Her Pistol Go

"Вспомни его ложь. Возьми ручку. Запиши его правление. Ведь сука, которая его родила, снова в течке".

***

Он выстрелил себе в рот из табельного «Браунинга» Hi-Power с потускневшим воронением и щёчками рукояти, истёртыми за годы, проведённые в несгораемом сейфе. Пуля вошла в борозду мягкого нёба и вышла точно в крестообразном пересечении затылочного шва — там, где волосы гуще и прячут губы раны. Даже сводя счёты с жизнью, МакГрегор позаботился, чтобы ни одна зияющая дыра не была видна, когда он будет лежать на спине в гробу. В прощальном письме, нацарапанном на бланке «Duodecim Vultures Mensa» с изображением двенадцати грифов, терзающих римскую цифру XII, он раздельно извинялся за беспокойство. «Браунинг» упаковали в пластиковый пакет для вещдоков, и он исчез в недрах федерального хранилища. Однако в том же сейфе, на верхней полке, в футляре из вощёного ореха, покоился подарок для детей. «Маузер» HSc с накладками из чёрного перламутра, вручённый офицеру гестапо за раскрытие громкого заговора, был куплен МакГрегором у люцернского антиквара за двадцать три тысячи долларов. Антиквариат с родословной, предназначенный к перепродаже, едва налоговое управление заморозит счета. Вложенная записка гласила: «Бэмби и Бейбу. Не стреляйте. Продайте через „Сотбис“, отдел военных раритетов. Меньше тридцати пяти не берите. Папа». Рядом с маленьким футляром «Маузера» в темноте несла сиротливый караул бутылка двенадцатилетнего «Макаллана». Папку со сводками межбанковских кредитов за последние девяносто дней люди из ФБР уже унесли. Астор МакГрегор был финансовым директором банка двенадцать лет, четыре месяца и одиннадцать лет*. Такую статью читали иные американцы в «Роллинг Стоун» в тот самый день, 17 апреля 2008 года. Кладбищенские ворота выплыли из мороси, отражаясь в размытой акварели светофоров, заглушая резиновый шёпот шин и задерживая запах оттаивающей собаки (собаки по имени Нью-Йорк). Два гранитных столба, увенчанных каменными урнами, и створки кованого железа, патинированные временем. Битуин Мэтерс опустила стекло старого «Краун Вик» цвета мятой алюминиевой фольги, выпустив в воздух проворную выдру аромата растворимого кофе, — и обмерила ворота взглядом женщины, оценивающей гардероб соперницы. Рядом, за рулём, Трипп уже выключил дворники, позволив капели затянуть ветровое стекло. Его пальцы, унизанные серебряными перстнями с черепами, выбивали на руле ритм нетерпения. Сзади шуршал пластиковым плащом Зик, полируя замшевой тряпицей объектив. — Ты только погляди, — проговорила Битуин, не оборачиваясь. — Поминки человека, разграбившего пенсионные фонды. Чуешь? Освежитель для туалета, лавандовая отдушка. Трипп хмыкнул, обнажив зубы рекламной белизны. — Душенька, пойдём перебросимся парой слов с Цербером. — Скажи, Трипп, в какой вселенной охранник с физиономией отставного сержанта морской пехоты впускает троих незваных? — В той, где ты раскрываешь рот, — промурлыкал Трипп. Зик издал с заднего сиденья мышиный смешок. Катафалк ещё не прибыл, но пресса уже сбивалась перед воротами. Три дюжины объективов лениво обнюхивали завитки кованого железа — фургон со спутниковой тарелкой, два-три репортёра с пушистыми микрофонами. Битуин утомлённо повела плечом, поправила галстук из жёлтого шёлка — единственное яркое пятно в её костюме. Текстильный лютик, завязанный полувиндзором. Он покоился на чёрном двубортном пиджаке из лёгкой виргинской шерсти, под пиджаком — чёрная сорочка без стойки, заправленная в прямые брюки со стрелками, острыми как лезвия. От неё исходил слабый запах сандалового экстракта, а от микрофона-галстука, спрятанного у запястья, тянуло металлом. Свита её, по обыкновению, состояла из двух добровольных