mucho picante

***

      — Нам же было весело, было остро, так что выпей, — улыбается широко Тэхён, протягивая Чонгуку бокал, по тонким стенкам которого багровые всполохи играют. — Тебе очень идёт эта рубашка, — добавляет, а взглядом, вспыхнувшим знакомым огнём, пуговицу за пуговицей расстёгивает будто.       Ночь. Они уже вдвоём в номере Чонгука, в котором получасом ранее раздавались восторженные разговоры всех ребят, не ожидавших такого ажиотажа вокруг их визита в Национальный дворец Мехико. Сейчас все мирно расползлись по своим комнатам. Лишь Тэхён остался.       И стоит сейчас напротив, пиджак песочного цвета расстёгнут, как и верхние пуговицы голубой рубашки, а глазами не перестаёт скользить по сидящему на кровати Чонгуку. От пуговиц синей рубашки к плечу, по покрытой узорами тату руке вниз, к ладони, что на бедре лежит мягко, по бедру вновь линией пуговиц к шее, к лицу, которое усталое очень и одновременно… предвкушающее?       Они понимают, почему Тэхён не ушел в свою комнату, ведь днём, пока стилисты аккуратно поправляли Чонгуку укладку, Ким очень уж пристально смотрел, как под тканью рубашки цвета индиго поигрывают при движении мышцы.       Пока Тэхён зачитывал речь, Чонгук слишком внимательно вслушивался в мелодию низкого перелива голоса, настолько непривычно звучащего на испанском, что вызывающего волну мурашек по коже.       Бокал, протянутый ладонью с длинными пальцами Чонгук принимает, не прерывая зрительного контакта, делает глоток терпкого сладковатого вина, а голова кружиться начинает. Ещё вовсе не от алкоголя, нет, слишком рано, но от того, как Тэхён смотрит, как искрится взгляд напротив властной нежностью.       Тэхён неожиданно на колени перед ним падает.       — Эй, ты чего это, — дёргается было Чонгук, а вино, которого в бокале оказалось слишком много для таких манёвров, ему на рубашку брызгами падает.       — Ты обувь снять забыл, — улыбается от проявления неловкости, столь младшему несвойственной, Тэхён, а сам подхватывает под голень ногу и стягивает первый лакированный ботинок и носок. — Ты так хорошо играешь серьёзного парня, Гукки, — мурчит, снимая их уже со второй ступни.       Такую улыбку, искреннюю, широкую, наверное, дозволено видеть только Чонгуку. В ней нет ни капли наигранности той отработанной улыбки для кадра, красных дорожек и представительских встреч, которую каждого из них ещё перед дебютом отработать заставили до автоматизма. В ней — настоящий Тэхён, который надёжный, сильный, умеющий вовремя поддержать лишь притворяющегося столь же сильным Чонгука. Такой Тэхён, который сейчас терпеливо позволяет в несколько глотков осушить бокал, отставить его на тумбу, и спрашивает:       — Очень устал, малыш?       А в ответной улыбке Чонгука тоже многое: он улыбается так, будто устал притворяться, что между ними ничего не происходит. Будто эта усталость накопилась в нём за весь день: в паузах между интервью, в коротких касаниях плечами, в тех мгновениях, когда Чонгук чувствовал взгляд этих глаз, что напротив сейчас, спиной ярче, чем видел вспышки многочисленных объективов.       — Мне кажется, что давно так не уставал, — отвечает честно. — Мне всегда тяжело даются светские рауты.       Тэхён остаётся сидеть перед ним на полу, голову на колени кладёт, щекой о бедро через ткань брюк трётся, от чего внизу живота Чон чувствует знакомый всплеск тепла — отклик на ласку.       И тут же между ними — другое, не менее знакомое: желание закрыть глаза, выдохнуть, позволить себе хотя бы на несколько минут не быть собранным до последней мышцы, не держать спину ровно, не улыбаться вежливо, не ловить чужие взгляды и не помнить, что за дверью этого номера существует мир, где каждое лишнее движение каждого из них может стать чьим-то поводом для шёпота, сплетен, скандалов. Лишь в полумраке комнаты с наглухо задёрнутыми шторами они могут себе разрешить быть такими.       Чонгук пальцами зарывается в слегка жёсткие от средств для укладки пряди волос. Сквозь лёгкую ткань ощущает, как горячим дыханием старшего кожу опаляет.       — Я заметил твой взгляд во время примерки образов, — сказал Чонгук, когда длинные пальцы Тэхёна начали мягко массировать ему уставшие за день ступни.       — И как же я смотрел? — игриво тянет своим томным басом Тэхён, вновь встречаясь глазами с младшим.       — Ты так смотришь на картины в музеях, — отвечает после нескольких секунд задумчивой тишины Гук.       Тэхён поднимается к его лицу резко и Чонгук понимает, что дышит тот тяжело и прерывисто, а во взгляде — туман и поволока желания не скрытого.       — Ты сегодня был произведением искусства, Чонгук, — говорит. — Когда проснулся такой растрёпанный и милый. Когда только надел эту чёртову рубашку. Когда так искренне улыбался за ужином. Когда взял бокал из моих рук. Да, чёрт возьми, ты и есть для меня самое величественное творение человечества, Чонгук.       Если бы Чонгук стоял сейчас, то у него подкосились бы ноги от такого признания. Тэхён часто говорит ему красивые слова и каждый раз они пробирают как в первый.       Он смотрит в глаза тёмные, что так рядом, так откровенно просят разрешения, так всепоглощающе красивы с этой лёгкой растушёванной дымкой теней, и… тонет. В очередной раз тонет в океане, имя которому — Ким Тэхён.       И Чонгук на признание не отвечает.       Просто тянет к себе за ворот голубой рубашки, превращая в ничто разделяющие их лица сантиметры, впивается в солоновато-сладкие от жары и остатков гигиенической помады губы. Они носами слегка сталкиваются при этом, смеются неловко и нежно, потому что такие столкновения — частые гости в их порывистых поцелуях — привычны уже, но каждый раз отбрасывают остатки накопившейся за день вынужденной неловкости между ними.       — Тише, малыш, я никуда не денусь, — шепчет в поцелуй Тэхён, крепко обнимая за талию. Он пахнет древесными духами, вином и чем-то своим, неповторимым, таким, что Чонгук уверен — запакуй когда-нибудь умелый парфюмер этот запах во флакон — он стал бы самым успешным в истории индустрии ароматом. — Давай сегодня не будем спешить? — мурлыкает низко, продолжая поцелуй.       Каждый их день — погоня за графиком. Спешка, съёмки, выступления, приёмы — они всегда живут скоростью, бешенным ритмом, но сегодня обоим хочется другого.       Чонгук выдыхает прямо в его губы и кивает едва заметно, хотя ответ очевиден уже по тому, как пальцы на вороте голубой рубашки разжимаются, как плечи опускаются, как он перестаёт тянуть старшего ближе с той отчаянной жадностью, будто их сейчас снова разлучат расписанием.       Тэ целует медленнее — в уголок губ, в нижнюю губу, в щёку, поднимаясь к виску. Будто не забирает время, а возвращает в каждой секунде: тишину, право не держаться. Ладонь его скользит по спине Чонгука поверх рубашки, мягко, успокаивающе, и младший сам не замечает, как склоняется ближе, лбом утыкаясь в тэхёново плечо.       — Вот так, — шепчет Тэхён. — Выдыхай. Снимай маску, Гукки.       Чонгук фыркает тихо, но слушается.       Выдыхает медленно. Вдыхает до лёгкой боли под диафрагмой где-то.       Раз.       Другой.       Третий.       И с каждым выдохом в комнате словно становится меньше Мехико, меньше дворца, меньше камер и вспышек, меньше расписаний и спешки, меньше чужих восторгов и шёпота. Остаются только они: бокал на тумбе, пятна вина на синей рубашке, пиджак песочного цвета, соскользнувший с одного тэхёнова плеча, и рука Чонгука, всё ещё вцепившаяся в ткань у его груди, будто он не до конца верит, что Тэхён правда никуда не денется.       — Ты весь дрожишь, — смеётся, отрываясь от расцеловывания выглядывающей из расстёгнутого ворота ключицы, Тэхён.       Чонгуку хочется отшутиться, что в номере кондиционер работает, что в Мексике ночи ещё очень холодные, что из окна, за которым разразился настоящий ливень, тянет сыростью, но он не решается.       — Мне кажется, что ты испачкал рубашку, — появляются искорки в глазах старшего, когда он тянется к нижней пуговице несчастного предмета одежды. — Думаю, стоит её снять.       