Тень кукловода

Солнце над парящими островами Предприятия 3826 заходило лениво, окрашивая небо в цвет несвежей крови. Здесь, на веранде у Бабы Зины, мир казался почти нормальным. Жужжали шмели, где-то внизу, в долине, мирно поскрипывали мирные «Работники», а из кухни тянуло чесноком, жареным салом и чем-то неуловимо домашним, из той жизни, которую Сергей Нечаев почти забыл. На столе, покрытом пожелтевшей скатертью, уже стояла запотевшая бутылка «Столичной». Баба Зина, ворча что-то под нос про «непутевых мужиков», расставляла тарелки с дымящейся картошкой. — Садись, сынок, — она кивнула Сергею, вытирая руки о передник. — Хватит тенью бродить. Все, отвоевались. Слава богу, живы остались. Сергей опустился на стул. Дерево под ним скрипнуло так, будто тоже устало. Он посмотрел на свою руку. Кожа была чистой. Никаких шрамов, никаких дырок от нейрополимерных инъекций. Но пальцы фантомно сжимались, ища привычную рукоять «Звездочки» или холод металла перчатки. В голове было пусто. Гробовая, звенящая тишина, от которой закладывало уши. Больше некому было ворчать про «товарища майора», некому было читать лекции о строении атома или едко комментировать очередную попытку Нечаева выругаться. — А вот и наши светила, — Баба Зина выпрямилась, глядя в сторону тропинки. По дорожке шли они. Дмитрий Сеченов шагал первым — плавный, уверенный, облаченный в безупречный светлый плащ. Полимерная терапия сделала его лицо почти фарфоровым, лишенным морщин, но в глазах застыл холодный, расчетливый блеск демиурга, который только что пересобрал мир под себя. Справа от него шла Катя. Она была прекрасна той пугающей, симметричной красотой, которая бывает только у хорошо отлаженных машин или у покойников в гробу. Она улыбалась, но эта улыбка не касалась ее глаз. За ними семенил Профессор Лебедев, постоянно поправляя очки и что-то помечая в планшете. — Дмитрий Сергеевич, — Нечаев кивнул, не вставая. Голос прозвучал хрипло, как у заядлого курильщика. — Сергей, — Сеченов подошел и положил руку ему на плечо. Ладонь была слишком теплой, почти горячей. — Вижу, ты все еще не привык к тишине. Это пройдет. Адаптация требует времени. Они расселись. Катя села рядом с Сергеем, и ее колено коснулось его ноги. Тепло. Настоящее, человеческое тепло. Но Нечаева передернуло. Он вспомнил блеск металла «Близняшек» и то, как их руки сминались под ударами его топора. Сейчас она была здесь, живая, собранная Сеченовым из осколков памяти и полимерной жижи. Жена. Мечта. Тюрьма. — Ну, за победу! — Баба Зина разлила водку по стопкам. Хрусталь звякнул, рассыпая искры закатного света. — За то, что эту мразь захаровскую в коробку упаковали. Чтобы он там сгнил, пес шелудивый. — Не сгниет, Зинаида Петровна, — тонко улыбнулся Лебедев. — Изолирующий куб стабилен. Харитон Захаров теперь — не более чем массив данных, запертый в бесконечном цикле без права голоса. Мы вычленили из его сознания все полезные наработки, а остальное… остальное — в архив истории. Сергей выпил залпом. Горло обожгло, но внутри все равно остался холод. Он нащупал в кармане брюк тяжелый предмет. Куб. Маленький, холодный многогранник с идеально гладкими гранями. Сеченов думал, что куб в лаборатории под охраной. Сеченов ошибался. — Мы начнем запуск «Коллектива 2.0» уже в понедельник, — продолжал Дмитрий Сергеевич, аккуратно накалывая на вилку гриб. — На этот раз без ошибок. Без амбиций безумцев. Мир станет единым организмом, Сергей. Ты увидишь. Больше не будет войн, не будет лжи. Только гармония. — Гармония… — прошептал Нечаев, глядя в свою пустую стопку. — Да, милый, — Катя накрыла его руку своей. Ее пальцы переплелись с его пальцами. — Мы наконец-то сможем жить. Как раньше. Без боли. Без этого ужасного шума в голове. Сергей поднял глаза на жену. Она смотрела на него с такой безграничной любовью, что становилось тошно. Он знал этот взгляд. Это был взгляд послушной балерины, выполняющей идеальное па. В