оборванцев. Трипп — пожарная лестница, вечно готовый дать себя арестовать. Зик, напротив, был весь округлость: покатые плечи, живот, мягко нависающий над ремнём, но двигался он с неожиданной хорьковой повадкой. Свою территорию он метил проявителем и леденцами от горла, а на сгибе левого локтя болталась вытертая сумка «Домке», вмещавшая две тушки «Никон», которые он ласково называл «близнецами». Трипп и Зик составляли почти водевильную пару, однако на деле первый умел заговаривать стражей со скоростью аукциониста, второй просачивался в любую щель, стоило ей приоткрыться. Оба носили на бедре пластиковые фляги с виски, но никогда не напивались до потери опоры. К Битуин они относились с почтением, без раболепия, сознавая, что она — инструмент крупного калибра. Битуин сперва выставила носок чёрной лодочки, а затем и всю себя, оперевшись на плечо Триппа. Гравий под подошвой отозвался угодливым хрустом, приветствуя высшую власть в сопровождении камер и микрофонов. Две тени неравного веса двинулись следом, и вместе со своим вожаком они ввинтились в гущу аккредитованной, приручённой, потрескивающей током своры. Микрофон-пушка, обмотанный жёлтой изолентой с пометкой «Собственность 7»; поодаль одинокий звуковик нашёптывал в микрофон змеиным язычком. Каждая трель мобильника вспарывала гомон. Пластмасса нагревалась, честолюбие нагревалось, и всё это излучало сухой жар страстей. Свобода печати в действии. Дорога к воротам пролегала через жидкое месиво гравия и апрельской грязи. Трипп и Зик месили её широким профессиональным шагом. Впереди, в сторожке, высилась глыба человека. Охранник — судя по беджику, Гектор Муньос — представлял собой фигуру одновременно внушительную и бессильную. Гиппопотамью: грузный, с покатыми плечами, переходящими в торс без различимой талии, с шеей, утонувшей в воротнике форменной рубахи, и маленькими, глубоко сидящими глазками, взиравшими на мир с меланхолией копытного в клетке. Складки на загривке собирались гармошкой, когда он поворачивал голову. На нём была рубашка с коротким рукавом «Альфа Протекшн» и галстук-бабочка, затянутый до боли. На планшете лежал трёхстраничный список, заляпанный пальцами. Он проглядывал его, шевеля губами. Битуин приблизилась, выдержав ровно фут расстояния между собой и бетонным доте — чтобы духи не мешались с одеколоном и чтобы иерархия ощущалась. Трипп и Зик одновременно материализовались по бокам. — Приглашение, — прорычал Гектор, загоняя жвачку за щёку. Двое выплюнули один и тот же камешек: — Мисс Мэтерс работала с саентологами. — Она лично знает господина Мицкевича. — Церковь чрезвычайно ценит её вклад. (Работала с = судилась. Лично знает Мицкевича = он плескал ей в лицо уксусной эссенцией в зале суда. Церковь ценит вклад = Церковь с душераздирающей заботливостью присылала за ней машины для охраны.) Глазки Гектора забегали, и впервые за день в них затеплилась искра когнитивного процесса. Это показалось значительным. А значительного в этом мире лучше не трогать. — Э-э… — квакнул он, сдаваясь. Лапа-лопата метнулась к кнопке. Ворота разъехались с тихим электрическим стоном, пропуская плечи Битуин. Трипп и Зик остались снаружи, не сделав и движения, чтобы войти. Битуин скользнула внутрь, и последнее, что она услышала за спиной, был голос Триппа, уже протягивавшего Гектору фляжку: — Тяжкий денёк, брат. Виски хочешь? Охранник взял. Гиппопотамья туша осела на складной стул, и он уставился вдаль, туда, где едва показывался катафалк. День предстоял долгий, а тут ещё виски из рук незнакомца — должно быть, единственное утешение в этом ремесле, не считая пенсии, до которой ещё двенадцать лет. Дверь отворилась с мягким, хорошо смазанным причмоком и вежливым «прошу», выдохнутым красным