Her Pistol Go

Двигатель «Краун Вик» содрогнулся раз, бронхиальный вздох, — и её отпустило на мокрую кожу Нью-Йорка; шины лизали асфальт со звуком заклеиваемых конвертов. Дождь прекратил отвесный штурм и теперь плавал в воздухе. За кладбищенской решёткой боро разворачивал свой банальный свиток: куриная жаровня, забронированная пуленепробиваемым стеклом; ботаника, чья витрина выставляла гипсовых святых цвета старой кости; прачечная, где машины кружились в последнем цикле отжима. Фонари потели натрием, и под каждым лужи отливали нефтяной радужностью. Она вела одной рукой, другой щупая старую кассету, тюбик помады, единственную жемчужную серьгу, чью сестру проглотил слив раковины в мотеле Кливленда. Мысли её складывались в карусель. Похороны МакГреггора оставили в мозгу отстой чёрного крепа и итальянской брани, но ум ненавидит монотонность предмета. На Флэтбуш-авеню она разминулась с мужчиной, выгуливавшим собаку размером с крысу; оба носили выражение взаимного разочарования. Она подумала об отце, мёртвом уже дюжину лет, который однажды сказал ей, что американский опыт — афера в масштабе континента; вся республика лишь игра в напёрстки, дама в расшитом блёстками платье отвлекает вас высоко закинутой ногой, а горошина тем временем исчезает в рукаве оператора. Отец её был пьяницей, что придавало его прорицаниям известный пророческий вес, даже когда они оказывались абсурдными. Бруклинский мост принял её. Ванты взмывали в дымку. Внизу Ист-Ривер двигался маслянистой тяжестью питона, переваривающего мелкое млекопитающее. Финансовый квартал вырастал на том берегу, его башни вбиты в низкое небо. Когда-то она стояла на крыше одной из этих башен, на вечеринке у управляющего хедж-фондом, который позже сбежал в юрисдикцию без выдачи, и глядела на город, испытывая смутное желудочно-кишечное недомогание. Манхэттен поглотил её. Улицы сжались, дома выросли, прохожие стали многочисленней и решительней. Она свернула на Бродвей чуть ниже Канал-стрит, и театральный квартал начал медленное разворачивание. Появились первые маркизы. Затем случилось полное извержение: «Уинтер-Гарден», «Палас», «Лант-Фонтэнн». Электронные табло ещё не метастазировали на все поверхности, и многие театры ещё рдели старомодным жаром ламп накаливания; гирлянды бегущих огней обвивали маркизы отчаянной петлёй. У «Амбассадор-театра» до угла, тянулась сороконожка зонтов и сырых воротников; зрители жались в своих недостаточно тёплых пальто. Маркиза возвещала CHICAGO буквами, сочившимися жидким красным неоном. Ниже освящённая формула: «A Musical Vaudeville». Внутри, должно быть, саксофонист подмигивал второй скрипке, помреж шептал беззвучную брань в микрофон гарнитуры. Занавес поднимется над хором убийц, и зал зааплодирует. Битуин замедлила «Краун Вик» до ползучего хода, навлекая на себя ярость таксиста, налёгшего на клаксон и вздёрнувшего средний палец, украшенный дешёвым серебряным перстнем. Затем она смотрела на женщину в красном платье — явную туристку, — которая покупала у продавца программку и прижимала её к груди. Что она видела в этом, та женщина? Впервые Битуин увидела «Чикаго» в возобновлённой постановке 1996 года, летом в двадцать четыре года, через несколько недель после того, как её первая большая статья была убита главным редактором. Счёл её «слишком агрессивной». Она сидела в бельэтаже и смотрела, как призрак Энн Райнкинг парит в хореографии, и чувствовала родство с Рокси, которое задним числом казалось тревожным. Старейшая взаимность республики: дай нам зрелище, и мы дадим тебе жизнь. Суд над телеевангелистом. Арест в Генуе. Вечер, когда она стояла на ступенях здания суда в Клируотере, штат Флорида, и зачитывала вслух тайные налоговые декларации человека, утверждавшего, что говорит с мёртвыми. Камеры её обожали. Мёртвые не жаловались. Светофор загорелся зелёным. Битуин прибавила газ, и «Амбассадор» выскользнул из зеркала заднего вида, сменённый зеленоватой светящейся маской «Гершвина». WICKED. У мира