Лунный свет падал на его лицо, высвечивая острые скулы, жёсткую линию челюсти, тонкие губы, сжатые в непроницаемую линию. Но страшнее всего были глаза. Серые, холодные, они смотрели на меня с такой властной, непреклонной силой, что у меня перехватило дыхание. В них не было ни тени той усталости, которую я видела несколько минут назад. Только сталь. Только приказ. Только капитан, который не привык, чтобы ему перечили. Я ничего не сказала. Просто подошла обратно и села. Не потому, что хотела. Не потому, что сдалась. А потому, что он был капитаном. И потому, что я знала: если я сейчас уйду, завтра он заставит меня заплатить за это. Мои ноги дрожали, ладони вспотели, а сердце всё ещё колотилось, но я села. На то же место. На расстоянии вытянутой руки от него. — Так-то лучше, — произнёс он уже тише, но всё с той же жёсткой, непреклонной интонацией. Его глаза всё ещё смотрели на меня в упор, и я чувствовала, как этот взгляд прожигает меня насквозь. — А теперь рассказывай. Что ты здесь делаешь посреди ночи? И без истерик. — На самом деле всё нормально, — мой голос прозвучал глухо и неестественно. — Я думаю, мне лучше пойти спать. Слишком устала. Извините, что потревожила вас и что задержала. Я снова поднялась с лавки, уже во второй раз за эту ночь, и уже собиралась сделать шаг, как вдруг его голос ударил меня, словно хлыст. — Эвергрин! Я замерла. Ноги словно приросли к земле. Его голос был жёстким, властным — приказ, которому невозможно не подчиниться. Я стояла спиной к нему и чувствовала, как сердце колотится где-то у горла. Я не обернулась. Но и не сделала ни шагу. Просто замерла, чувствуя его взгляд на своей спине. — Это словно происходит опять и опять, — прошептала я, и голос сорвался. — Каждую ночь. Я вижу их лица. Слышу крики. Чувствую этот запах — дым, кровь, страх. И я ничего не могу сделать. Совсем ничего. Я просыпаюсь в холодном поту и не могу понять, где я. Жива ли я вообще. Или это всё ещё тот день, и я так и не выбралась. Я замолчала, прижимая ладонь к губам, чтобы сдержать рвущийся наружу всхлип. Я не собиралась говорить этого. Не ему. Но слова лились сами, как будто плотину прорвало. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Перед глазами снова и снова прокручивались картины: мамин передник в крови, папин молот на обломках, лицо Мины — бледное, застывшее, — и крики. Бесконечные крики, которые я не могла заглушить, сколько бы ни пыталась. — Я даже не знаю, что делать с этим. Оно не проходит. Сколько бы времени ни прошло — не проходит. Я думала, станет легче. Но легче не становится. Только хуже. Я наконец обернулась и посмотрела на него. Он сидел всё на той же лавке — прямой, напряжённый, но в его серых глазах больше не было холода. Лунный свет падал на его лицо, высвечивая острые скулы, жёсткую линию челюсти, тонкие губы, сжатые в непроницаемую линию. Но глаза... они были другими. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видела. Не жалость — он никогда не жалел. Не презрение — он никогда не опускался до этого. А понимание. Тихое, глубокое, настоящее. Понимание человека, который сам прошёл через ад и выбрался оттуда, но так и не смог забыть. Я вдруг поняла. Он тоже был там. В Шиганшине. Он видел тот день. Он вытащил меня из того ада, тащил за руку сквозь горящий город, не давая упасть. И, возможно, он тоже просыпался по ночам от тех же кошмаров. Возможно, он тоже слышал крики. Возможно, он тоже не мог забыть. Леви опустил глаза. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. На виске забилась жилка. Желваки заходили на скулах. Он молчал, но в этом молчании было больше, чем в любых словах. Ему самому не раз снился тот кошмар. Кошмар, в котором он действительно за кого-то переживал. Хоть и старался не показывать этого. Хоть и делал вид, что ему плевать. — Я знаю, — произнёс он наконец. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Он всё ещё смотрел в сторону, на луну, и его профиль в серебристом свете был острым, как лезвие. — Знаю, каково это. Когда закрываешь глаза — и снова там. Он замолчал на мгновение, и я видела, как его челюсть сжалась. — Но это не значит, что нужно сдаваться, — закончил он. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Его слова, его голос — в них не было утешения, не было лживой надежды, которую я так часто слышала от других. Была только правда. Грубая, неудобная, но правда. — Как вы справляетесь с этим? — тихо спросила я, не глядя на него. — С этими снами, с тем, что снова и снова возвращается? Как вы продолжаете жить, зная, что каждую ночь это может прийти? Он не повернулся ко мне. Его взгляд был устремлён куда-то в темноту поля, и лунный свет падал на его лицо, высвечивая острые скулы и жёсткую линию челюсти. Я видела, как на его виске бьётся жилка. Молчание длилось долго — слишком долго, — и я уже решила, что он не ответит. — Просто живу дальше, — произнёс он наконец. Я ждала продолжения, но его не последовало. Он сказал это так просто, так обыденно, что на мгновение я растерялась. Но в этих словах была какая-то усталая, выстраданная правда. Он не пытался меня утешить, не пытался смягчить удар — он просто говорил, как есть. Я повернула голову и посмотрела на него. Он сидел, прямой и напряжённый, но в его позе не было привычной враждебности. Руки лежали на коленях, и пальцы были чуть сжаты — словно он держал что-то невидимое, что не хотел отпускать. Я заметила, как он периодически сжимает и разжимает кулак, — единственный признак того, что он не был так спокоен, как хотел казаться. — Но вы ведь тоже были там, — сказала я, и голос прозвучал тише, чем я хотела. — Вы тоже видели всё это. Вы вытащили меня из того ада. Почему? Почему вы вообще остановились тогда? Почему не прошли мимо? Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В лунном свете его серые глаза уже не казались холодными — они были похожи на старое серебро, на пепел давно прогоревшего костра. — Я уже задавал себе этот вопрос, — ответил он. — Много раз. И у меня нет ответа. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Он говорил правду — я чувствовала это. Он действительно не знал. И это незнание, эта неопределённость была такой же частью его, как и всё остальное. — Это сложно, — прошептала я, и слова вырвались сами собой. — То, что между нами. То, что было тогда. И то, что сейчас. Я не понимаю, как мне к вам относиться. — Никак, — отрезал он, но в его голосе не было холода. — Я твой командир, ты мой кадет. Ничего больше. То, что было раньше, — не имеет значения. — Вы правда в это верите? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. Он не ответил. Только отвёл взгляд, и его челюсть сжалась. Я видела, как на его скулах заходили желваки. Он не верил. Но он хотел верить. И от этого между нами всё становилось ещё сложнее. — Раньше, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, — я мог просто пройти мимо. Мне было всё равно. А теперь... — Он замолчал, так и не закончив фразу. — А теперь? — тихо спросила я. Он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. В его взгляде было что-то тёмное, глубокое — словно он на мгновение позволил мне заглянуть туда, куда не пускал никого. — А теперь у меня есть отряд, — сказал он. — И один чертовски проблемный кадет. Который не даёт мне спать по ночам. Я невольно усмехнулась. Несмотря ни на что, он оставался собой. И от этого становилось чуточку легче. ******************************************* ❗от лица автора❗ Лунный свет заливал пустой плац, и в этом призрачном серебре две фигуры — невысокая девушка и коренастый мужчина — казались высеченными из камня. Они стояли друг напротив друга, и между ними было не больше двух шагов. Два шага — и целая пропасть из семи лет. Селеста смотрела на капитана Леви, и её пальцы, опущенные вдоль тела, то сжимались в кулаки, то разжимались. Она не кричала. Не плакала. Только глаза блестели в лунном свете — влажные, но сдерживаемые из последних сил. Она столько лет ждала этого момента. Столько лет носила эти вопросы в себе. И сейчас, когда он стоял перед ней — не как тень из прошлого, а как живой человек, — она не могла больше молчать. — Я хочу спросить, — выдохнула она, и голос дрогнул, но устоял. — Почему ты ушёл тогда? В приюте. Почему ты просто развернулся и ушёл, даже ничего не сказав? — Ты хочешь знать почему? — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, без эмоций. — Почему я бросил тебя там? — Да, чёрт возьми, — она не кричала. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. Я не понимаю. Ты был рядом. Ты заступился за меня в переулке, ты тащил меня сквозь горящий город, ты не дал мне упасть, а потом — что? Что случилось, Леви? Почему ты просто ушёл, будто я ничего для тебя не значу? Она перешла на «ты». Леви заметил это — она видела, как дрогнули его ресницы, как на скулах заходили желваки. Но он ничего не сказал. Леви стоял напротив неё, прямой и напряжённый. Его руки были скрещены на груди, но пальцы, лежавшие на локтях, чуть подрагивали — единственный признак того, что он не был так спокоен, как хотел казаться. Он слушал её, и каждое её слово, казалось, проходило сквозь него, оставляя невидимые раны. — Потому что какой смысл мне было оставаться с тобой, Эвергрин? — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, жёстко, без тени сомнения. — Я не умею давать ни любовь, ни заботу. Не умею быть рядом. Это не для меня, чёрт возьми. Я не тот человек, который будет держать тебя за руку и утешать. Я — солдат. Я убиваю титанов. Это всё, что я умею. — Оставаться с тобой мне просто не было надобности, — продолжал он, и его глаза, холодные и пустые, смотрели прямо на неё. — Ты ничего не могла мне дать. Ты была пустая. Ты была ребёнком, который только мешался под ногами. Я ушёл, потому что так было правильно. Потому что я не хотел тратить на тебя время.