деревом и латунью. Битуин перешагнула порог и сразу попала в теплицу орхидей и апоплексических заторов. Кондиционированный воздух пах лимонной мастикой и увядшими лилиями. Поминки растекались по анфиладе комнат, точно медленное нефтяное пятно по воде: чёрные костюмы, чёрные платья, чёрные платки, чёрные галстуки. Мужчины, чьи имена красовались на дверях конференц-залов, стояли кучками по трое-четверо, сутулясь в дорогих пиджаках. Их жёны, напротив, держали спины прямее обычного. Битуин заприметила одну — в платье от Аззедина Алайя с рукавами, расшитыми микроскопическим чёрным бисером под змеиную чешую; при каждом движении платье роняло на паркет сдержанный стеклянный шёпот. Другая, чином ниже, но со старой фамильной деньгой, носила на шее камею с изображением Афины Паллады. Дальше, в столовой с дубовыми панелями, располагались компаньоны региональных отделений, второсортные адвокаты, два-три республиканца из Конгресса. Были тут и дети. Девчушка лет семи с платиновыми волосами, в платье из чёрного бархата, стоившем месячной аренды в Гарлеме, деловито колотила кулачком по клавишам рояля, а её брат-близнец катал по мраморному полу белую золотую модель «Бугатти». Ещё одно пухлое херувимоподобное создание, зачем-то обряженное в траурный креп, методично обрывало пуговицы с пиджака начинающего вице-президента, который терпел экзекуцию из страха обидеть мамашу — крупного инвестора с портфелем в восемьсот миллионов. Девочка постарше, с волосами цвета медового блонда, сосредоточенно рылась в чьей-то забытой сумочке, извлекла губную помаду и пробовала оттенок на тыльной стороне ладони. Три бывшие жены покойного составляли невольный треугольник в дальней гостиной, у камина, в котором из-за тёплой погоды не разводили огня, зато высилась композиция из чёрных лилий. Аризона МакГрегор, первая жена, стояла у окна и походила на выцветший дагеротип. Высокая, с выжженными солнцем добела волосами прерий, зачёсанными назад и уложенными в змеистые кольца на затылке. Кожа её хранила след высокогорного загара. Она была из семьи техасских нефтяников, носила жемчуг, унаследованный от бабки. При ней находились близнецы — мальчик и девочка лет девяти, одетые в чёрное, с фамильным макгрегоровским подбородком — чересчур массивным для детских лиц, — и они стояли навытяжку, не смея шелохнуться. На лице их матери слёзы были столь же вероятны, как дождь в округе Мохаве в июле. В замужестве с МакГрегором она играла роль твёрдой земли, держала корни — пока Астор не предпочёл итальянский чернозём. К слову об итальянском. Фауста — папесса корпоративной кафедры Уолл-стрит, мать Бейба и Бэмби. Она полулежала в кресле, закинув ногу на ногу, курила тонкую сигарету и стряхивала пепел в пустой фужер от шампанского. Ночью чёрная мадонна пила эспрессо, с утра — красное вино, прогоняя и то и другое сигаретой в мундштуке из чёрного янтаря. Её причёска цвета воронёной стали требовала не менее двух молитв Деве Марии и не менее пяти шпилек. Она закидывала ногу на ногу и всякий раз, меняя их, постукивала каблуком о каблук. На эту особу у Битуин имелось самое клубничное досье: Фауста делла Пьетра Нера родилась в слоях флорентийского воздуха, пропитанного ренессансной интригой. Семья её принадлежала к обедневшей ветви тосканской аристократии, гордой фресками Гирландайо. Клан делла Пьетра Нера кичился тем, что герб их украшает барельеф на фасаде церкви Санта-Кроче, и стыдливо умалчивал, что барельеф этот оплачен в XV веке родичем папы, а с тех пор семья производила на свет главным образом долги и красивых дочерей. Отец Фаусты проиграл их последние земли в баккара в Монте-Карло. Её мать, венецианка, чей род восходил к дожам, потихоньку сбывала фамильное серебро. Фауста