cakefic

      - Дом.       - Одиночество.       - Желание.       - Охота.       - Сексуальный.       - Голод.       - Любовь.       - Съесть кого-нибудь пушистого.       Полуденное солнце обжигало, а океанический ветер ласково напевал о безмятежности. Белоснежная пузырчатая пена сплетала собой две стихии, вынося прибоем на поверхность перхоть аквамариновой экосистемы. Калифорнийский песок, мелкими и золотистыми песчинками, цеплялся ко всем своим гостеприимством, хрустя на эмали битым стеклом и раздражая чувствительную кожу ушной раковины.       Два незнакомца, в ленивых вытянутых позах на шезлонгах, лежали неподвижно, срастаясь в одно целое с тканью и обгоревшим шершавым пластиком. По ходу движения солнца, под соломенной шляпой зонтика, одеяло тени скатывалось, оголяя ноги аиста с бледными торчащими коленками.       - Это больше одного слова, чувак.       - Прости.       Слишком вялые для того, чтобы взглянуть на собеседника хоть раз - изнеженные дневным спокойствием пригорода и ночными празднованиями летних отпусков. Потягивая из кокосовых чаш кислую бурду, с шумом втягивая через трубочку, кости ощущались инородным желе, а мышцы затекали судорогой от одного положения. Желание снять мешком шкуру и повесить на крючок - зудело под корой. Вот бы остаться сплошной нервной системой и погреть эту чувствительность под жаром звезды.       Длинные паузы в чистейшем комфорте, были заполнены хохотом чаек.       От смуглого тела в метре ещё пахло тёмным пивом и отголосками веселья. Чёрные волосы свешивались слипшимся от воды сальными водорослями, скрываясь кончиками под песчинками. Изредка пальцы отстукивали музыкальные мотивы, а плечи поддёргивались в танце, будто в трупном окоченении, связки ещё не изжили свою последнюю игру на струнах тела.       - Майк.       - Аргайл.       Со стороны - два окаменевших заснувших парня - регенерировали достаточное количество очков здоровья, прежде чем опуститься до безмозглой медузы.       - Доктор, проблема в том, что я не знаю, чего хочу больше - любить его или съесть.       Сосед Майка по лежакам, вероятнее всего травоядный, что-то между черепахой и коалой, казалось, совсем не был смущён словесным чревоугодием. Ни один мускул не дёрнулся, а дыхание оставалось ровным и глубоким.       - Наш сеанс подошел к концу. Продолжим на следующей неделе в то же самое время.       Кивнув на спокойные тона мироздания и безделья, Майк Уилер поднялся с кряхтением скрипнувшей петли. Длинные шорты по колено в безобразную пальму, высохли, больше не прилипая к бёдрам утяжелителями, давая свободу и волю инертной походке вести его по вызубренному пути. Рубашка в пёстрых цветочках мягко задувало за спину, образуя в тенях очертания плаща. Поправляя на горбинке носа зеркальные очки аэрофлоты, стащенные из коробки забытых вещей, вразвалочку он ступил на торговый район.       Вырваться из духоты мегаполиса, сварливости семьи и угнетающих мыслей о подработке - превратились в навязчивую идею о свободе. В незнакомом месте, в одиночной поездке с одним чемоданом, среди таких же студентов как и он, голову вскружила разнузданность. Одна треть лета пройдена, за это время он испытал на себе дайвинг, к слову, он чуть не захлебнулся испугавшись давления; попробовал на себе калифорнийские волны, держа равновесие на досках - его хватило на сорок минут, упорство унесло Тихим; зато ночные гуляния удавались более чем. Он даже оставался довольным. Не слишком позорные кривляния телом, уверенные глотки спиртных напитков и ни к чему не приводящий лёгкий флирт. Репетиционный.       Невысокие дома, облитые в разные цвета и вывески, радушно приглашали к себе. Под навязчивую гудящую музыку из магазина пластинок и кассет, его путь шёл через бакалеи, музей посвящённый местным рыбам, шумных сувенирных палаток и прочей радости, чем полнится любое туристическое место. Не то чтобы он знавал много подобных мест, но здесь лучше соответствовать общему дресс-коду.       