Без права на любовь

❗от лица автора❗ Конюшни встретили их запахом сена, лошадиного пота и старой кожи. Утреннее солнце только начинало пробиваться сквозь щели в деревянных стенах, и в его косых лучах плясали пылинки. Кадеты собрались в главном проходе, сжимая в руках вёдра, щётки и тряпки, и лица у всех были одинаково мрачные. — Я не понимаю, — Конни с грохотом опустил ведро на каменный пол. — Какого чёрта мы вообще здесь делаем? Мы что, служанки? — Капитан Леви сказал, что мы недостаточно собранные, — тихо ответил Армин, уже закатывая рукава. — И что наказание — это урок. — Урок? — Жан фыркнул, даже не пытаясь скрыть раздражения. — Мы драим конюшни, потому что у капитана плохое настроение. Вот и весь урок. — Может, он просто не выспался? — предположила Саша, дожёвывая что-то, явно добытое нечестным путём. — Я, когда не высыпаюсь, тоже злая. — Ты всегда голодная, — хмыкнул Конни. — Это другое. Постепенно работа распределилась сама собой. Нужно было принести свежей воды, натаскать сена из дальнего сарая, вычистить стойла. Саша, услышав про сено, тут же заявила, что ей срочно нужен помощник — «вдруг я упаду в обморок от голода», — и Конни, закатив глаза, согласился пойти с ней. Микаса, как всегда молчаливая, взяла вилы и направилась в дальний угол, а Эрен и Армин, переглянувшись, вызвались принести воду от колодца. — Мы быстро, — пообещал Армин, и они скрылись за дверью. В главном проходе остались только двое. Жан и Селеста. Тишина между ними была тяжёлой, пропитанной недосказанностью. Жан тёр щёткой деревянный настил с такой яростью, словно пытался отмыть не грязь, а собственное раздражение. Селеста молча работала рядом, чувствуя, как напряжение между ними нарастает с каждой секундой. Она знала, что он что-то хочет сказать. Знала по тому, как он периодически бросал на неё косые взгляды, как сжимал челюсти, как его движения становились всё резче. — Знаешь, — произнёс он наконец, не поднимая головы, — я вот думаю. Какого чёрта мы здесь? Почему мы должны драить эту грязь и делать всю эту херню, пока остальные спят? Она не ответила, продолжая работать. Но Жан не унимался. Он резко выпрямился и отбросил щётку в сторону. — Я считаю, что это твоя вина, — произнёс он громче, и в его голосе зазвенела сталь. — Разве нет? Селеста замерла. Медленно выпрямилась и повернулась к нему. — Моя вина? — переспросила она, и голос прозвучал ровно, но внутри уже закипал гнев. — Я здесь при чём? — Ты прекрасно знаешь, при чём. Я не знаю, какого чёрта у вас там случилось с капитаном. Но сейчас из-за тебя страдаем мы все. Весь отряд. Какого чёрта, Эвергрин? — Ты несёшь чушь, — отрезала она. — Я не виновата в том, что капитан нас наказал. — Не виновата? — он горько усмехнулся. — А мне кажется, что виновата. Мне кажется, что ты знаешь гораздо больше, чем говоришь. — Знаешь, Жан, — она отбросила щётку в сторону и скрестила руки на груди, глядя на него снизу вверх, — если ты такой умный, может, расскажешь мне, почему ты постоянно ко мне цепляешься? Почему каждый раз, когда что-то идёт не так, виноватой оказываюсь именно я? Он опешил от такого поворота. — Я не цепляюсь, — начал он, но она перебила. — Цепляешься. Ты цепляешься ко мне с первого дня. «Эвергрин, ты слишком слабая», «Эвергрин, ты богатенькая дочка», «Эвергрин, ты ничего не умеешь». Что я тебе сделала, Жан? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Он молчал, сжимая челюсти. Его глаза бегали по её лицу, словно он искал ответ — и не находил. — Может, потому что ты действительно странная? — выпалил он наконец. — Ты появляешься в Корпусе позже всех, ты знаешь капитана Эрвина, ты ночью сидишь на плацу с капитаном Леви, ты держишься так, будто у тебя есть какая-то тайна. Что я должен думать? — Думай что хочешь! — она шагнула к нему, и теперь они стояли лицом к лицу. — Но не смей обвинять меня в том, в чём я не виновата. Я не просила капитана наказывать нас. Я не просила тебя следить за мной. И я не обязана перед тобой отчитываться! — А перед кем обязана? — он тоже шагнул вперёд, и расстояние между ними сократилось до минимума. — Перед капитаном Леви? Перед Эрвином Смитом? Кто ты такая, Эвергрин? — Я — солдат! — выкрикнула она, и голос эхом разнёсся по конюшне. — Такой же, как ты! И я здесь по той же причине, что и ты: чтобы убивать титанов! Всё остальное — не твоё дело! Он замолчал. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и воздух между ними был раскалён добела. А потом Жан медленно, сам не понимая зачем, протянул руку и схватил её за запястье. — Ты что-то скрываешь, — произнёс он тихо, почти угрожающе. — И я узнаю, что. — Отпусти, — процедила она, глядя ему прямо в глаза. — Или что? Он держал её крепко, и она чувствовала, как его пальцы сжимаются всё сильнее. Это было не больно — но унизительно. И страшно. — Что здесь происходит? Голос раздался от входа — холодный, резкий, как удар хлыста. Капитан Леви стоял в проёме, и его глаза, цвета грозового неба, смотрели прямо на них. Жан отпустил её руку мгновенно, словно обжёгшись. — Я жду ответа, — голос Леви был тихим, почти ледяным, но в нём звенела та самая сталь, которая заставляла сердца биться быстрее. Он стоял в проёме конюшни, скрестив руки на груди, и солнечный свет за его спиной делал его фигуру почти чёрной. Лицо было непроницаемым, но серые глаза — холодные, острые, как лезвия, — медленно переходили с одного кадета на другого. Жан отдёрнул руки и спрятал их за спиной, словно провинившийся ребёнок. Он стоял, выпрямившись, стараясь казаться спокойным, но желваки на его скулах ходили ходуном. Селеста тоже замерла. Её сердце колотилось где-то у горла, и она чувствовала, как горят щёки. Она не знала, сколько капитан успел увидеть. Может быть, только последнюю сцену — как Жан схватил её за руку. А может, и больше. — Мы просто спорили, капитан, — произнёс Жан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По поводу учёбы. Ничего важного. Леви медленно перевёл взгляд на него. Один этот взгляд был тяжелее любых слов. — Ничего важного? — переспросил он, и в его голосе прозвучала та самая ленивая, презрительная усмешка, которая всегда предвещала бурю. — По-моему, это не было похоже на маленький спор. Разве не так, Эвергрин? Она вздрогнула, услышав своё имя. Подняла глаза и встретилась с его взглядом. Серые глаза смотрели на неё — и в них было что-то, что она не могла расшифровать. Не гнев. Не презрение. Скорее, холодное, оценивающее внимание. Он смотрел на неё так, словно видел насквозь — каждый её страх, каждую её тайну. И от этого взгляда ей стало не по себе. Она бросила короткий взгляд на Жана. Он стоял, опустив глаза, но она заметила, как он прищурился — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он не раскаялся. Он просто ждал. — Всё нормально, правда, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы уже закончили. Это неважно. Извините, капитан. Леви помолчал. Он смотрел на неё ещё секунду — долгую, тяжёлую, — а потом перевёл взгляд на Жана. — Не знаю, что у вас здесь за херня происходит, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень, — но мне плевать на это. Чтобы это не мешало учёбе. Кирштейн, ты понял? — Да, капитан, — выдавил Жан. — Когда я вернусь, вся конюшня должна блестеть, — продолжил Леви тем же ледяным тоном. — И не дай бог я найду хоть одну пылинку — вы будете убирать её до ночи. Он развернулся и зашагал прочь. Но, сделав несколько шагов, остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Эвергрин. За мной. Живо. Она замерла. Бросила последний взгляд на Жана. Он стоял, сжав руки в кулаки, и в его глазах горела злость — не на капитана, а на неё. На то, что её снова выделили. На то, что её уводят, а его оставляют здесь, в грязи. Но она ничего не могла ему сказать. Да и не хотела. — Эвергрин! — голос Леви прозвучал резче. Она вздрогнула и, не оборачиваясь, пошла за капитаном. ****************************************** Они шли по пустому коридору штаба, и каждый шаг отдавался эхом от каменных стен. Леви шагал впереди — быстрый, резкий, не оборачиваясь. Селеста едва поспевала за ним, пытаясь унять дрожь в коленях. Она не понимала, что происходит. Куда он её ведёт? Зачем? Что ещё она сделала не так? Её ладони вспотели. Сердце колотилось где-то у горла, а мысли метались, как испуганные птицы. Он злится. Это из-за Жана? Из-за того, что он увидел в конюшне? Или из-за той ночи на плацу? Что он хочет? Леви распахнул дверь кабинета Эрвина и вошёл внутрь, не задерживаясь. Она замерла на пороге, не решаясь переступить. — Заходи, — бросил он, не оборачиваясь. — И закрой дверь. Она повиновалась. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая их от остального мира. В кабинете было пусто. Эрвин всё ещё был в отъезде, и его стол, обычно заваленный бумагами и картами, сейчас был почти пуст — только несколько папок да чернильница. Леви подошёл к столу и начал рыться в бумагах, перебирая их быстрыми, резкими движениями. Селеста стояла у двери, не зная, куда деть руки. Тишина давила на уши. Она смотрела на его спину — напряжённую, прямую, — и пыталась понять, что происходит. — Капитан, — произнесла она наконец, и голос прозвучал тихо, почти робко. — Что вы хотели? Если это из-за Жана, то я... — Заткнись, — оборвал он, не оборачиваясь. Она замолчала. Он продолжал рыться в бумагах. Прошло несколько долгих, мучительных секунд, прежде чем он наконец нашёл то, что искал. Резким движением он выхватил из стопки какой-то лист и, не глядя, швырнул его на стол перед ней. — Читай, — приказал он. Она не двигалась. — Что это? — спросила она, и голос дрогнул. — Да ладно, не понимаешь? — он наконец обернулся и посмотрел на неё. Его серые глаза были холодны, но в них горел тот самый огонь, который она видела только в бою. — Думаю, хватит строить из себя глупую девочку. Даже не догадываешься, от кого это тебе послание? Она медленно подошла к столу и взяла лист в руки. Письмо. Старое, написанное от руки на плотной, чуть пожелтевшей бумаге. Она развернула его и начала читать. Почерк был ровным, аккуратным — таким, каким Эрвин обычно писал отчёты. Но слова были совсем