встретила Астора МакГрегора в 1983 году на благотворительном балу в Нью-Йорке, где её демонстрировали как «последнюю из делла Пьетра Нера, вообразите». Ей было двадцать три, ему тридцать семь. Он пребывал в том опасном состоянии молодого финансового хищника, ещё мучимого одиночеством и долгом продолжения рода. Свадьбу сыграли на Капри. С того дня Фауста прониклась глубоким уважением к способности Астора извлекать деньги из ничего. Единственный раз, когда тело её вышло из-под контроля ума, случился, по-видимому, при рождении близнецов — 1986 год. Она рожала тяжело, в миланской клинике, куда была доставлена частным самолётом, и, по собственному её позднейшему признанию, в тот день она поклялась, что более никогда не позволит природе распоряжаться её телом. Бэмби — появившаяся на четыре минуты раньше брата, деталь, которую Фауста, вероятно, всю жизнь подавала как знак судьбы — стала её любимицей. Фауста называла её «La mia piccola Medici». В 2005-м, когда близнецам исполнилось девятнадцать, Фауста спешно развелась с мужем по причинам, хранимым в глубочайшей тайне, как и подобает аристократке. Из брака она вышла с особняком в Гринвиче, коллекцией венецианского стекла и пожизненным содержанием, которое МакГрегор подмахнул не глядя. Свою ошибку он понял, когда адвокаты доложили, что сумма ежемесячных выплат индексируется по миланской инфляции. После развода Беатриче расцвела олеандром. Курсировала между Миланом, Парижем и Палм-Бич, не прекращая курить. Детей держала при себе как репродукции. Бэмби она обучила искусству выживать в мире мужчин, а Бейбу дарила на Рождество галстуки и снисходительно целовала в лоб после очередной его прогоревшей бизнес-идеи. Особняком, у полукруглого окна, стояла Частити — третья и последняя госпожа МакГрегор. Род её восходил к пуританам Новой Англии. От них Частити унаследовала прямую, как жердь, спину и выражение лица, при котором любое удовольствие выглядело предосудительным. На ней были чёрный креп, чёрный тюль, брошь-камея на шее изображала профиль прапрадеда-пастора. Детей у неё не было, и за скачущим потомством МакГрегора она наблюдала с ветеринарным интересом. Частити явилась на похороны засвидетельствовать, что смерть настигла грешника, — и осталась убедиться, что он не воскреснет. Битуин ещё раздумывала, к которой из трёх вдов подойти первой, когда в гостиную ворвался Бейб. Он выкатился из коридора, ведущего в бильярдную, с бокалом шампанского в одной руке; галстук в ёлочку съехал набок, рубаха выбилась из брюк. Он плыл по паркетным течениям, отскакивая плечами от дверных косяков. Увидев Фаусту, он замер, качнулся и уставился на неё пьяным взором, полным детских обид. — Mamma… Фауста едва заметно задрала подбородок, чуть трепеща ноздрями. — Cosa vuoi, Bambino? Бейб рухнул на колени подле дивана и уткнулся лбом в колено матери. Шампанское в его руке опасно накренилось, но устояло. — Perché mi odiano tutti? — голос его сорвался. — Я ничего не делал. Только… купил машину. Жёлтую. Она красивая… а они… они про неё в газетах написали… Фауста смотрела на его затылок — на те вихры, которые когда-то приглаживала ладонью перед школой, — и вздохнула. Она слишком рано поняла, что мальчик её вышел с изъяном. — Tesoro mio, — заворковала она, как воркуют на карманную собачку, напачкавшую на ковёр, — tu hai la testa di tuo padre, ma purtroppo non il suo cervello. Alzati. Non strisciare. — Ma mamma, — захныкал Бейб, поднимая к ней мокрое лицо, — la macchina era bellissima… — Sì, e il prezzo era ancora più bello, — отрезала она с беспощадной римской жёсткостью. — Ora alzati. Ce l’hai un bicchiere? Basta parlare. Bevi. Мать взяла его двумя пальцами за подбородок и задрала ему лицо, чтобы изучить. Потом