Местные жители - миролюбивые и фактурные, смешенные по природе, но боязливые. Быть комфортным приезжим - это быть безопасным. Никакой агрессии, следить за манерами и, как бы не хотелось, контролировать пристальный взгляд. Майк старался думать о себе как о хорошем волке, именно так в его гардероб вплелись в серость и сдержанность, красочные гавайские рубашки и различные безразмерные шорты. И кепки! От классических до бейсбольных с панамами на каждый день.       Зверолюди интересный предмет - вроде они есть, а вроде их нет. Демонстрировать звериные черты или своё полное обращение - выбор каждого. Для кого-то это мера самосохранение, для кого-то заявление на территорию. В случае Майка, выбор без выбора, он неудачник. Не владея собственным волком, его попытки обратиться закончились ещё в детстве, безуспешными стараниями матери и разочарованием отца, его сил хватало на частичное обращение, и то лишь реакцией на сильные эмоциональные потрясения.       Каждый уголок этого райского места был пересолен. Соль оседала везде: царапинами на глотке; на волосах, от чего его чёрные кудри ещё никогда так хорошо не выглядели; на коже, смешиваясь с тремя слоями солнцезащитного крема; особенно сильно соль прокатывалась на языке перед заведением, где сладость повышала уровень глюкозы в крови ещё за несколько метров.       От арендованного домика до пекарни «Горячий противень» десять минут пешей прогулки. Десять минут прогона. Малыш, а твои родители случайно не пекари? А то откуда у них такой сладкий пирожок. Десять минут проверки во всех встречных зеркальных поверхностях, всё ли с ним в порядке. Я конечно не дикобраз, но я бы тебя дико и не раз. Десять минут убеждения самого себя, что в этот раз он сможет. Извините, а не подскажите дорогу? К вашему сердцу. Он не мякиш.       Летняя терраса у входа с миниатюрными садовыми стульчиками, панорамные окна, сквозь которые можно разглядеть размеренную жизнь внутри и скрипучая дверь с подвесной музыкой ветра. В скользящих пискливых звуках, Майк зашёл потеряв счёт окончательно. В который раз он смотрит на убранство сельского уюта, в эти пыльные люстры с бахромой и рыбацкие сети на стене с переплетением искусственного плюща. Каждый элемент интерьера так и говорил, что его притащили из дома или барахолки, особенно картины, что заполоняли это крошечное пространство. Они цепляли не сюжетами, а поиском себя, в этом домашнем хаосе. Неизменная табличка, написанная от руки с извинением за принесённое неудобство, на якобы сломанном кондиционере, в парилке от духовок и испускаемом жаре холодильных камер, откликалось в нём подозрением на излишней экономии средств за электричество. Вот только не это всё спирало кислород в его груди.       Сладость гасила все рецепторы, сужая весь мир до одной точки. Растекаясь в луже от вида парня за прилавком, он занял место в очереди наблюдая со стороны. Продавец был в меру вежливым и участливым, с застрявшей в плечах усталостью и равнодушием глубоко в глазах. Расслабленно опираясь на витрину, он медленно и ясно поддерживал разговор, не давая разгадать свою утомлённость. Причудливые браслеты с бусинами и нитками, мягко перекатывались на тонких запястьях от каждого движения. Отросшая стрижка, что манила пригладить пушистый беспорядок или наоборот, требовала сделать его ещё больше. В этом джинсовом комбинезоне и простой хлопковой белой футболке, он выглядел очаровательно, настолько, что хотелось ограничить его одним бейджиком с именем «Уилл».       - Добрый день, определись, что будете сегодня? - оживлённо обратился к нему Уилл, как только разошлись последние гости.       Майк пялился. Боже, он точно пялился. Родинки, как шоколадная крошка, спаивали карие глаза к себе паяльником.       Тебя. Пожалуйста.       - Буханку чёрного, - сглотнув, выдавил из себя Майк.       Он видел Уилла разным. Кокетливым и выкидывающим после в тихую записки от заинтересованных в нём парней. Распаренным и горячим, как томлённое мясо на костре. Трогательным и нежным, как лунный свет. Раздражённым и горячим, как сейчас, смотря на Майка «Чувак, а ты не заебался быть таким скучным?»       - Что-нибудь ещё? - Ломайся, парень, мне нужны продажи.       У тебя случайно не температура или ты всегда так горячо выглядишь?       - Нет, спасибо, - Майк наивно надеется, что слюнка ещё держится у него во рту, а с подбородка стекает просто пот. Что вообще-то тоже отстой, но менее. Он безнадежен.       - Как насчёт наших замечательных ванильных эклеров? - не то чтобы Уилл не был настойчив ранее, но сейчас вход пошли игривый наклон головы вбок и еле мелькнувшая искра в прищуре зелени глаз.       Ты не скроешь от меня свой маленький хвостик за плотной и тяжёлой тканью денима.       - Тогда... быть может, вам будут по вкусу наши воздушные булочки со сливочным кремом? Бородатая классика, - не сдавался работник.       Мне не надо закрывать глаза, чтобы представить, как хорошо бы смотрелся на твоей груди этот крем, ведь даже он не испортит вкус твоего тела.       - Ты ведь студент, чувак, возьми хоть что-то не со стола деда. Один и тот же хлеб, серьёзно? - фыркнув, Уилл поднял предплечья, разводя по сторонам и обливая скучающим тоном презрения.       Тебя и на столе.       - Ладно, какой твой любимый десерт? - рискнув, сердце Майка забилось где-то в ушах молоточком.       - Эм... допустим - морковный торт?       Кто бы сомневался.       - Так и быть, уговорил, возьму один.       Какого чёрта он вообще творит? Он ненавидит хлеб, ненавидит сладкое и ненавидит выпечку без мяса, чего, к его везению, в ассортименте не водится. И будь проклято его звериное начало, что толкает его в это заведение по расписанию. Разумеется, никакого расписания у Майка-бездельника не было, зато было у Уилла.       В потной ладошке зажаты ручки от пакета с выпечкой, а в голове, в технических искажениях голоса вокзального диктора, ведётся на повторе одна и та же формула. По воскресеньям пекарня закрыта на выходной. По средам и пятницам Уилл с четырёх до восьми на доставке курьером на стареньком скутере. По понедельникам и субботам он выходит в первую половину дня с девяти до трёх. Остаются вторник и четверг, в которых Майк представляет себе картину, где Уилл остаётся в кровати на подольше, отсыпаясь и скатывая под собой, в ленивых утрах, простынь и одеяло, и только потом подключается к работе с двух до семи.       Это жирная проблема на репутации Майка. Вероятнее всего, его мама в зале суда будет причитать, сквозь крупные слёзы, что он прилежный и замечательный мальчик. Отец даже не посмотрит в его сторону, отстранённо бросив о какой-то ошибке. Что же до сестёр, конечно, они будут его защищать до последнего, тайно предполагая о его вине. И будут правы. Не сталкерство, а внимательность к деталям. Не выслеживание добычи, а поклонение перед светом. Не кровь на руках... а застрявшие тонкие трубчатые кости кролика в зубах волка. Он прогорит. Заслуженно.       И всё же, он подчеркнёт, что более об обладателе соблазнительной родинки над губой ничего не знает. Ни чем тот занимается, ни как проводит свободное от работы время, лишь надеясь на волю судьбы, со случайной встречей на нейтральной территории, как в лучших традициях ромкомов. Но судьба жестока. Зато подозрения о звериной принадлежности крепчали в Майке маразмом.       Он бы с радостью стёр из своих воспоминаний их первую встречу. В вечерних сумерках, заплутав в лабиринтах из низких домов, вместо мясной лавки, он нашёл плотно обтянутые шортами ягодицы. Поскользнувшись на мокром полу и ухватив за собой столик из палеозойской эры, Майк рухнул долговязым увальнем. Не осуждайте его. Осуждайте вот что: мясистая подушка под тканью ещё долго не ликвидировалась из его сознания впечатлением. В тот день его выгнали, ткнув шваброй в сторону выхода, якобы они уже закрыты.       Тогдашней ночью он не сомкнул глаз, прокручивая слова с извинениями. Но всякий раз, приходя в пекарню, ему не везло. Из положительного, он познакомился с добродушным хозяином пекарни. Боб был излишне приветливым, весёлым и простодушным. Располагая каждого гостя к себе, он вызывал искреннюю симпатию. В ярких подтяжках и с широкой улыбкой между пухлых щёк, казалось, он мог поведать любую мирскую тайну. Майк не был везунчиком, но хотя бы поддержал дело бизнесмена и главного пекаря покупкой хлеба, что тоже неплохо?       