Длинные пальцы ловко танцуют от пуговицы к пуговице, пока рубашка броском по дуге не исчезает где-то за гранью их видимости. Тэхён отстраняется слегка, чтобы полюбоваться резко вздымающейся от нетерпения мускулистой грудью. Восторженно восклицает:       — Такой шедевр и весь мой!       Чонгук застывает на вдохе, вновь теряя едва восстановленный ритм дыхания.       Не от холода — хотя кожа, освобождённая от влажной от вина ткани, действительно тут же ловит прохладу номера. Не от смущения даже, хотя оно вспыхивает где-то под рёбрами горячим, почти детским: глупым, невозможным для того Чонгука, который днём ровно держал лицо под сотнями взглядов.       А от этого мой.       Восторг. Неверие. Тэхён будто сказал: мне позволили быть рядом с чем-то бесконечно красивым, и я до сих пор не понимаю, за что мне это.       — Сегодня ещё не весь, — хрипло тянет Чонгук, наблюдая за удаляющимся по траектории, рубашкой чонгуковой уже отработанной, пиджаком.       — Айщ, чёрт бы побрал эти пуговицы, — почти рычит Тэхён, когда особенно упёртая на его рубашке не поддаётся. И, в порыве, просто отрывает столько мешающую в моменте фурнитуру. Рубашки встретились у подножья кровати.       Чонгук тянется, чтобы коснуться оголённого плеча, но Тэхён перехватывает ладонь и прижимает к своей щеке. Кожа у старшего горячая: от дня, от вина, от их поцелуев. Чонгук большим пальцем невольно проводит по скуле, задевает край растушёванной тени у глаза.       — У тебя макияж размазался, — говорит он.       — У тебя тоже.       За шторами грохочет дождь. Тяжёлый мексиканский ливень барабанит по стеклу, будто весь город снаружи пытается напомнить о себе, но не может прорваться в их полумрак. Здесь звуки другие: тихое дыхание, шорох ткани, слабый звон бокала, когда Чонгук неосторожно задевает тумбу ладонью.       Тэхён смеётся низко, хрипловато, и от этого смеха у Чонгука внутри снова что-то беспомощно сжимается. Тэхён правда никогда не просто стоит. Не просто смотрит. Не просто касается. В каждом его движении есть что-то такое, от чего реальность вокруг меняет плотность: становится медленнее, глубже, опаснее.       Он убирает бокал на дальний край тумбы, туда, где Чонгук уже точно не сможет задеть его случайным движением, и возвращается взглядом к младшему.       Молчание ложится между ними мягко.       Тэхён всё ещё держит его запястье, но хватка почти невесомая. Большой палец скользит по внутренней стороне, туда, где пульс бьётся слишком быстро, слишком откровенно. Чонгук знает, что старший чувствует это. Конечно, чувствует. И по тому, как у него темнеют глаза, понимает: нравится.       — Ты почему так пристально смотришь? — краснеет от этого взгляда младший.       — Очень стараюсь не торопиться, Гукки, но с тобой так сложно держать собственные обещания.       — Ты не обещал, ты предложил лишь.       — Я стараюсь не торопиться.       — А если я не хочу, чтобы ты старался? — спрашивает Чонгук.       Тэхён замирает.       На мгновение в нём вспыхивает то самое — жаркое, дикое, почти мальчишеское нетерпение, которое Чонгук весь день ловил краем глаза и притворялся, что не замечает. Но Тэхён тут же выдыхает, опуская взгляд к их сцепленным рукам.       — Тогда я всё равно буду, — отвечает он глухо.       Чонгук хмурится.       — Почему?       — Потому что ты устал. Потому что выпил. Потому что сегодня был слишком длинный день. Потому что я хочу тебя сейчас, Гукки, именно так хочу.       Прижимается горячей грудью с озябшему от холодного дуновения из-под штор Чонгуку, ладонями запястья обхватывает и над головой фиксирует крепко, впивается поцелуем в губы требовательнее, но также медленно.       Чонгук не сразу понимает, что значит тэхёново так.       Не в смысле не понимает жара, который уже давно ходит между ними кругами, цепляясь за кожу, за дыхание, за сорванные пуговицы и рубашки у подножья кровати. Не в смысле нетерпения, которое Тэхён прячет плохо, почти отчаянно плохо, хотя изо всех сил старается держаться.       