Там, где должно быть сердце

Уилл застыл посреди комнаты, не в силах шевельнуться. Трубка телефона была так плотно прижата к уху, что пластик казался ледяным. За тонким оконным стеклом порывистый ветер раскачивал тяжелые ветви деревьев, и их тени метались по стенам, словно живые. Внизу, в гостиной, собаки начали беспокойно бродить из угла в угол, когти неритмично цокали по деревянному полу, но все эти звуки привычного мира вдруг отошли на второй план, стали фоновым шумом, лишенным смысла. В реальности Уилла остался только этот голос. Он звучал удивительно спокойно и размеренно, в нем не было ни капли той нервозности, которую ожидаешь услышать от человека, совершившего непоправимое. Это была интонация человека, полностью уверенного в своей правоте. — Ты убил её, — произнес Уилл, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. На другом конце провода повисла короткая пауза, за которой последовал едва слышный, почти сочувственный выдох. — Нет, — ответил собеседник. — Тогда как, по-твоему, это называется? — Уилл почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Я остановил её, Уилл. Просто остановил. Уилл зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, но темнота под веками принесла лишь новые образы. Он не увидел залитую кровью комнату или детали преступления, которые обычно всплывали в его сознании. Вместо этого он почувствовал чужую убежденность. Она была абсолютной, тяжелой и непоколебимой, словно гранитная плита. Именно эта черта в людях всегда пугала его больше всего — способность искренне верить, что их действия продиктованы высшей необходимостью. — Ты решил, что у тебя есть право судить других, — сказал Уилл, чувствуя, как по спине пробежал холод. — А разве ты сам не занимаешься этим каждый день? Снова наступила тишина. Уилл ощутил, как внутри что-то болезненно сжимается, какой-то тугой узел в районе солнечного сплетения. Ему не хотелось признавать, насколько глубоко эти слова попали в цель. — Я пытаюсь понять, — глухо отозвался он. — Именно поэтому я и позвонил тебе, — голос в трубке стал чуть мягче. — Потому что ты способен понять. *** На следующее утро в просторном кабинете Джека Кроуфорда воцарилась такая тяжелая тишина, что казалось, её можно потрогать руками. Воздух был пропитан запахом крепкого кофе и типографской краски от разложенных на столе отчетов. — Повтори еще раз, — Джек стоял у окна, заложив руки за спину, его массивная фигура закрывала свет. — Он позвонил мне домой, Джек. Вчера вечером. Кроуфорд резко обернулся и выругался сквозь зубы. Алана Блум, сидевшая в кресле напротив, заметно побледнела и плотнее запахнула полы своего пиджака, словно в комнате внезапно похолодало. Техники уже вовсю возились с аппаратурой, проверяя телефонную линию и пытаясь отследить сигнал, но Уилл прекрасно понимал, что это пустая трата времени. Такие люди, как этот звонивший, не допускают случайных ошибок. Они выходят на связь не для того, чтобы попасться в ловушку правосудия. Им нужно нечто большее. Им нужно, чтобы их услышали, чтобы их мотивы были расшифрованы тем, кто на это способен. — Что именно он сказал? — спросил Джек, подходя вплотную к столу. Уилл не ответил сразу. Его взгляд зацепился за доску с фотографиями на стене. Ряды снимков с мест преступлений, лица жертв, застывшие в последнем ужасе, и среди всего этого — фотография младенца, которого удалось спасти на дороге несколько дней назад. Контраст был невыносимым. — Он хочет разговаривать со мной, — наконец произнес Уилл. — Ему нужен собеседник, а не преследователь. *** Позже тем же вечером Уилл снова оказался в кабинете доктора Ганнибала Лектера. Эти визиты начинали становиться для него своего рода ритуалом, опасной привычкой, от которой он уже не был уверен, что хочет избавиться. В комнате пахло дорогим табаком, старыми книгами и чем-то неуловимо изысканным. Ганнибал не спеша наливал чай, его движения были безупречно точными и плавными, словно он исполнял сложную хореографическую партию. Глядя на него, было трудно представить, что где-то за стенами этого уютного кабинета существуют серийные убийцы, изувеченные тела и люди с разбитыми судьбами. — Он установил с вами связь, Уилл, — констатировал Ганнибал, подавая гостю фарфоровую чашку. Уилл тяжело опустился в глубокое кожаное кресло. Усталость была такой сильной, что он чувствовал её буквально в каждой кости, как ноющую старую травму. — Да, — коротко подтвердил он. — И вам это глубоко неприятно. Это