ней не было той искры безумия, того гнева, который он помнил в своей Кате. Она была… правильной. И все вокруг было правильным. Сеченов, восстановившийся из полимера, сиял триумфом. Профессор радовался новым грантам. Баба Зина была счастлива, что «железки» больше не бесятся. Все были рады. Кроме Нечаева. Ему не хватало того ядовитого шепота в ухе. Харитон был мразью, он убил Николая, он предал всех, кого мог. Но Захаров был единственным, кто видел Сергея. Не «майора П-3», не «верного пса», не «травмированного героя». Он видел в нем человека, способного на ярость, на сомнение, на то, чтобы послать весь этот стерильный мир к чертям. Харитон не пытался его «починить». Он просто был рядом в самом аду. — Что с тобой, Сергей? — Сеченов прищурился, заметив, как побелели костяшки пальцев Нечаева, сжимающих край стола. — Ты не рад Кате? Ты не рад, что мы победили? — Победили… — Сергей медленно поднял голову. — Ты победил, Дмитрий Сергеевич. Ты всегда побеждаешь. У тебя же на все есть план. И на смерть, и на воскрешение. Даже жену мою ты пересобрал так, чтобы она тебе в рот заглядывала. На веранде повисла тишина. Баба Зина замерла с половником в руке. Лебедев перестал что-то писать. — Ты устал, Сережа, — мягко сказала Катя. — Давай пойдем в дом… — Пойдем в дом? — Нечаев рассмеялся, и этот смех был похож на треск ломающегося льда. — В какой дом, Кать? В тот, который Сеченов нам нарисовал? В эту уютную клетку с картошкой и водкой? Он посмотрел на Сеченова. Тот сидел неподвижно, как изваяние. — Он же тебя убил, Харитон этот, — продолжал Сергей, и голос его начал расти, вибрируя от сдерживаемой ярости. — А ты встал, отряхнулся и снова за свое. Снова «Коллектив», снова «счастье для всех». А Коля? Коля где? Он даже в землю не лег, чтобы ты тут сейчас грибочки кушал! — Николай был героем, — сухо ответил Сеченов. — Его жертва не напрасна. — Его жертва была напрасна в тот момент, когда ты открыл глаза! — Нечаев рванул ворот рубашки. — Вы все празднуете… Вы все такие правильные, такие чистые. А он — там, в кубе — он хотя бы не врал, что он святой! Он был сволочью, но он был живым! Сергей чувствовал, как внутри него что-то рвется. Та самая тонкая ниточка, за которую Сеченов дергал все эти годы. Не так все должно было быть. Он не должен был сидеть здесь и праздновать «победу» с человеком, который использовал его как мясо. Он не должен был обнимать женщину, которая была лишь тенью его прошлого, упакованной в новую оболочку. — Не так все это должно было закончиться, — прохрипел он, глядя прямо в бесстрастные глаза Сеченова. Удар кулака по столу был такой силы, что старая дубовая столешница треснула по центру. Тарелки подпрыгнули и с грохотом посыпались на пол, разбиваясь вдребезги. Стопка Сеченова опрокинулась, заливая белую скатерть прозрачной, пахнущей спиртом жидкостью. Баба Зина вскрикнула, отшатнувшись. Катя замерла, ее лицо на мгновение исказилось помехой, коротким замыканием, обнажив на долю секунды пустоту за радужкой. — Сергей! — властно прикрикнул Сеченов, приподнимаясь. — Возьми себя в руки! — Иди ты нахуй со своими руками, Дмитрий Сергеевич! — рявкнул Нечаев. Он вскочил, опрокинув стул. Грохот дерева о доски веранды прозвучал как выстрел. Сергей тяжело дышал, его грудь вздымалась, а в глазах горел такой пожар, что даже Сеченов невольно отступил на полшага. — Подавитесь своей победой, — бросил он, обводя их всех взглядом, полным ненависти. — Празднуйте дальше. Собирайте свой «Коллектив». Стройте свой муравейник. Сергей сунул руку в карман, до боли сжав холодный куб. На секунду ему показалось, что сквозь грани многогранника он чувствует едва уловимую вибрацию — злой, торжествующий смех Харитона. — Сергей, вернись! — крикнула Катя, но голос ее сорвался на механический скрежет. Нечаев не обернулся. Он перемахнул через перила веранды и быстрым, размашистым шагом направился прочь, мимо изумленных роботов, мимо цветущих