был аппетит на ведьм, подумала она, ведьмы служили отличными козлами отпущения. Она не стала на этом задерживаться — протёрла эту мысль до дыр в одну из прежних поездок. Буитин размечталась об убийце, который совершил движение, а потом вытер руки и заказал выпить, кто переступил границу дозволенного и нашёл климат приятным. Каким он был бы на вкус? Она воображала эту личную порнографию годами и ни с кем не делилась. Вкус был бы минеральным, несомненно, с порохом, сажа дульного среза, след кордита, зацепившегося за верхнюю губу, как пепельные усы. Но также сладким — карамелизованный лук, обугленная корочка жжёного зефира, потому что разрушение всегда несёт сахарную ноту. У него был бы вкус сливочного масла, тающего на горячей сковороде за миг до того, как упадут яйца, когда пена опадает, жидкость светлеет, и всё, что в неё добавишь, вот-вот зашкворчит и схватится. Вкус подколенной впадины после танго. Она остановила «Краун Вик» на красный свет, возле автобусной остановки, заклеенной рекламой адвоката по разводам. Шла мелкая морось, лакировавшая улицы глазурью отражённых неонов. «Я не люблю тебя, невеста моя пороховая. Я не люблю тебя, моя скатерть сырой нефти, мой соляной купол, моя медовая погибель, моё сладкое мошенничество с твоими флагами, твоими похоронами и твоими исповедями в ток-шоу. Я не люблю тебя, я не люблю тебя, моя смазанная жиром и блёстками мать, моя мачеха-глотательница монет, моя родина ярмарочного зазывалы с чересчур хорошо подвешенным языком, научившая меня, что из мёртвых выходят лучшие заголовки, а из виновных — лучшие знаменитости. Я не люблю тебя, и именно потому мы так безупречно понимаем друг друга. Я не люблю тебя».

***

Бар в холле «Уолдорфа» проседал под люстрами, которые плакали хрусталём, и свет их отдавал медовым чаем. Битуин переступила порог, и изумрудный ковёр поглотил её каблуки. В машине она сменила блузку на шёлковую сорочку чёрного цвета, что облегала лопатки, а галстук остался при ней. В углу пианист извлекал из «Стейнвея» мелодию какого-то недужного мюзикла. Димер Бёрч занимал угловой диванчик. Метр девяносто три богомольей стати, задрапированный в костюм из антрацитового льна. Его тёмные волосы, зализанные бриолином до зеркального блеска, отбрасывали приглушённый свет бара. За десять шагов он благоухал бергамотом и томатным листом, растёртым меж большим и указательным пальцами. Женщина за соседним столиком метнула взгляд, учла костюм, причёску, особенный наклон запястья и отвела глаза. Дитя Коннектикута. «Павлин» «Уолдорфа» дышал влажной, стерторозной тишиной лёгкого, оправляющегося от туберкулёза. Битуин скользнула на табурет, где рассеянный свет низводил желтизну её галстука до умбры. — Ой, да брось, — простонал Димер, не глядя на неё. — Я аж носом чую, как ты осуждаешь гарнир. — Три мятых листика и сушёный кругляш того, что сдохло ещё при Кулидже. Не осуждаю я. — Она подала знак недоплаченному апостолу. — Джин, с кабаном на бутылке. Вермута самую каплю, буквально пробкой над бокалом взболтай, и цедру. — Дорогуша моя, — Димер наклонился — он возвышался над ней на целую голову, аист, обращающийся к воробью, — и приложился губами к её щеке. — Наконец-то ты здесь. — Там все были заняты по горло — грызли друг друга в клочья. Собрала дюжину убийственных косых взглядов. Продуктивный денёк. — Слушай, я тут пересматривал ту сцену из «Чикаго», — сказал он безо всякой связи. — Ну, где Зеллвегер со стулом вытворяет свои штуки. Перед тем как гада пришить, помнишь? — «Funny Honey». — Точно! Мы с Эрнестом вчера вечером глянули. Он же вообще ни разу не видел, прикинь? Тридцать шесть лет мужчине, и никто ни разу не показал, как Ричард Гир чечётку бьёт. — Преступная халатность. — Слово в слово так и сказал. Говорю ему: «Эрн, ты десять лет клеишь виолончели из клёна и ели, но ни разу не видел, как мужчина защищает убийцу одними джазовыми ладошками». — Глаза Димера на миг остекленели, зрачки смягчились. — В общем, он был в восторге. Сказал, что