А в смысле этого именно так.       Так — когда Чонгук усталый. Когда у него испорчен макияж и дрожат пальцы. Когда он без своей идеальной синей рубашки, без образа, без выправки, без привычной уверенности, которой закрывается от всех. Так — когда он не шедевр под стеклом, не идеальный кадр, не человек, на которого смотрят сотни глаз.       Так — когда он шедевр именно для Ким Тэхёна созданный, будто инструмент, созданный мастером своего дела, настроенный идеально под одного конкретного музыканта с низким голосом, длинными пальцами и широкой улыбкой.       Чонгук тянется к нему в ответ — уже не рывком, не жадно, не как в начале, когда хотелось схватить всё сразу, пока не отобрали. Сейчас движение медленное. Почти осторожное. Он вытаскивает из крепкой хватки ладонь и кладёт Тэхёну на шею, чувствует под пальцами горячую кожу, неровное дыхание, частый ритм сердца.       Тэхён замирает.       — Скажи и ты. Мне это важно.       — Я хочу тебя.       Глаза Кима темнеют окончательно.       — Нет, послушай, — голос у него низкий, почти сорванный. — Сегодня я попрошу тебя о многом. Не терпеть. Не делать вид. Не пытаться быть удобным даже здесь. Особенно здесь.       Гук смотрит на него несколько секунд, а потом вдруг улыбается — мягко, устало, почти нежно.       — Ты сейчас правда читаешь мне правила, когда сам едва держишься?       Тэхён смеётся коротко, с хрипотцой.       — Я терпеливый.       — Невыносимый.       — Но ты всё равно меня хочешь.       — Да.       Это «да» выходит совсем тихим.       Но Тэхён слышит.       И целует его так, будто это слово сорвало последнюю защёлку.       Поцелуй становится глубже, тяжелее, требовательнее. Тэхён всё ещё не спешит — но теперь это не сдержанность ради дистанции. Это сдержанность человека, который хочет растянуть каждую секунду, чтобы Чонгук успел почувствовать всё: простыню под лопатками, свои руки над головой, горячую тяжесть чужого тела рядом, губы на губах, на подбородке, ниже — по шее, туда, где пульс бьётся быстро и откровенно.       Чонгук выгибается ему навстречу.       Тэхён тут же отпускает одно его запястье, ладонь ложится на талию, удерживает — не прижимая насильно, а собирая, не давая рассыпаться от жара, от усталости, от слишком резкого желания.       — Вот так, — шепчет он в кожу. — Не спешим.       — Ты издеваешься.       — Забочусь.       Чонгук хочет ответить, но Тэхён целует его ниже — в ключицу, в грудь, в кубики на натренированном животе, медленно, с такой сосредоточенной жадностью, что слова рассыпаются на выдохе. Его ладонь скользит по животу Чонгука, задерживается там, где мышцы напряжены до дрожи, и младший чувствует, как старший улыбается губами у самой кожи.       Он наклоняется снова, целует Чонгука в живот, у края брюк, и тот резко втягивает воздух. Пальцы сами впиваются в простыню. Тэхён не торопится: расстёгивает ремень, пуговицу, молнию — каждое движение делает медленно, почти мучительно, то и дело поднимая взгляд, проверяя.       Чонгук ненавидит и любит эту томительную внимательность одновременно.       — Тэхён, — выдыхает он.       — М?       — Я сейчас правда начну злиться.       — За что?       — За то, что ты слишком хорошо держишь себя в руках.       Тэхён смеётся низко.       — Ты даже не представляешь, насколько плохо.       Он стягивает с Чонгука брюки вместе с бельём — не резко, но без прежней игры, и воздух в комнате будто становится плотнее. Чонгук инстинктивно сводит колени, но Тэхён не разводит их сразу. Только накрывает его бедро ладонью, гладит большим пальцем кожу, успокаивая.       Тэхён целует внутреннюю сторону его колена. Чонгук едва слышно выдыхает. Потом выше. Ещё выше.       Кожа отзывается на каждый поцелуй, на каждое касание губ, на влажное тепло дыхания.       Чонгук чувствует себя слишком открытым, слишком видимым, но Тэхён смотрит на него с таким восторгом, что стыд постепенно плавится, превращаясь во что-то другое — в жар, в доверие, в желание раскрыться ещё больше.       