яблонь, в густеющие сумерки Предприятия 3826. Ему было плевать, куда идти. Главное — подальше от этой идеальной картинки. Туда, где тишина не будет такой оглушительной. Туда, где он сможет наконец-то остаться один. Или не один. В кармане жгло холодом. И это было единственное настоящее чувство во всем этом искусственном мире. Сумерки сгущались над Предприятием 3826, превращая некогда величественные белые колонны лабораторий в надгробия. Сергей шел, не разбирая дороги. Ветки сухой сирени хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины, но он этого не замечал. Его сапоги вгрызались в рыхлую землю, давя редкие цветы, которые Баба Зина так старательно высаживала вдоль тропинки. В кармане жгло. Куб казался тяжелее пудовой гири. Этот маленький кусок металла, в котором был заперт Харитон, будто высасывал из воздуха все тепло, оставляя вокруг Нечаева лишь ледяную зону отчуждения. Сергей вырвался к обрыву, откуда открывался вид на Вавилов. Там, внизу, в свете прожекторов, копошились роботы. Они двигались идеально синхронно, без лишних движений, без ошибок. Чинили то, что сами же и разрушили. Вылизанный, механический рай, где каждый винтик знал свое место. — Сука… — выдохнул Нечаев, вынимая куб из кармана. Он сжал его так сильно, что грани впились в ладонь. Рука мелко дрожала. Адреналин, который держал его во время скандала за столом, начал выветриваться, оставляя после себя пустую, звенящую безнадегу. — Ну?! — Сергей вскинул куб к самому лицу. — Чего ты молчишь, гадина? Ты же всегда знал, что сказать! У тебя же на каждый мой вздох была цитата или издевка! Куб молчал. Его поверхность оставалась идеально гладкой, матовой, равнодушной к крику человека. — Смотри туда! — Нечаев ткнул пальцем в сторону сверкающих огней комплекса. — Смотри, Харитон! Они его восстановили. Сеченов живой, ходит павлином, Катьку мне подложил, как куклу набитую. Профессор там слюнями исходит от новых графиков. Все чисто, Харитоша. Все стерильно. Никакой крови, никакой вони, никакой правды. Одна сплошная «симфония разума»! Сергей сорвался на крик. Он начал расхаживать по краю обрыва, размахивая кубом, словно сумасшедший проповедник. — Тебе это нравится, а? Ты же хотел эволюции! Вот она — эволюция! Все улыбаются, все друг друга любят по протоколу. А я? Я здесь кто? Герой труда? Спас мир от злого полимерного монстра? Он остановился и с силой тряхнул куб, будто надеялся, что внутри что-то загремит. — Назови меня как-нибудь, слышишь! — Нечаев прижал куб к лбу, зажмурившись. — Ну же! Скажи: «Товарищ майор, ваше скудоумие снова поражает воображение». Или «Сергей, вы опять ведете себя как неандерталец». Да хоть дегенератом меня назови, только не молчи! Тишина была ответом. Оглушительная, ватная тишина Предприятия, где больше не было врагов, не было борьбы, а была только бесконечная, вылизанная идиллия. — Мне дышать здесь нечем, понимаешь ты?! — Сергей упал на колени, не выпуская куба из рук. — Там, за столом… они все как призраки. Катя — она пахнет полимером и антисептиком, а не волосами. Сеченов говорит про будущее, а я вижу только морг. Ты единственный был настоящим, Харитон. Ты был говном, ты меня за нос водил, ты Николая убил… но ты был живым! Ты злился, ты презирал, ты ненавидел. В тебе жизни было больше, чем во всей этой гребаной утопии! Нечаев сорвался на хрип. Его трясло уже не от злости, а от подступающей истерики. Он чувствовал себя единственным живым существом на кладбище, где покойники вдруг решили устроить чаепитие. — Ну же, ХРАЗ… — прошептал он, прижимая холодный металл к губам. — Давай, я же знаю, ты там. Ты не можешь просто исчезнуть. Ты обещал мне ответы. Ты обещал, что мы дойдем до конца. Это конец? Этот вылизанный сахарный сироп — это то, ради чего все было? Назови меня дебилом, Харитон. Пожалуйста. Скажи, что я все испортил. Скажи, что я ни черта не понял. Только дай мне почувствовать, что я еще не в могиле… Он