Прогуливаясь мимо горячего противня два раза в день, он быстро вычислил нужную схему. Любитель настольных игр, детективов и загадок, он и сам не заметил, как подсел на крючок разума. Этот кошмар затянулся на три недели. Он не принес извинений.       На самом деле Уилл был довольно... уклончивым. Он хорошо скрывал свою ушастую тайну, не отсвечивая лишний раз. Но в Майке было чутье, оно тянулось мокрым длинным носом, острым зрением и не утешимым голодом. Задерживая внимание на выступавших резцах передних зубов от остальной ровной линии. Задерживая слух на хрусте сельдерея, ломтиках моркови и свежего сладкого перца. То, что он был травоядным, выбитым словом форсило на его лбу невидимыми чернилами - было очевидно и так. Задерживая мысль, что никогда на самом деле не видел Уилла поедавшего местные булочки, что вообще-то никак не поддерживало его теорию, но Майка это не слишком волновало.       По всем настройкам клише, единственный, кто действительно выглядел, как сотрудник пекарни - был Боб. Ни энергичная женщина без тормозов, ни патлатый другой парень, с время от времени чуть расширенными зрачками. Учитываем, что как раз последний поучаствовал в расследовании больше всех. Вислоухие серые уши, в густом сизом дыме, были замечены из его припаркованной машины интересным фрагментом.              В итоге, за эти недели Майк скопил себе кирпичную хлебную стенку. Просто напоминание самому себе о собственной тупости. Мир не перевернётся, если ему откажут, но страх брал своё. В его спальне в родительском доме всё ещё пылилась стена достижений, а это будет стена проигрышей - чёрствая и тоскливая. Если всё так и продолжится, он увезёт её с собой в Нью-Йорк.       Его режим: ленивые брожения - выпивка в компании чужаков - пляж - пекарня - дневной сон. Позиции менялись, но результат всегда один. Или не всегда, три дня он точно возвращался в бунгало без хлебобулочного изделия. Вариант с доставкой был заманчив, даже очень, но это было бы ещё более неловким, чем есть сейчас.       Арендованный дом с минимальным количеством мебели и с простенькой планировкой, был самым приятным вложением накопленных денег в этом путешествии. В окружении запаха натурального дерева, находясь в пяти минутах от плещущих волн, Майк превратил это место в холостяцкую одиночную камеру самобичевания и рукоприкладства.       Впервые за всё время, его тикающие внутренние часы за походом - подвели. Заглохли вылетевшей пружиной восприятия пространства. Завалившееся солнце за горизонт, последними яркими лучами прощалось со спасённой от зачерствения ещё одной попыткой. Майк нёсся по улицам, меняя привычные десять минут на три с копейками. Глуша в себе скорбные мысли по потерянному дню, гордостью за скорость, он встал перед склепом с мечтой угловатым разочарованием.       Холодное стекло, плотно задёрнутые шторы и кривая табличка «Закрыто, увидимся завтра». Майк и сам не мог вразумить, откуда в нем было столько выплеснувшейся злости. Ударив рукой по косяку, ладонь соскользнула и с болью упала ребром на острые края дверной ручки. Взвизгнув девчонкой, он отпрянул, агрессивно встряхивая запястьем. Он мог пропустить момент за отчаяньем, что всё же, он не безразличен всевышним, что кто-то всё же с любопытством ребёнка, даёт ему странные шансы. Иначе он никак не может объяснить приоткрывшуюся дверь пекарни на один дюйм.       Навострив органы чувств, выкрутив на полную, он комично покрутился на месте. С высоко поднятыми бровями и приоткрытым ртом в растерянности, пекарня впустила его в себя не подавая никаких признаков жизни. Никакой сигнализации, кроме скупого скрежета петель и эхом звякнувших колокольчиков, что, казалось, были оглушительны в этой атмосфере. Проверка - постучать костяшками по стеклу и аукнуть, прежде чем двинуться по тёмному помещению дальше.       