пугает вас больше, чем сама угроза. Уилл криво усмехнулся, глядя в темную гладь чая. — Мне неприятно, что вы тратите время на обсуждение очевидных вещей, доктор. — Иногда очевидное требует того, чтобы его облекли в слова и подтвердили вслух. Это помогает структурировать хаос. Ганнибал поставил свою чашку на столик рядом с Уиллом. На мгновение их пальцы соприкоснулись — едва ощутимое, мимолетное касание. Уилл почти инстинктивно отдернул руку, словно обжегся. Лектер заметил это движение. Он замечал абсолютно всё: микроскопическое изменение пульса, капельку пота на виске, малейшую заминку в речи. Его взгляд, проницательный и глубокий, казалось, препарировал Уилла прямо здесь, в этом кресле. — Почему он выбрал именно меня? — спросил Уилл, пытаясь вернуть беседу в профессиональное русло. — Потому что каждый из нас в той или иной степени жаждет быть увиденным. По-настоящему увиденным, без масок и прикрас. Он нашел в вас зеркало. — И это всё? Простое тщеславие? Ганнибал ответил не сразу. Его взгляд задержался на лице Уилла, изучая темные тени под глазами, напряженную линию челюсти и едва заметную дрожь в пальцах, которую тот пытался скрыть, сжимая чашку. Это молчание длилось слишком долго, становясь почти осязаемым. — Нет, — наконец произнес Лектер тихим, вкрадчивым голосом. Уилл нахмурился, чувствуя, как внутри снова шевельнулось беспокойство. — Тогда почему? Ганнибал позволил себе легкую, почти незаметную улыбку, которая не коснулась его глаз. — Потому что некоторые люди обладают особой аурой. Они вызывают у окружающих непреодолимое желание открыться, показать свою истинную природу, даже если она ужасна. Вы — один из таких людей, Уилл. Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым и душным. Уилл почувствовал то самое странное волнение, которое посещало его всё чаще в присутствии доктора. Ему казалось, что за каждым вежливым словом Лектера скрывается второй, а то и третий смысл, что-то глубоко личное, предназначенное исключительно для него одного. *** В это же время на другом конце города Аарон Блейк сидел на потемневшей от времени деревянной скамье в пустой церкви. Здание давно было заброшено: штукатурка осыпалась, в углах скопилась вековая пыль, а тишина здесь была такой глубокой, что слышался шорох падающих снежинок за окном. Холодный свет луны пробивался сквозь уцелевшие фрагменты витражей, раскрашивая пол в причудливые мертвенно-бледные цвета. Перед Аароном лежала раскрытая папка. В ней не было оперативных сводок или фотографий жертв. Она была целиком посвящена Уиллу Грэму. Вырезки из старых газет, распечатки интервью, нечеткие снимки, сделанные издалека. Блейк медленно, почти нежно перелистывал страницы, задерживаясь на каждой детали. На его лице играла тихая, умиротворенная улыбка. Наконец-то он нашел того, кто не просто смотрит, а видит. Того, кто не станет сразу отворачиваться в ужасе, а попытается проследить за ходом его мысли. Аарон коснулся кончиками пальцев лица Уилла на одной из фотографий. — Скоро, — прошептал он в пустоту храма. — Мы скоро встретимся. *** Когда поздней ночью Уилл наконец добрался до дома, его ждал сюрприз, от которого остатки сна мгновенно испарились. На деревянных досках крыльца стояла небольшая картонная коробка. На ней не было ни обратного адреса, ни марки, ни имени отправителя. Только одна фамилия, написанная каллиграфическим почерком: «Грэм». Уилл замер перед дверью, вслушиваясь в ночные звуки. Лес вокруг дома молчал. Он медленно опустился на корточки и открыл крышку. Внутри лежала старая музыкальная шкатулка — деревянная, с облупившейся краской и потертыми углами. Она выглядела как вещь из далекого детства, давно забытая на чердаке. Под шкатулкой лежал листок бумаги. Всего одна строчка, написанная аккуратно и твердо: «Ты слышишь то, что другие предпочитают не замечать». Уилл почувствовал, как по коже пробежал мороз. Это не был обычный страх перед преступником. Это было нечто гораздо более тревожное — чувство узнавания. Эта фраза била в самую суть его существа, обнажая то, что он годами пытался скрыть даже от самого себя. И пока он стоял на темном крыльце, сжимая в руках записку, в глубине его сознания уже начал оформляться вопрос, который пугал его больше всего: откуда этот человек знает его так пугающе хорошо? И почему эта манера общения, этот тонкий, почти хирургический подход к его психике, так настойчиво напоминает ему манеры другого человека, которому он привык доверять?