замер, прислушиваясь. В ушах шумел ветер, доносящий далекий, правильный гул работающих турбин. Никакого шепота. Никаких системных уведомлений. Сергей открыл глаза. Перед ним лежала идеальная страна будущего, построенная на костях и замазанная золотой краской. А в руках был куб — тихая, холодная клетка для его самого близкого врага. — Если ты не заговоришь… — Сергей поднялся, шатаясь, и подошел к самому краю обрыва. — Если ты не скажешь мне сейчас хоть слово, я швырну тебя вниз. И пусть Сеченов тебя ищет в этой полимерной жиже. Ты мне нужен здесь! Настоящий! Тот, который хотел все сжечь! Потому что я тоже хочу все это сжечь, Харитон… Я не хочу быть частью их оркестра. Он замахнулся, но рука застыла в воздухе. Мышцы вздулись под кожей, пальцы побелели. Нечаев смотрел на куб, и в его взгляде была такая мольба, какой он никогда не обращал даже к Сеченову. — Ну же, тварь… Назови меня по имени. Так, как только ты умел, с этой своей гнилой ухмылочкой… Ветер внезапно стих. На секунду Сергею показалось, что грани куба под его пальцами едва заметно потеплели, а по матовой поверхности пробежала слабая, почти невидимая искра. Или это был просто блик от прожектора внизу? — Ну?.. — выдохнул он, боясь пошевелиться. Сергей не бросил куб. Он прижал его к груди так сильно, что острые грани прорезали кожу через тонкую ткань рубашки, и это была самая приятная, самая настоящая боль за весь этот проклятый вечер. — Если он «собрал», значит, и я смогу, — прохрипел Нечаев, глядя на огни комплекса «Павлов», пульсирующие внизу, как вскрытая вена. — Если этот старый хрен вылез из могилы, ты тоже вылезешь. Ты мне за все ответишь, Харитон. За каждое слово. Лично. Он развернулся и пошел назад. Но не к веранде с ее фальшивым уютом, а к боковым техническим лифтам, ведущим в самое чрево лабораторий. *** В стерильных залах медицинского блока пахло смертью, тщательно замаскированной дорогими освежителями воздуха. Здесь все еще стояли баки с красным нейрополимером — тем самым, из которого Сеченов вылепил свое новое тело. Аппараты жизнеобеспечения тихо гудели, перегоняя прозрачную жижу по трубкам. Нечаев ввалился в лабораторию, тяжело дыша. Его взгляд был безумным, волосы взлохмачены, на щеке — след от удара ветки. Он подошел к центральному терминалу, тому самому, где Сеченов проводил свою «реставрацию». — Ну что, Харитоша… Сейчас проверим, насколько ты был прав насчет моего IQ, — пробормотал Сергей, вытирая пот со лба окровавленной ладонью. Он вставил изолирующий куб в слот расширения. Система немедленно замигала красным. На экране всплыло предупреждение: «ВНИМАНИЕ! ОБЪЕКТ КЛАССА «АЛЬФА». ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН ДИРЕКТИВОЙ СЕЧЕНОВА». — Иди ты нахуй со своими директивами, Дима, — оскалился Нечаев. Он сорвал панель ручного управления. Его пальцы, привыкшие крушить роботов, теперь с удивительной, лихорадочной точностью перемыкали контакты. Он знал этот код. Он видел, как это делали с Сеченовым. Майор П-3 был не просто солдатом, он был лучшим инструментом системы, и теперь этот инструмент обернулся против своих создателей. Экран мигнул. Красный сменился на ядовито-синий. «ИДЕНТИФИКАЦИЯ: МАЙОР НЕЧАЕВ С.А. ДОСТУП РАЗРЕШЕН. НАЧАТЬ ПРОЦЕСС ПОЛИМЕРНОЙ РЕКОНСТРУКЦИИ?» — Начинай, — выдохнул Сергей. Гул усилился. Из огромных резервуаров под потолком начала сочиться багровая, густая субстанция. Она стекала в прозрачный саркофаг, медленно принимая форму. Это не было человеческим телом в привычном смысле — скорее, сложная, постоянно меняющаяся структура из нейрополимерных нитей, сплетающихся в жгуты мышц и узлы нервных окончаний. Сергей стоял у стекла, не отрывая взгляда от этого кошмарного процесса. Он видел, как формируется скелет, как нарастает плоть, как куб внутри терминала начал бешено вибрировать, передавая данные прямо в пульсирующее багровое «сердце». Прошло полчаса. Или вечность. Саркофаг с шипением открылся, выпустив облако