Мне было плевать на тебя, на всё, что происходит, на твои проблемы. Мне полностью плевать. Я ушёл, потому что я хотел это сделать. Селеста не вздрогнула. Она стояла и смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была не ярость, не обида — а что-то гораздо более глубокое. Что-то, похожее на понимание. Она ждала этих слов семь лет, и теперь, услышав их, почувствовала не боль — а странную, горькую свободу. Она не отводила взгляда. Глаза её были на мокром месте, но слёзы не падали. Она держалась. Держалась из последних сил, потому что знала: если она заплачет сейчас, перед ним, — он увидит её слабость. А он этого не заслуживает. Он не заслуживает видеть, как ей больно. Леви видел это. Видел, как дрожат её губы, как сжимаются кулаки, как блестят глаза в лунном свете. Но он не останавливался. Он говорил жёстко, нарочито холодно, не делая поблажек — ни ей, ни себе. Потому что так было надо. Потому что он должен был разбить её иллюзии сейчас, пока они не разрослись во что-то большее. Потому что он не мог дать ей то, чего она, возможно, ждала. И он знал это. — Я думаю, пора прекратить наш разговор, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, устало. — Хватит, Эвергрин. Перестань лезть в прошлое. Перестань каждый раз смотреть на меня этими глазами и вспоминать то, чего больше нет. Серьёзно. Хватит. Она вздрогнула. Он назвал её полным именем. Не «Эвергрин» с холодной насмешкой, а «Эвергрин» с усталой, почти обречённой интонацией. И в этом имени было больше, чем во всех его предыдущих словах. Ночь дышала холодом. Серебряный свет луны заливал пустой плац, и от вытоптанной земли поднимался ледяной пар, смешиваясь с дыханием двух фигур, застывших друг напротив друга. Ветра почти не было, но мороз пробирался сквозь одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Селеста стояла в одной тонкой серой кофте — той самой, в которой выбежала из казармы, не подумав о холоде. Она уже давно продрогла, но не замечала этого. Внутри было горячо — от обиды, от гнева, от боли. Леви видел это. Видел, как она дрожит — то ли от холода, то ли от сдерживаемых слёз. Видел, как побелели её губы и как пальцы, сжатые в кулаки, посинели. Он смотрел на неё и молчал. А потом, резко выдохнув, словно разозлившись на самого себя за то, что собирался сделать, он разорвал тишину коротким, властным движением. Он снял свой китель. Это была форменная куртка Разведкорпуса — тёмно-коричневая, почти чёрная в лунном свете, из плотной, грубой ткани, способной удерживать тепло даже в самые холодные ночи. На спине, чуть ниже воротника, виднелась вышитая эмблема — Крылья Свободы, серебристо-серые на тёмном фоне, потёртые от долгой службы и бесчисленных тренировок. Леви снял её одним точным, скупым движением — так, как делал всё в своей жизни: без лишних жестов, без колебаний. Он остался в одной тонкой форменной рубашке, которая тут же натянулась на его плечах, подчёркивая рельеф мышц. Селеста непонимающе уставилась на него. Она замерла, всё ещё переваривая его слова — те самые, что только что разбили её надежду на что-то большее. «Ты была никем. Ты была пустая. Оставаться с тобой мне просто не было надобности». Они всё ещё звенели в ушах, отдаваясь тупой болью где-то под рёбрами. И сейчас, когда он шагнул к ней с этим своим пиджаком, она просто не могла понять, что происходит. — Что вы делаете? — прошептала она, и голос прозвучал хрипло и слабо. Он не ответил. Вместо этого подошёл ещё ближе — так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и тот самый запах, который всегда был с ним: смесь мыла, металла и чего-то ещё, едва уловимого. Он набросил китель ей на плечи. Ткань была тяжёлой и тёплой, хранившей тепло его тела. Она укутала её, как одеяло, и Селеста невольно вздрогнула — не от холода, а от контраста. От того, как странно, как дико было ощущать эту заботу после всего, что он только что сказал. — Не сиди слишком долго, — произнёс он, отступая на шаг. Его голос снова стал привычно холодным и резким, но теперь в нём слышалось что-то ещё — то ли раздражение на самого себя, то ли усталость. — Завтра рано вставать на тренировку. Не хочу, чтобы ты выглядела как сонная муха и опять тупила весь день. Она смотрела на него, всё ещё прижимая к плечам его китель. Крылья Свободы на спине куртки серебрились в лунном свете. Он, её капитан, её мучитель, человек, который только что уничтожил последнюю надежду на то, что между ними может быть что-то, кроме холода, — стоял перед ней в одной тонкой рубашке на пронизывающем ночном ветру. — Спокойной ночи, Эвергрин, — бросил он и, не оборачиваясь, зашагал прочь, в темноту. Она осталась одна на пустом плацу. Тёплый, всё ещё хранивший его запах китель лежал на плечах, защищая от холода. Она смотрела ему вслед, и её разрывали внутренние противоречия. Что это было? Зачем он сделал это? Чтобы окончательно запутать её? Чтобы она не знала, как к нему относиться: ненавидеть, бояться или... ждать чего-то ещё? Ответов не было. Только луна, только холод и только тёплая ткань на плечах — единственное доказательство того, что этот разговор действительно состоялся. И что капитан Леви Аккерман, возможно, был не так прост.