другими. «Доброе утро, Эста. Или, возможно, сейчас уже вечер — я совсем потерял счёт времени в этой столичной суете. Здесь бесконечные совещания, встречи, бумаги, и я иногда ловлю себя на мысли, что скучаю по тишине нашего штаба. По вечерам в моём кабинете, когда ты сидела на краю стола и болтала ногами, рассказывая о своих тренировках. Я не знаю, когда ты получишь это письмо, но хочу, чтобы ты знала: я безумно по тебе соскучился. По твоему смеху, по твоим дерзким шуткам, даже по тому, как ты воруешь пироги из столовой. Здесь, в столице, всё другое — чужое, холодное, бездушное. И единственное, что согревает меня, — это мысль, что скоро я вернусь и увижу тебя. Береги себя, Эста. Не давай Леви слишком сильно тебя гонять. И помни: ты сильнее, чем думаешь. Твой друг, Эрвин». Она дочитала и замерла. Слова Эрвина были тёплыми, душевными, полными заботы — и от этого на глаза навернулись слёзы. Он скучал по ней. Думал о ней даже там, в столице, среди бесконечных переговоров. Она невольно улыбнулась — мягко, почти незаметно. Леви увидел. Он стоял напротив, скрестив руки на груди, и его серые глаза, и без того холодные, теперь потемнели ещё сильнее. На скулах заходили желваки. Каждая секунда её молчания, каждое движение её губ, каждая искра тепла в её глазах — всё это бесило его. Бесило до скрежета зубов. — Ну? — произнёс он, и голос прозвучал резче, чем он, возможно, хотел. — Довольна? Он скучает по тебе. Как трогательно. Прямо-таки роман в письмах. Она подняла на него глаза и спрятала улыбку, но было поздно. Он уже всё видел. И это, кажется, раздражало его ещё больше. — Это просто письмо, — тихо сказала она. — Капитан Эрвин — хороший человек. Он помог мне, когда я была ребёнком. И я не понимаю, почему вас это так злит. — Не понимаешь? — Леви горько усмехнулся и шагнул ближе. — Тогда я тебе объясню. Твой «хороший человек» тратит время на какие-то письма, вместо того чтобы заниматься штабом, заданиями, Разведкорпусом. Он там, в столице, должен решать вопросы, от которых зависят сотни жизней, а он пишет тебе: «Я безумно по тебе соскучился». Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Она сжала письмо в руке, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Это не то, что вы думаете, — тихо ответила она. — Не то? — он шагнул ещё ближе, и его голос стал ниже, жёстче. — А что это? По-моему, если он с тобой спит, так и скажи. Не строй из себя невинную девочку. Это Разведкорпус, Эвергрин, а не какой-то там бардель. Где сидели проститутки и ждали своих клиентов? Может, ты думаешь, что здесь можно раздвинуть ноги перед капитаном и получить всё, что хочешь? Она замерла. Каждое его слово било прямо в сердце. Проститутки. Гарем. Раздвинуть ноги. Она чувствовала, как к глазам подступают слёзы, но не позволила им пролиться. Не перед ним. Не сейчас. — Это просто письмо, — повторила она, и голос дрогнул, но она справилась. — И между мной и капитаном Эрвином нет того, что вы себе напридумывали. Он помог мне. Он верит в меня. И я не обязана оправдываться перед вами. Она стояла, не в силах пошевелиться. Каждое его слово било как пощёчина. Но теперь к её растерянности примешивалось что-то ещё. Злость. Медленная, тягучая, поднимающаяся откуда-то из глубины. Она сжала письмо в руке и подняла на Леви глаза. — Вы не имели права, — произнесла она, и голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. Леви замер. Его бровь чуть приподнялась — то ли от удивления, то ли от раздражения. — Что? — переспросил он, и в голосе прозвучала та самая ленивая, презрительная усмешка, которую она так ненавидела. — Вы не имели права читать это письмо. Оно адресовано мне. Это личная переписка. То, что вы — капитан, не даёт вам права рыться в чужих вещах и читать чужие письма. — Не имел права? — он скрестил руки на груди и посмотрел на неё с таким выражением, словно она сморозила глупость. — Я — капитан этого отряда. Всё, что происходит в этих стенах, — моё дело. И если я вижу, что мой командир тратит время на какие-то сопливые письма, вместо того чтобы заниматься делами, — это моё дело. — Это не ваше дело! — перебила она, и голос сорвался. — Это письмо от друга. Вы не знаете ни меня, ни его, ни того, что между нами. И вы не имеете права судить. — Я не сужу, — отрезал он. — Я констатирую факты. Эрвин тратит время на какую-то девчонку, когда должен думать о Разведкорпусе. И мне это не нравится. — А мне не нравится, что вы читаете мои письма! — парировала она, глядя ему прямо в глаза. — И что вы позволяете себе такие слова. Я не проститутка, капитан. Я — солдат. И я заслуживаю хотя бы капли уважения. — Уважения? — Леви горько усмехнулся и шагнул ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, и воздух между ними накалился до предела. — Уважение нужно заслужить, Эвергрин. А ты пока не сделала для этого ровным счётом ничего. Ты падаешь на тренировках, путаешься в ремнях и бегаешь жаловаться к Эрвину при каждой удобной возможности. И после этого ты требуешь уважения? — Я требую, чтобы вы не читали мои письма, — процедила она, сжимая