ледяного пара. Полимерная фигура внутри дернулась. Она еще не была стабильной — кожа переливалась металлическим блеском, а черты лица постоянно плавали, не желая застывать в одной форме. Но это был он. Нечаев сделал шаг вперед. Его трясло. — Харитон? — позвал он, и этот шепот эхом отразился от кафельных стен. Фигура в саркофаге медленно подняла голову. На месте глаз вспыхнули две холодные, расчетливые искры. Полимер на лице натянулся, формируя тонкие губы, которые тут же изогнулись в знакомой, невыносимо надменной ухмылке. Существо сделало тяжелый, рваный вдох, будто легкие впервые пробовали на вкус этот стерильный воздух. Оно посмотрело на свои руки, на Сергея, и в лаборатории внезапно стало так холодно, что у Нечаева застучали зубы. — Знаете, Сергей… — голос Харитона был тихим, скрежещущим, но в нем было столько яда и жизни, что Нечаева чуть не снесло с ног. — Ваше идиотическое упрямство — это единственная константа в этом разлагающемся мире. Я уже начал опасаться, что вы действительно предпочтете жрать картошку с этим надувным манекеном, который Сеченов называет вашей женой. Нечаев застыл. В груди что-то лопнуло, и горячая волна облегчения захлестнула его. Это был он. Та самая сволочь. Тот самый предатель. Настоящий. — Заткнись, — выдохнул Сергей, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Просто закрой свой рот, Харитон. — О, вы снова хамите, товарищ майор? — Харитон сделал шаг из саркофага, его полимерное тело двигалось с грацией хищника. — Как предсказуемо. Ваше скудоумие не исправить даже воскрешением богов. Вы хоть понимаете, что вы натворили? Вы только что подписали смертный приговор этой вашей «утопии». Харитон подошел вплотную. Он был ниже Нечаева, холодный, пахнущий грозой и химией. Его взгляд прошивал насквозь, выжигая остатки той искусственной радости, которой его пытались накормить на веранде. — Понимаю, — Сергей оскалился в ответ, и это была первая искренняя улыбка за весь вечер. — Именно поэтому я это и сделал. Мне не нужна их сказка, Харитон. Мне не нужен этот вылизанный мир. — И что же вам нужно, Сергей? — Захаров склонил голову набок, и в его глазах блеснуло что-то похожее на интерес. — Месть? Хаос? Или вам просто не хватало моего общества, чтобы чувствовать себя не таким никчемным? — Мне нужно, чтобы все было по-настоящему, — Нечаев схватил Харитона за плечо. Полимер под пальцами ощущался как живой, пульсирующий ток. — Пусть будет больно, пусть будет страшно, пусть мы все здесь сожжем к чертям собачьим. Но больше никто не будет дергать меня за нитки. Ни он… ни даже ты. Харитон рассмеялся — тихо, сухо, как шелест опавших листьев по бетону. — Значит, мы снова в игре, дегенерат вы мой любезный. А ведь вы не смогли без меня даже праздник пережить. Какая трогательная зависимость, — прошептал он, и его пальцы сжались на запястье Сергея с такой силой, что хрустнули кости. Большим пальцем Захаров провел по венам Нечаева. Не нежно, а изучающе, как хозяин пробует пульс ценного инструмента, который ему вернули. — И на этот раз… на этот раз мы не будем ограничиваться одной лишь лабораторией. Сергей кивнул. Он знал, что завтра Сеченов обнаружит пропажу. Он знал, что Катя придет за ним с приказом убить. Он знал, что против них будет весь мир, упакованный в «Коллектив». Но сейчас, стоя в полутьме лаборатории рядом с этим монстром, Нечаев впервые за долгое время чувствовал, что он — жив. — Пошли, — бросил Сергей, разворачиваясь к выходу. — Нас там за столом заждались. Пора испортить им аппетит окончательно. — С превеликим удовольствием, Сергей, — отозвался Харитон, следуя за ним тенью. — С превеликим удовольствием. Нечаев толкнул дверь в коридор и на мгновение замер, пропуская Захарова вперед — в их новый, на двоих построенный ад. Тот скользнул мимо, задев плечом его плечо, и в этом коротком касании было больше правды, чем во всех речах Сеченова. Сергей усмехнулся в темноту и шагнул следом.