отвесила лёгкую, пренебрежительную пощёчину — и отпустила. Бейб, повинуясь материнскому приказу, поднялся. Поднёс бутылку к губам и сделал судорожный глоток, после чего лицо его ненадолго обрело выражение умиротворения — длилось оно ровно до тех пор, пока он не заметил суровую Частити у окна. Контраст между её строгостью и юностью глубоко смущал наследника МакГрегора. Он поглядел на неё, перевёл взгляд на мать и заскулил: — È cattiva quella… mi guarda come un ispettore fiscale… — È una puritana, — ответила Фауста, поправляя причёску. — Non sanno fare altro che guardare. Средиземноморское презрение к северной добродетели мешалось в ней с абсолютной уверенностью, что её сын, сколь бы жалок он ни казался, стоит выше всех этих людей по праву крови. Бейб, получив материнское отпущение, отлепился от дивана и поплыл дальше, в бильярдную, где его уже ждала свежая бутылка. Битуин спустилась по мраморным ступеням в сад и углубилась в кипарисовую аллею. Телефон завибрировал шмелем в темнице виргинской шерсти. На экране значилось: «Димер Бёрч, Кролл». Битуин прищурилась, взвесила аппарат в руке, размышляя, ответить сразу или дать звонящему помариноваться в собственном нетерпении. На третьем гудке сжалилась. — Мэтерс. На том конце провода отозвалась широкая увертюра с басовыми гармониками — будто виолончель пустили кувырком в лестничный пролёт и она катится, рассыпая аккорды. — Битуин, дорогая моя, — произнёс коньячно-бархатный голос Димера Бёрча. — Я не отвлекаю? Скажите, что отвлекаю. Обожаю, когда вы сердитесь. — Вы отрываете меня от важных дел, Димер. — Битуин прислонилась спиной к стволу кипариса, чувствуя, как кора впивается в лопатки сквозь пиджак. — Я только что лицезрела три державы-победительницы Версальской конференции. А тут звоните вы. — Три супруги? — присвистнул Бёрч. — Именно. И Бейб, сыночек. Вы меня знаете: я как акула. Если перестаю чуять кровь, то умираю. — Ах, моя акула, — выдохнул Бёрч в трубку, — я как раз звоню, чтобы предложить вам воды поглубже. Ваша кандидатура утверждена. — DuoVulMen? — вполголоса спросила Битуин. — Duodecim Vultures Mensa, — подтвердил Бёрч, смакуя слоги. — Двенадцать стервятников за круглым столом согласились допустить вас в свою трапезную в качестве специалиста по внутренним расследованиям, прикомандированного к отделу комплаенс. Временный контракт, полный доступ, соглашение о неразглашении, которое вы, разумеется, нарушите в ту самую секунду, как раскопаете что-нибудь аппетитное. Ну чем не волшебная сказка? Официальное прикрытие — вы помогаете банку расчищать завалы после макгрегоровского фейерверка. Неофициальное — ну, это вы сочините сами. — Кто подписал со стороны банка? — Сам генеральный. Я едва не прослезился от гордости за вас. — Трогательно. — Битуин задумчиво постучала каблуком по гравию. — Но я всё ещё на поминках с открытым баром и бездной компромата. Хотите, чтобы я всё бросила и помчалась в офис? — Вообще-то я ужасный лжец, — хохотнул Бёрч. — По правде, я хочу, чтобы вы приехали ко мне в «Уолдорф», приблизились к бару в вестибюле, а затем к угловому столику, дабы мы обсудили стратегию, вы подписали бумаги и получили ключи от королевства. Или, если угодно, оставайтесь на похоронах и продолжайте коллекционировать оскорблённые взоры. Где-то в отдалении, за кипарисами, Бейб МакГрегор снова орал на парковщика, имевшего дерзость попросить чаевых. Эхо несло его вопль по саду, и даже струя фонтана дрогнула. — Хорошо. Дайте мне час. — Ни минутой больше. Не выношу одиночества в барах. Начинаю клеиться к барменам, а у них, знаете ли, тоже есть чувства. — А вы когда-нибудь клеились к кому-то без чувств? — Исключительно к вам, дорогая. Но вы всегда были неуловимы. — Льстец. — Я жду.