кулаки. — И чтобы не называли меня проституткой. Это элементарная человеческая порядочность. Но, видимо, для вас это слишком сложно. Леви замер. Его глаза сузились, и в них промелькнуло что-то опасное. Она видела, как на его скулах заходили желваки, как напряглись плечи. Он стоял перед ней — прямой, жёсткий, — и в этом молчании было больше угрозы, чем в любых словах. — Ты забываешься, Эвергрин, — произнёс он тихо, но в этом тихом голосе звенела сталь. — Забываешь, кто я и кто ты. Я — твой капитан. И я не обязан перед тобой оправдываться. — А я не обязана терпеть ваши оскорбления, — ответила она, не отводя взгляда. — Вы можете наказывать меня, гонять до седьмого пота, заставлять бегать круги. Но вы не имеете права унижать меня. И вы это знаете. Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними дрожал от напряжения. Леви смотрел на неё — и она видела в его глазах смесь гнева, удивления и чего-то ещё, что он прятал глубоко внутри. Он не привык, чтобы ему перечили. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него так — с вызовом, без страха. И сейчас эта маленькая, дерзкая девчонка стояла перед ним и говорила то, что думает, не боясь последствий. — Я жду извинений, — сказала она. — За «проституток». За «гарем». За всё, что вы сейчас наговорили. Вы не имели права. И вы это знаете. Леви долго смотрел на неё. Его лицо оставалось каменным, но она видела, как на его виске бьётся жилка. А потом он вдруг выдохнул — резко, тяжело, — и отвёл взгляд. — Нет, — произнёс он. — Что? — Я не намерен извиняться, — отрезал он, и голос прозвучал холодно и ровно. — Потому что я так не считаю. Я сказал то, что думаю. И если тебе это не нравится — это твои проблемы. Я не беру свои слова обратно, Эвергрин. Я не из тех, кто рассыпается в извинениях перед каждым обиженным кадетом. — Даже если этот кадет прав? — спросила она, и голос дрогнул. — Ты не права, — отрезал он. — Ты просто не хочешь смотреть правде в глаза. А правда в том, что Эрвин тратит на тебя слишком много времени. И однажды это может стоить ему карьеры. Или жизни. Но тебе, похоже, плевать. — Мне не плевать, — тихо ответила она. — Но вы этого не увидите. Потому что вы видите только то, что хотите видеть. Он замолчал. Его глаза, только что горящие гневом, на мгновение потемнели. А потом он отвернулся. — Забери письмо, — бросил он. — И иди. Чтобы конюшни блестели. Она взяла письмо со стола и, не оборачиваясь, вышла за дверь. В коридоре она прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось, а в голове крутились его слова. Он даже не извинился. Он просто стоял и смотрел на неё своими ледяными глазами, словно она была пустым местом. И от этого было так больно, что хотелось закричать. Но она не закричала. Просто сжала зубы и пошла прочь. ************************************** День пролетел быстро — слишком быстро для того количества событий, которые в него уместились. Завтрак, на котором она почти ничего не съела, потому что мысли всё ещё крутились вокруг утренней сцены в кабинете. Тренировка, где она старалась не встречаться глазами с капитаном Леви, хотя чувствовала его взгляд на себе — холодный, оценивающий, как всегда. Конюшни, которые они драили до обеда, а потом, когда остальные уже разошлись по казармам, она вернулась туда снова. Жан, конечно, был не в восторге. Они проработали вместе ещё часа три, и всё это время он бросал на неё косые взгляды, но молчал. То ли из-за того, что устал, то ли из-за того, что утреннее появление Леви всё ещё стояло у него перед глазами. Так или иначе, они почти не разговаривали. Просто работали — вычищали стойла, меняли подстилки, таскали воду, — и в этом молчании было что-то почти мирное. Словно перемирие, заключённое без слов. К вечеру, когда конюшни наконец заблестели, она чувствовала себя выжатой до последней капли. Мышцы ныли, голова гудела, а в груди поселилась странная, тупая пустота. Она едва успела дойти до столовой до того, как ужин закончился. Взяла миску с какой-то похлёбкой, села на своё обычное место рядом с Сашей и просто уставилась в тарелку. Вокруг шумели голоса. Саша, как всегда, что-то жевала и одновременно рассказывала Конни о том, как ей удалось стащить лишний кусок хлеба. Конни смеялся, перебивая её, и пытался доказать, что он бы справился лучше. Армин что-то тихо обсуждал с Эреном — кажется, новую тактику маневрирования. Микаса сидела рядом с ними, молчаливая, как всегда, но её взгляд то и дело скользил к Эрену. Жан, сидевший чуть поодаль, тоже молчал — он выглядел уставшим и, кажется, вообще не хотел ни с кем разговаривать. Селеста болтала ложкой в похлёбке, не чувствуя вкуса. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Утро. Кабинет. Письмо. Глаза Леви, горящие гневом. Его слова, острые, как лезвия. «Я не намерен извиняться. Потому что я так не считаю». Она думала об Эрвине. О том, как он там, в своей столице, среди бесконечных переговоров и бумаг. О том, что он нашёл время написать ей. О том, что Леви увидел это письмо. О том, что он подумал. «Если он с тобой спит, так и скажи». Она сжала ложку так, что побелели костяшки. Эрвин был ей дорог. Он был единственным, кто верил в неё все эти годы. Кто поддерживал, когда родители давили. Кто учил её читать, писать, держать клинок. И она не могла позволить кому-то — даже капитану Леви — осквернять это грязными подозрениями. Но в то же время... В то же время она не могла выбросить из головы его лицо. То, как он смотрел на неё, когда бросал письмо на стол. То, как дрожали его пальцы, сжимавшие край стола. То, как он сказал «я не намерен извиняться» — не со злостью, а с какой-то странной, усталой обречённостью. Как будто ему самому было противно или все равно. Но он всё равно говорил это. — Эй, — голос Саши вырвал её из раздумий. — Ты вообще ела сегодня? Ты ложкой болтаешь уже минут десять. Селеста опустила глаза в тарелку. Похлёбка почти остыла. — Я не голодна, — тихо ответила она. — Это плохо, — авторитетно заявила Саша и придвинула к ней свой кусок хлеба. — На, съешь. Мозги без еды не работают. Я проверяла. Селеста слабо улыбнулась и взяла хлеб. Откусила, но вкуса почти не почувствовала. Мысли всё ещё были далеко — в том кабинете, перед тем столом, с тем письмом в руках. И с теми глазами, которые смотрели на неё так, словно она была предательницей. ******************************************** ❗от лица автора❗ Столовая постепенно пустела. Кадеты один за другим поднимались из-за столов, унося пустые миски и усталые тела в сторону казарм. Саша, зевнув так широко, что чуть не вывихнула челюсть, похлопала Селесту по плечу и отправилась спать. Конни ушёл следом, бубня что-то о том, что завтра их снова заставят бегать круги. Армин и Эрен задержались ненадолго, обсуждая что-то вполголоса, но вскоре ушли и они. Даже Микаса, бросив на неё короткий взгляд, покинула столовую. Селеста осталась одна. Она сидела, подперев голову рукой, и смотрела в остывшую похлёбку. День выжал из неё всё без остатка: утренняя тренировка, конюшни, снова конюшни, письмо, кабинет, Леви, его глаза, его слова. Она чувствовала себя пустой, выпотрошенной, как старая кукла, из которой вытащили весь наполнитель. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — это добраться до казармы, упасть на койку и закрыть глаза. Хотя бы на пару часов. Хотя бы до завтрашнего построения. Она поднялась из-за стола, поставила миску на поднос и, едва волоча ноги, направилась к выходу. Коридоры штаба были пусты и тихи. Только факелы на стенах потрескивали, отбрасывая на каменный пол дрожащие тени. Она уже почти дошла до дверей казармы, когда услышала его голос. — Эвергрин. Она замерла. Сердце пропустило удар. Она медленно обернулась. Леви стоял в нескольких шагах от неё, в тени колонны, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в серых глазах горел тот самый огонь, который она видела утром. Холодный, требовательный, не терпящий возражений. — За мной, — бросил он. — Живо. Тренировка. Она уставилась на него, не понимая. — Какая тренировка? — вырвалось у неё. — Уроки уже закончились. Сейчас вечер, время отдыха. Все уже... — Мне плевать, — оборвал он. — Ты идёшь со мной. Тренировка. Сейчас. Ты меня поняла? Она стояла, не в силах пошевелиться. Ноги гудели, спина ныла, руки всё ещё пахли сеном и лошадьми после конюшни. Она была измотана до предела. Но его голос не оставлял выбора. Он был капитаном. И она пошла. Он привёл её не на плац, не в общий тренировочный зал, а в отдельный кабинет — небольшой, с высокими окнами, забранными решётками, и деревянным полом, покрытым царапинами от бесчисленных тренировок. В углу стояли манекены, на стенах висели учебные клинки. Лампа под потолком горела тускло, отбрасывая на стены длинные тени. ******************************************* ❗от лица Эсты❗ Я стояла посреди пустого зала, чувствуя, как дрожат колени. Не от страха — от усталости. Мышцы ныли после целого дня тренировок и конюшен, голова была тяжёлой, а перед глазами всё ещё стояли строчки из письма Эрвина. «Я безумно по тебе соскучился». Я снова и снова прокручивала их в голове, пытаясь понять, почему они вызвали у Леви такую ярость. И почему сейчас, когда все остальные уже отдыхали в казармах, я стояла здесь — в пустом тренировочном зале, напротив капитана, который смотрел на меня так, словно я была его личным наказанием. — Почему мы здесь? — спросила я, и голос прозвучал глухо. — Почему так поздно? Почему никого нет? Почему я одна? Леви поднял на меня глаза. В них не было ни тепла, ни объяснения. Только холод. Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было совершенно спокойным — ни тени эмоций, ни проблеска чувств. Как будто всё происходящее его вообще не касалось. — Не твоего ума дела, Эвергрин, — отрезал он. — Просто делай, что говорят. Я сжала губы. Спорить с ним было всё равно что спорить с каменной стеной. Я вздохнула и замолчала, ожидая, что будет дальше. В углу зала, покачиваясь на толстой цепи, висела груша. Старая, потрёпанная, обтянутая вытертой кожей. Её били сотни раз до меня — и, судя по тому, как Леви направился к ней, меня ждало то же самое. — Сюда, — бросил он. — Смотри внимательно. Я покажу один раз. Потом будешь делать сама. Он встал перед грушей — прямой, собранный, как натянутая тетива. Скинул китель, оставшись в одной тонкой рубашке, которая обтягивала его плечи. В тусклом свете лампы его лицо казалось ещё более резким, чем обычно: острые скулы, жёсткая линия челюсти, серые глаза, в которых не было ни тепла, ни снисхождения. Только холод. Только требовательность. — Первое: стойка, — произнёс он, и голос прозвучал чётко, как на плацу. — Ноги на ширине плеч. Левая нога впереди, правая сзади. Колени полусогнуты. Корпус чуть вперёд. Плечи расслаблены. Руки перед собой. Кулаки сжаты. Смотри. Он показал. Его тело было идеально сбалансировано — ни одного лишнего движения. Я попыталась повторить, но он тут же остановил меня. — Нет. Плечи слишком высоко. Ты напряжена. Если ты будешь стоять как деревянная, тебя опрокинет первым же ударом. Расслабься. — Я пытаюсь, — выдохнула я. — Пытаться недостаточно. Делай. Я попробовала снова. Он подошёл ближе, и моё сердце пропустило удар. Его руки легли на мои плечи — грубые, мозолистые, но двигались они осторожно, почти аккуратно. Он опустил их, развернул, надавил, заставляя принять правильное положение. От его прикосновений по коже побежали мурашки, и я почувствовала, как к щекам приливает жар. — Вот так, — его голос прозвучал низко, прямо над моим ухом. — Запомни. Он отошёл на шаг, и я снова попыталась встать в стойку. Он смотрел на меня — холодный, бесстрастный, — и под этим взглядом всё получалось ещё хуже. Руки дрожали, ноги не слушались. — Второе: прямой удар. Сила идёт не из руки. Из плеча. Из корпуса. Смотри. Он ударил грушу. Коротко, резко, без замаха. Кожаная поверхность прогнулась под его кулаком, и цепь звякнула. Звук эхом разнёсся по залу. — Теперь ты. Я встала перед грушей. Замахнулась и ударила. Груша едва качнулась. — Слабо, — отрезал он. — Ты не бьёшь — ты гладишь её. Ещё раз. Я ударила снова, сильнее. Он покачал головой. — Неправильно. Ты сжимаешь кулак слишком поздно. Вот так. Он подошёл сзади. Я замерла. Его тело оказалось прямо за моей спиной, и я почувствовала тепло, исходящее от него. Его рука легла на мою, поправляя пальцы один за другим. Его ладонь была твёрдой и горячей, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание. Он стоял так близко, что я ощущала его дыхание на своей шее — ровное, спокойное, в то время как моё сбивалось и становилось неровным. Я чувствовала жар его тела и холод его голоса — и этот контраст разрывал меня на части. — Большой палец снаружи. Не прячь его внутрь кулака. Сломаешь. Чувствуешь? Я кивнула, не в силах выдавить ни слова. — Теперь — локоть. Не сгибай его слишком сильно. Сила идёт из плеча, не из руки. Его рука скользнула с моих пальцев выше — на запястье, на локоть. Он поправил его, приподнял, развернул. Его прикосновения были уверенными и точными, и каждое из них отдавалось в моём теле волной жара. Я старалась не думать об этом. Старалась сосредоточиться на груше, на ударе, на чём угодно, кроме его пальцев на моей коже. Но это было невозможно. Он был везде — его запах, его дыхание, его руки. — Теперь — корпус. При ударе ты должна разворачивать плечо. Вот так. Он положил руки на мои плечи и медленно развернул меня, показывая движение. Я двигалась за ним, как марионетка, полностью подчинённая его рукам. Его пальцы скользнули по моим лопаткам, по талии, поправляя положение. Моё дыхание сбилось окончательно. Я чувствовала, как горят щёки, как колотится сердце, как его грудь почти касается моей спины. А потом я случайно двинулась назад. Это вышло не нарочно. Просто нога соскользнула, и я качнулась — совсем чуть-чуть, — но моя спина коснулась его груди. Я замерла. Он тоже. Тишина стала абсолютной. Я слышала только своё сердце и его дыхание — которое вдруг стало неровным. На одно короткое мгновение. Всего на один удар. Но я услышала. Он не отстранился. Не отдёрнул меня. Просто стоял, и его руки всё ещё лежали на моих плечах. А потом он выдохнул — резко, словно от чего-то отмахиваясь. — Эвергрин, — произнёс он, и голос прозвучал тише, чем обычно. Ниже. — Ты двигаешься, как слон в посудной лавке. Осторожнее. — Я... — начала я, но слова застряли в горле. — Молчи, — перебил он. — Просто делай, что говорят. Я замерла, не в силах пошевелиться. Что это было? Я сделала ему больно? Или что-то другое? Его дыхание только что дрогнуло — я не могла ошибиться. Но его голос звучал так же холодно, как всегда. И когда я наконец решилась обернуться и посмотреть на него, его лицо было непроницаемым. Ни тени эмоций. Ни проблеска чувств. Только серые глаза, которые смотрели на меня с привычной холодной требовательностью. — Чего замерла? — спросил он, выгибая бровь. — Бей. Ещё раз. Я отвернулась к груше и ударила. Снова. И снова. И снова. Пока руки не загудели, пока пот не залил глаза, пока груша не закачалась на цепи по-настоящему. И всё это время я чувствовала его взгляд на своей спине. И не могла забыть тот короткий миг, когда его дыхание стало неровным. Я наконец остановилась, тяжело дыша. Пот заливал глаза, руки дрожали, а сердце колотилось где-то у горла. Груша всё ещё покачивалась на цепи после моих ударов — не так сильно, как после его, но всё-таки. Я сделала шаг назад и вытерла лоб рукавом. Леви стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но взгляд — пристальным, оценивающим. Он медленно кивнул. — Уже лучше. А теперь давай. Нападай на меня. Я уставилась на него. — В смысле — нападать? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты что, глухая, Эвергрин? — его бровь приподнялась, а голос прозвучал с той самой ленивой, раздражающей усмешкой. — Я сказал: попытайся ударить меня. Давай. — Но вы же знаете, что у меня не получится, — вырвалось у меня. — Вы в сто раз быстрее, и... — Хватит быть цыплёнком, — оборвал он. — Я сказал: нападай. Не думай — делай. Я сглотнула. Он стоял напротив — прямой, напряжённый, готовый к атаке. Его глаза смотрели на меня с холодной требовательностью, и в них не было ни капли снисхождения. Я знала, что у меня нет шансов. Знала, что он уложит меня в первые же секунды. Но он ждал. И я не могла отступить. Я встала в стойку — ту самую, которую он только что показывал. Ноги на ширине плеч, колени полусогнуты, руки перед собой. Он стоял передо мной, и его лицо было совершенно спокойным, но в серых глазах горел тот самый огонь, который появлялся только в бою. Он ждал. Я смотрела на него, пытаясь понять, куда бить, как двигаться, что делать. Секунды тянулись бесконечно. В висках стучало. Ладони вспотели. Я не знала, что делать. Просто стояла и смотрела на него, а он — на меня. А потом мир перевернулся. Я даже не успела заметить, как он двинулся. Только что он стоял напротив — и вот уже я лежу на полу. Удар вышиб воздух из лёгких. Перед глазами поплыли круги. Я зажмурилась, чувствуя, как ноет спина. Он стоял надо мной, заслоняя свет лампы. Его тень накрыла меня целиком. — Если ты будешь так долго думать, — произнёс он, глядя на меня сверху вниз, — тебя даже титаны не сожрут. Ты сдохнешь в первом же попавшемся пожаре. Вставай. Я поднялась, стиснув зубы. Он смотрел на меня — холодный, бесстрастный, — и в этом взгляде было что-то, что заставило меня разозлиться. Не на него — на себя. На свою слабость. На свой страх. Он был прав. Я думала слишком долго. И этого было достаточно, чтобы проиграть. — Ещё раз, — произнёс он. — Нападай. Я бросилась на него. На этот раз быстрее, решительнее. Мой кулак метнулся к его лицу — прямой удар, как он учил. Но он был быстрее. Его рука перехватила моё запястье, сжала — сильно, но не до боли, — и отдёрнула в сторону. Я попыталась вырваться, но он уже завёл мою руку за спину, и я оказалась зажата. Его тело было прямо за моей спиной, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Тёплое. Ровное. Слишком близкое. Я дёрнулась, пытаясь освободиться, но его хватка была железной. Он не давил, не делал больно — просто держал. Я чувствовала его грудь у своей спины, его пальцы на своём запястье, его дыхание у своего уха. Время замерло. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Я попыталась двинуться — и вдруг он отпустил меня. Резко, словно обжёгся. Оттолкнул вперёд, и я отлетела на несколько шагов, чуть не упав. Я обернулась, тяжело дыша. Он стоял на том же месте, но что-то в нём изменилось. Лицо оставалось непроницаемым, но в глазах — на одно короткое мгновение — промелькнуло что-то. Тень. Искра. Что-то, что он тут же спрятал за привычной маской холода. — Неплохо, — произнёс он, и голос прозвучал ниже, чем обычно. — Но всё ещё медленно. Ещё раз. Я бросилась на него снова. И снова. И снова. Каждый раз он перехватывал мои удары, уходил от атак, ставил подножки, и я падала. Но каждый раз вставала. Он смотрел на меня — холодный, требовательный, — и в этом взгляде я видела не только безразличие. Я видела что-то ещё. Что-то, что он прятал. И это что-то заставляло меня продолжать. ****************************************** Мы снова сошлись. Мои кулаки уже гудели от ударов, ноги подкашивались от усталости, а дыхание давно сбилось. Но он не давал мне передышки. Ни на секунду. — Ещё раз, — его голос был холоден и резок, как всегда. — Нападай. Я бросилась на него снова. Прямой удар — он ушёл в сторону. Разворот — он блокировал. Я попыталась провести подсечку, но он переступил через мою ногу, как через ветку, и в следующую секунду я уже летела на пол. Ударилась плечом, перекатилась и тут же вскочила, стиснув зубы. — Быстрее, — бросил он. — Ты двигаешься как сонная муха. Я снова пошла в атаку. Он блокировал, уходил, выворачивал мои руки, и каждый раз я оказывалась на полу. Но с каждым разом я вставала быстрее. С каждым разом он медлил на долю секунды дольше, прежде чем провести бросок. Я чувствовала, как его холодные глаза следят за каждым моим движением, оценивая, анализируя, запоминая. А потом что-то изменилось. Я снова бросилась на него — и на этот раз мой кулак почти достиг цели. Он перехватил его в последний момент, но я не остановилась. Я ударила второй рукой, и он вынужден был отступить на шаг. Я наступала — била, била, била, — и он уходил, блокировал, но больше не контратаковал. Я загнала его в угол зала. Он упёрся спиной в стену. Я бросилась на него с последним, отчаянным ударом — и он схватил мои руки. Сначала одну. Потом вторую. Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, как стальные кандалы, и он резко развернул меня, прижав спиной к холодной каменной стене. Я оказалась зажата. Его тело прижимало меня к стене, его руки держали мои запястья над головой. Я попыталась ударить его ногой, но он сжал мои бёдра своими, лишая движения. Я дёрнулась — бесполезно. Он был сильнее. Я замерла, тяжело дыша. ******************************************* Я оказалась прижатой к холодной каменной стене. Его пальцы сжимали мои запястья над головой — крепко, но не до боли. Его тело прижимало меня, не давая пошевелиться. Его колено упиралось в мои бёдра, лишая возможности ударить. Я попыталась дёрнуться — бесполезно. Он был сильнее. Намного сильнее. Я замерла, тяжело дыша. Моя грудь вздымалась и опускалась, пытаясь втянуть побольше воздуха. Пот стекал по вискам, по шее, по спине. Рубашка прилипла к телу, волосы растрепались и прилипли к щекам. Я чувствовала, как колотится моё сердце — так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Я откинула голову назад, прижавшись затылком к холодному камню, и закрыла глаза. Всё тело гудело от усталости. Каждая мышца ныла. Каждый вдох давался с трудом. Он тоже тяжело дышал. Я слышала его дыхание — рваное, неровное, совсем не такое спокойное и размеренное, как обычно. Он тоже устал. Его рубашка промокла насквозь и прилипла к груди, обрисовывая рельеф мышц. На его висках блестели капли пота. Он не двигался. Просто держал меня, прижав к стене, и дышал. Я открыла глаза и посмотрела на него. Он был так близко. Слишком близко. Я видела каждую чёрточку его лица: острые скулы, тонкие губы, сжатые в напряжённую линию, серые глаза, которые сейчас, в тусклом свете лампы, казались почти чёрными. Он смотрел на меня — прямо, не отводя взгляда, — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Что-то тёмное. Что-то глубокое. Что-то, что он всегда прятал за своей ледяной бронёй. Я не могла отвести глаз. Он тоже. Мы просто смотрели друг на друга, и тишина между нами была густой и вязкой, как воздух перед грозой. Никто не говорил ни слова. Да и что тут можно было сказать? Его пальцы всё ещё сжимали мои запястья. Его тело всё ещё прижимало меня к стене. Его дыхание всё ещё было рваным и тёплым на моей щеке. Эта поза была неловкой. Двусмысленной. Опасной. Но он не отходил. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, даже сквозь мокрую от пота одежду. Чувствовала его запах — мыло, металл и что-то ещё, что-то, что было только у него. Чувствовала, как его пальцы чуть дрогнули на моих запястьях, словно он хотел отпустить меня, но не мог. Моё сердце колотилось так быстро, что мне казалось — он чувствует его биение. Мои щёки пылали. Я надеялась, что в тусклом свете лампы он этого не заметит. Он заметил. Его взгляд скользнул по моему лицу — по раскрасневшимся щекам, по приоткрытым губам, по глазам, в которых, я знала, читалось всё, что я пыталась скрыть. И на одно короткое мгновение в его собственных глазах промелькнуло что-то. Тень. Искра. Трещина в броне. Я увидела это — и моё сердце пропустило удар. А потом он резко отступил. Отпустил мои руки, разорвал контакт, сделал шаг назад, словно обжёгся. Отвернулся, проводя рукой по влажным волосам, и я увидела, как напряжены его плечи, как сжимаются кулаки. — Достаточно, — произнёс он, и голос прозвучал хрипло. — На сегодня хватит. Он не стал ждать ответа. Даже не обернулся. Просто подошёл к скамье, где лежал его китель — та самая форменная куртка, которую он скинул перед началом тренировки, — и подхватил её одним резким, скупым движением. Накинул на плечо, не потрудившись надеть. Его рубашка всё ещё была мокрой от пота и прилипала к спине, но он, казалось, не замечал этого. Я стояла, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и не могла пошевелиться. Мои запястья всё ещё помнили его хватку. Мои ноги всё ещё дрожали. Моё сердце всё ещё колотилось где-то у горла. Я смотрела на него — на его напряжённую спину, на то, как он взял китель, как направился к двери, — и не понимала, что только что произошло. Между нами что-то изменилось. Что-то, чему я не могла дать названия. И он это почувствовал. Я знала, что почувствовал — именно поэтому он сейчас уходил, не оборачиваясь. Он открыл дверь и вышел. Шаги стихли в коридоре. Я осталась одна в пустом зале. Лампа всё ещё горела под потолком, отбрасывая на стены дрожащие тени. Груша всё ещё покачивалась на цепи после моих ударов. В воздухе всё ещё висел запах пота и металла — запах нашей тренировки. Запах его. Я медленно сползла по стене, опускаясь на корточки, и закрыла лицо руками. Сердце всё ещё колотилось. Щёки всё ещё горели. И я не знала, что меня пугало больше: то, что он только что сделал, или то, как сильно я хотела, чтобы он не уходил.