монтаж в «Cell Block Tango» сам по себе почти как музыка. Я чуть ему предложение не сделал прямо на месте. — Лицо Димера сложилось в выражение припоминаемого блаженства. — Он сказал, что хореография — чистый Фосс, то есть — ну, милая моя, парень подготовился. Нагуглил всё. Я его даже не просил. Битуин принесли джин. Она отпила глоток, позволив ему очертить ровный, точный огненный круг в груди. — Стало быть, теперь он у нас кинокритик. — Он всё. Мой капустный листочек, — прошептал Димер с бесстыдством истинно влюблённых. — Ещё Эрнест приволок бездомного котёнка с задворок мастерской. Маленький комок грязной ваты, доложу я тебе. Одно ушко изнутри розовое, другое серое. Никогда таких не видел. Вручил мне её в обувной коробке, выстеленной обрезками фетра. Я назвал её Элеттра. — Элеттра. — Эрнест приходит домой и читает вслух «Убийство Роджера Экройда», пока она лапками мнёт его свитер. Битуин всмотрелась в его лицо. — Ты выходные проводишь в его мастерской? — Сижу в углу на табурете, на том, с треснутым кожаным сиденьем, и смотрю, как он обечайки виолончели гнёт на раскалённой болванке. Там всегда пахнет клеем и канифолью. Иногда он с деревом разговаривает. Элеттра со мной и гоняет стружки по всему полу. В прошлую субботу я проглотил трёх Пуаро и одну мисс Марпл, пока у него под руками Гварнери вырисовывался. Ты бы видела виолончель, над которой он сейчас колдует. Нижняя дека из цельного куска тополя, волнистая, как тигриная шкура. Он вырезает вручную. Одна завитушка — три дня. — Он прочертил пальцем в воздухе невидимую спираль. — Приходит домой, пропахший стружкой и лаком, и падает на диван с томиком Кристи в кармане — у него их целая полка, старые издания «Бантам» с жёлтыми корешками, понимаешь? — и зачитывает мне первые две страницы того, что читает, просто чтобы проверить, угадаю ли я убийцу. Мне ни разу не удалось. — Потому что с дедукцией у тебя туговато, или потому что ты слишком занят разглядыванием его рук? Димер соединил собственные руки, его длинные пальцы переплелись. — И то и другое, наверно. Руки у него замечательные. Подушечки пальцев мозолистые, ну такие… впрочем, не буду тебя скандализировать. А сегодня утром Элеттра засела в моей фетровой шляпе и ни в какую не вылезала. — Господи. И вот при всей этой домашней идиллии ты так и не способен завязать полувиндзор. — Битуин указала на воротник Димера. — Ты только глянь на себя: третья петля смята. Я свой каждое утро завязываю, пока кофе заваривается, а у меня и груди-то, как ты любишь подмечать, считай, нету вовсе. — Ой, да ради всего святого — его завязал Эрнест. Мне теперь перевязывать, что ли? — Научиться бы тебе. А представь: похитят Эрнеста международные виолончельные картели, и придётся тебе к прессе выходить? — Тогда я надену лавальер. — Мягкий изгиб губ придавал ему вид семнадцатилетнего и опасный. — Достаточно сказать, что я счастлив, Би. Счастлив тем счастьем, от которого я в приличном обществе становлюсь невыносим. Я в курсе. — Я хочу с ним познакомиться, — сказала она. — Познакомишься. На днях. Сегодня вечером он дома, репетирует на виоле да гамба. Устроим ужин. Втроём. Готовить буду я. — Глаза Димера блеснули. — Я, между прочим, серьёзно! Я брал уроки. Теперь я умею готовить ризотто. На мгновение они просто сидели в янтарном гуле бара — два создания, вольготно устроившиеся в орбите друг друга. Официант вновь наполнил бокал Димера и принёс ещё один для Битуин. Где-то пианист заиграл разрозненную версию «Misty», ноты звучали неохотно. Димер нарушил молчание, но голос его отдавал сталью. — Я должен тебе кое-что показать. — Он запустил руку во внутренний карман пиджака и извлёк тощую пачку листов, сложенных вдвое. Не совсем бумаги: распечатка переписки — неофициальный, слегка пиксельный шрифт. Он подтолкнул её по столу. — Львица соизволила настучать. Битуин разгладила страницу. Глаза её быстро забегали по тексту. От: Каприс Аргенто Кому: Димер Бёрч Тема: RE: Внутреннее расследование — Кандидат Димер, Буду откровенна: я нахожу эту кандидатуру неподходящей. Я всё ещё не убеждена в необходимости привлекать журналистку с весьма специфической известностью миссис Мэтерс. При всём том, юридический департамент сообщает мне, что мы не можем позволить себе оптического бремени бесконечной процедуры проверки, учитывая текущий климат. Совет хочет гарантий, и они нужны были ещё вчера. Посему я зажмурюсь и подпишу бумаги. Но я настаиваю на том, чтобы было зафиксировано, что я выразила возражение. И я хочу, чтобы её держали на самом коротком поводке. Как только этот кризис уляжется, я хочу, чтобы её убрали. — К.А. Битуин прочла дважды. Какой прелестный отравленный подарочек. Она почти слышала резкий, дорогостоящий голос этой женщины, не испытывающей нужны повторять дважды. — Она от меня не в восторге. — Скотч Битуин оставил ореол на подстаканнике — влажный ноль. Она обвела его окружность пальцем. — Стало быть, я в деле. А что делать-то? Димер откинулся назад, скрестив ноги. Тёмно-синий носок, выглядывавший из-под брюк, был расшит крохотными пчёлами. — Им нужна генеральная чистка. Официальный термин — «внутренний юридический аудит с акцентом на остаточную злонамеренность». Призрак МакГрегора повсюду оставил отпечатки. Есть займы, которые никогда толком не выдавались, и посредники, которые испарились в кондоминиумах Майами — тебе их как следует вынюхивать. Им нужен кто-то, кто проберётся в вентиляционные шахты и определит, какие пятна — старая кровь, а какие ещё тёплые. — Крысиная охота. Зрачки Битуин, тёмные, как чернильницы, остались неподвижны. Она представила банк как организм — огромную бледную тварь, дышащую переработанным воздухом сквозь километры воздуховодов, чьи внутренности выстланы гроссбухами. Где-то в его утробе всё ещё пульсировали полупереваренные куски предприятия МакГрегора. Каприс Аргенто хотела их иссечь, потому что они замедляли пищеварение. — То есть ей нужен терьер, — протянула Битуин. — Зубастый, без родословной. — В точку. А если терьер укусит хозяйку — что ж, таков профессиональный риск. — Улыбка Димера расширилась. — Сейчас она тебе отказать не может. Совет распорядился о внутреннем расследовании, и твоё имя прошло с печатью одобрения комитета по рискам. Кризис связывает ей руки. Но она постаралась, чтобы ты поняла — и в этом письме, и в телефонном звонке, когда мне пришлось держать трубку в добрых двух сантиметрах от уха, — что ты зло необходимое. Её точное выражение: «Я надеюсь, она понимает всю деликатность нашего положения». — Ничто так аппетит не разжигает, как когда тебе говорят: без аппетита. — Я так и знал, что ты это воспримешь именно так. — Димер сложил распечатки и убрал обратно в карман. Бумаги исчезли, и руки его появились вновь пустыми, возложенными на стол, точно два бледных голубя. — На бумаге твой мандат прост. Проверишь займы МакГрегора, подставные компании и завышенные оценки. Потом определишь, сознательно ли другие руководители, нынешние и бывшие, участвовали в мошенничестве или наживались на нём. Представишь отчёт начальнику комплаенс-службы и, если потребуется, совету. — А вне бумаги? — Ну, есть в этих коридорах люди, которые визировали оценки, зная, что они раздуты. Сейчас они трясутся и молчат. Тебе надо найти тех, кем МакГрегор владел, и тех, кого он только арендовал. Кубики льда в стакане с водой Димера столкнулись с тихим арктическим стоном. — Значит, мне дадут кабинет? — произнесла Битуин. — Пропуск? О-о-о. Магнитная карта, которая запишет каждое моё появление. Кто-то будет мониторить историю моего браузера. Дайте угадаю, и звонки мои тоже? — Ага. — Голос Димера теперь звучал почти нежно. — У тебя будет должность: Специальный Следователь. Кофе, возможно, приличный, но чашку себе наливать будешь под великим, великим множеством подозрительных взглядов. Но — доступ! Досье МакГрегора, его переписка, заметки, которые он набрасывал на полях кредитных отчётов. Где-то в этом бумажном мавзолее есть имена. Найди их.