И опускается ниже.       Первое прикосновение горячими губами к возбуждённому члену заставляет Чонгука резко запрокинуть голову. Пальцы сминают простыню, губы раскрываются на вдохе, который тут же ломается. Тэхён держит его за бёдра, уверенно, но всё ещё бережно; не даёт дёрнуться слишком резко, не даёт спрятаться, но оставляет возможность остановить.       Чонгук не останавливает.       Он чувствует язык, губы, тёплую влажность, медленный ритм, в котором Тэхён будто снова выполняет своё обещание — не спешить. Не брать быстро. Не превращать Чонгука в дрожащий комок желания за секунды, хотя мог бы.       Он доводит его постепенно.       Смотрит снизу вверх, из-под слегка сверх меры длинной чёлки, пока ласкает, и от этого взгляда Чонгук почти теряет остатки самообладания.       — Тэхён, — произносит он сорванно.       Старший отстраняется на мгновение, проводит губами по внутренней стороне бедра.       — Слишком?       — Нет.       — Тогда что?       Чонгук смотрит на него затуманенно.       — Иди сюда, — тянет за плечо старшего.       Тэхён поднимается сразу.       Чонгук целует его жадно, чувствуя на губах собственный вкус, и от этого в груди становится ещё горячее, почти невыносимо. Он тянет Тэхёна ближе, помогает ему избавиться от оставшейся одежды, цепляется пальцами за плечи, за спину, за шею.       Теперь дрожат оба.       Тэхён находит что-то в тумбе — не спрашивает вслух, но смотрит вопросом.       Чонгук кивает.       — Да.       — Точно?       — Тэхён, если ты спросишь ещё раз, я сам тебя…       — Что?       Чонгук краснеет до ушей.       Тэхён улыбается так квадратно-широко, что становится почти невозможно злиться.       Он целует Чонгука в лоб, в висок, в щёку, пока готовит его пальцами — медленно, осторожно, с такой внимательностью, что у Чонгука снова перехватывает горло. Первое движение заставляет напрячься. Тэхён тут же замирает.       Тэхён ждёт, гладит его по бедру, целует в шею, шепчет что-то бессвязное и мягкое — про то, какой он красивый, какой смелый, как хорошо, что он говорит, как хорошо, что позволяет. И только когда Чонгук сам двигается навстречу, просит почти беззвучно, Тэхён добавляет ещё палец.       Боль приходит коротко, глухо, тут же растворяясь в тепле, в руках, в голосе низком.       Потом становится легче. Потом — хорошо.       Потом Чонгук перестаёт понимать, где заканчивается его дыхание и начинается дыхание Тэхёна.       — Можно? — спрашивает Тэхён, а сам уже почти не в силах себя сдерживать.       Чонгук открывает глаза.       И видит: тот действительно ждёт.       Сдерживается до дрожи, до сжатых челюстей, до тёмных бездонных глаз с расширенными зрачками, но ждёт.       Чонгук тянет его вниз за шею.       — Можно.       Тэхён входит медленно.       Чонгук зажимает рот ладонью, но Тэхён тут же перехватывает её, переплетает пальцы и прижимает к подушке рядом с его головой.       — Не прячь, — шепчет он. — Я хочу слышать.       — Соседи тоже.       — Дождь громкий. За такой бурей никто не услышит нас, Гукки.       Чонгук смеётся коротко, сбито — и этот смех сразу ломается на стон, когда Тэхён двигаться внутри начинает осторожно и мягко.       На несколько секунд всё становится слишком… Жарко. Тесно. Острым удовольствием под кожей. Тэхён замирает внутри, дышит ему в шею, не шевелится, пока Чонгук не расслабляется, пока пальцы на его спине не перестают впиваться так отчаянно.       — Хорошо? — спрашивает Тэхён.       Чонгук кивает.       — Скажи.       — Хорошо. Двигайся, мать твою, у меня уже нет сил.       Тэхён выдыхает так, будто это едва не добивает его окончательно.       И начинает двигаться.       Неспешно сначала. Осторожно. Почти мучительно нежно. Каждый толчок аккуратен, каждый поцелуй приходится куда-то в висок, в губы, в скулу, каждый выдох звучит именем Чонгука. Но вскоре осторожность начинает трескаться. Чонгук сам тянет его ближе, сам подаётся навстречу, сам шепчет:       — Сильнее.       Тэхён смотрит на него.       — Уверен?       — Да, чёрт возьми, Тэхён, я не хочу снова повторять! — кричит почти, но ловит взгляд встревоженный и добавляет: — Пожалуйста.       Этого оказывается достаточно.       Ритм меняется.       Кровать тихо скрипит под ними, дождь бьёт по стеклу, простыня сбивается под спиной Чонгука, сжимается покрытыми тату пальцами. Тэхён больше не притворяется спокойным: он целует грубее, дышит тяжелее, пальцами сжимает его бедро, но всё равно где-то на краю каждого движения остаётся тем же — внимательным, слышащим, готовым остановиться в любую секунду.       И это делает всё только острее. Чонгук теряется. В голосе Тэхёна. В его руках.       В том, как тот произносит его имя — не как просьбу, не как команду, а как признание.       — Мой красивый, — срывается у Тэхёна. — Мой Чонгук. Мой личный шедевр.       На этот раз Чонгук не спорит.       Только обнимает его крепче, утыкается лицом в шею и позволяет этому «мой» пройти сквозь него целиком — без страха, без сопротивления, без попытки отшутиться.       Потому что сейчас это правда.       Старший стонет почти болезненно и целует его так, будто больше не может удерживать ни одно слово. Движения становятся резче, глубже, и Чонгук уже не различает грани: где боль, где удовольствие, где усталость, где невозможное облегчение от того, что можно наконец не держаться.       Он кончает первым — резко, с сорванным выдохом, с пальцами, впившимися в плечи Тэхёна. Тот подхватывает его, не даёт отвернуться, целует в открытый рот, в щёку, в висок, продолжая двигаться, пока Чонгук дрожит под ним, пока шепчет что-то бессвязное, пока всё тело не становится мягким, податливым, оглушённым.       Тэхён держится ещё несколько движений.       Потом замирает, уткнувшись лицом в его шею, и срывается следом — с низким, глухим стоном, который Чонгук чувствует кожей.       Тэхён не ложится на него всем весом. Осторожно выходит, тут же тянется за салфетками, за водой, за покрывалом. Чонгук почти смеётся, потому что даже сейчас, растрёпанный, дрожащий, с совершенно потерянным взглядом, Тэхён всё равно остаётся Тэхёном: человеком, который сначала срывает пуговицы, а потом аккуратно подтыкает одеяло под бок.       Тэхён улыбается и целует его в плечо.       — Больно?       Чонгук прислушивается к себе.       — Нет. Просто… Мы довольно давно не...       Тэхён выдыхает с улыбкой нежной и таким облегчением, что у Чонгука внутри снова становится мягко.       — Воды?       — Потом.       — Сейчас.       — Тиран.       — Заботливый.       — Ненавижу, что ты прав.       Тэхён помогает ему приподняться, подносит бутылку к губам. Чонгук пьёт несколько глотков, морщится, потом снова падает на подушку. Тело тяжёлое, тёплое, будто не совсем его. Голова гудит, но приятно — не от вина уже, а от близости, от разрядки, от того, что день наконец закончился.       Тэхён ложится рядом. На этот раз не поверх одеяла.       Чонгук сам придвигается ближе, кладёт голову ему на грудь, туда, где сердце всё ещё бьётся быстро и неровно. Тэхён обнимает его сразу, будто ждал только этого.       — Завтра утром, — бормочет Чонгук сонно, — не делай вид, что этого не было.       Рука Тэхёна в его волосах замирает. Потом гладит снова — медленно, уверенно.       — Никогда.       — Даже если снова камеры?       — Даже если камеры. Просто буду осторожным.       — А если я не справлюсь с этой игрой?       — Тогда я напомню.       — Что?       Тэхён наклоняется и целует его в макушку.       — Что ты не обязан быть шедевром для всех. Достаточно быть собой для меня.       Чонгук закрывает глаза.       За шторами дождь постепенно стихает. Мехико возвращается далёким шумом, приглушённым, сонным, уже не способным прорваться в их комнату.       У подножья кровати лежат две рубашки: синяя, испачканная вином, и голубая, лишившаяся пуговиц.       А между ними — этот день.       Весь их страх.       Вся их спешка.       Чонгук засыпает под рукой Тэхёна на спине и впервые за долгое время не пытается удержать лицо даже во сне.