Вряд ли бы кто-то из сотрудников мог забыть закрыть дверь после ухода. Точно не Уилл. Такой собранный и толковый. А ещё запредельно красивый. И... ответственный, да.       Вариант о том, что сюда могли пробраться воры, дрожью охватил Майка, собираясь гнусными жучками в брюхе. Отвага пришла оттуда откуда не ждали. Это был шанс показать себя с лучшей стороны. Или облажаться и стать главным подозреваемым в деле. Чем он только думал, заходя в пекарню после закрытия. Вопрос скорее риторический, чем буквальный.       К последний новостям. Молодой волк осуждён за взлом и проникновение в местную пекарню. При нём не были обнаружены украденные деньги малого бизнеса, вместо них, его голова была забита порочащими мыслями, никак не украшающего ни одного молодого человека в здравом уме.       От такого его отец точно свалиться с любимого кресла.       Майк жилистый, рослый, крепкий парень, с небольшим набором мышечной массы в туловище. Он был неплох, а со снятой со стены укулеле, мог сойти за более сильного противника, если таковой вообще был.       Их кухни проступал тонкий ненавязчивый свет. Еле уловимый под громкостью собственного дыхания и накатывающей паники. Пройти беззвучно сквозь гремящую бахрому из бусин - задача провальная изначально, даже при условии плотно сжатых век и задержки распирающего выдоха. Они бились друг об друга, об него, с характерным осуждающим цоканьем, заполняя помещение отзвуком, отбиваясь об хромированные поверхности. Майк приносит свои извинения и искренне раскаивается, за своё вмешательство в этот покой.       Обрезки теста, грязные металлические сотейники, кремовые и ягодные разводы - симфония пекарского бардака, совсем несвойственного для закрытой кухни. В густой тишине, в тусклом свете лампочки над дверью склада, запах выпечки ещё висел в воздухе, не удушающим удавом, скорее мягкой присыпкой для настроения. Для аппетита.       Наспех сложенные мешки с мукой в угол миниатюрной комнаты забитой столами и прочей пекарской утварью, ещё не распакованные, вероятно, только доставленные, оказались на удивление приятной ложей. В пыли фабричных остатков и дорог, в углублении образовавшейся ямке, тёмным пятном крупный кроль раскинулся в умиротворении на своей спинке. Шоколадная шкура со светлыми прожилками на мягком животике, белые ботиночки на свисающих задних лапках с «кровати», и длинные вислоухие ушки, нежным беззащитным шлейфом лежали по бокам вдоль туловища. Бархатистый треугольник с белым пятном на широком носе, на фоне пушистой мордочки, притягивал и манил оставить свой влажный след. Блаженно поднятые передние лапки, такие крошечные и хрупкие, сводили разум. Резцы клыков удлинялись непроизвольно, затапливая сознание остаточными животными инстинктами.       Пушистый и доступный зверочеловек, как на блюдечке с золотистой каёмкой, не мог и представить, в какой опасности сейчас прибывал.       На вопросы о своём обращение, Майк привык отмахиваться, улыбаться и отшучиваться. В духе не заинтересованного парня в иерархиях, придуриваясь простачком, он обходил темы, как ловкая рыбка в кораллах. В тайне храня обиду на не способность и слабость. Но сейчас это сменялось на противоположное, пещерное.       Нужно быть достаточно тихим и быстрым, чтобы чувствительные локаторы не успели принять участие в игре. Маленькое существо, вообще-то совсем не миниатюрное, а на самом деле крупное и шести килограммовое, в его руках, скручено кольцом и прижато между предплечьем и туловищем, с сжатыми задними лапами в кулак ладони, делало с Майком что-то мутное, со вкусом вседозволенности.       Под ласками и тихими укачивания, кроль просыпался медленно, с полной уверенностью о своей защищенности, как было не раз, когда мама забирала его после не частых полных или загруженных смен. Крошечное сердце забилось в точности, как и зашевелился розовый т-образный носик, порхая, как крылья бабочки. Дёргаясь в плотно сжатых руках, в его больших выпуклых ореховых глазах расцветали паника, тревога и страх.       - Эй, ты же Уилл? Чёрт, ты точно Уилл. Прошу, прости, пожалуйста, но прошу тебя, не дёргайся, я не причиню тебе вреда. Клянусь, - он шептал, мягко и успокаивающе, но весь его вид больше напоминал со стороны сумасшедшего в обострении.       Майк пытался быть рассудительным, но окончательно тонул в возбуждении от вида понимающих его глаз. Свободная ладонь, ещё зарывшаяся в тёплый пух на брюшке, совсем не пришлась по вкусу Уилла, он без конца продолжал свои попытки вырваться, содрогаясь всем телом, на что Майк боялся сжать так, что сломает уязвимые косточки. Передние лапки, во всю свою кроличью силу, отстраняли от себя посягательства, а из глотки рвались пыхтения, шипения и писки недовольств.              - У меня предложение. Прогуляемся? Просто совместная прогулка на свежем воздухе. Будет весело, правда, я и верну тебя домой... на работу, то есть, да.              С ушастым наперевес, Майк вылетел из здания в новой должности - похититель. Ещё одно новое дополнение к его резюме. Пушистое тело ещё тряслось в остаточном испуге, передавая это на Майка вирусом, но глаза уже не вываливались от шока, больше передавая безграничное презрение. С неуместным шумом и весельем, волк, с размаха тяжёлой руки, хлопнул по двери парадного входа. Ударивший по голове адреналин, ни за что бы не заметил вибрацию на тонких стёклах.              - Смотри, - он сильно затряс позолоченную дверную ручку, проверяя на прочность. - Захлопнулась. И не смотри на меня так. Это ты не закрыл вход.              Блестяще. Похищение и обвинение в этом жертву. Мама будет им гордиться.       Этот странный парень, заглядывающий исключительно в его смену, фанат чёрного хлеба, облизывающийся на Уилла - сплошное неуклюжее заблуждение. Байерс, из раза в раз, безуспешно пробуя мощную силу задних лап в тисках, на самом деле не был напуган. Только не этим, казалось бы, безобидным отдыхающим, что смотрит на него скулящим щенком. Придурок. Отрезвев от предшествующих мыслей заинтересованности, будучи вытащенным в звериной форме вне пекарни и прижатым к теплу, Уилл испытывал гнев. Клокочущая, в животном бешенстве, ярость разливалась лавой под пушистым мехом.       - Это вышло чрезвычайно глупо. Прости. И пожалуйста, не кусай меня больше за пальцы, это мило, не спорю, но чертовски больно, - запыхтел Майк, рассматривая свежие укусы. - Знаешь, а говорить с тобой в этом обличие гораздо проще.       Боже, тайна о замызганной и зализанной плюшевой игрушке в виде зайчика, доставшейся ему от старшей сестры, уйдёт с ним в могилу.       - Возможно, тебе интересно, кто тебя не-похитил. Это не похищение, окей? - Майк нервничал, даже слишком. Много слов, рванная речь, пыхтения и беспокойные конечности, что бились друг об друга. А чем это ещё может быть по твоему? - Я - Майкл Уилер, но можешь сказать следователю, что я Майк. У меня обыкновенная семья и две сестры. В этом году мне исполнилось двадцать один. Учусь в Нью-Йорке на специальности английская литература. С треском был сокращён со стажировки в скромном журнале. Платили мало, зато приятный бонус для портфолио. На этой почве я и рванул сюда первым рейсом. Здесь так-то миленько. Все такие воздушные, что ли. Ветер в голове и много свободного времени.       С каждым пройденным метром шум города обволакивал всё насыщеннее. Майк говорил, запинался, оставлял паузные шаги. С одной стороны, конечно ему никто не ответит, с другой, в этом воплощении Уилл был идеальным слушателем. По языку тела же, он скорее был утомлённым, немного оттаявшим, но по-прежнему возмущённый. Уилл закатывал свои бусинки глаз, тяжело вздыхал и крайне редко тыкался носиком в рубашку на груди, подначивая продолжить. Он внимательный слушатель.       - Мои последние отношения закончились год назад. Вообще-то, зря я это сказал. Тебе когда-нибудь говорили, что ты настоящий околдователь? То что ты милый, красивый и сексуальный - это, скорее всего, база твоего дня. Сейчас с тобой комфортно, но стоит мне зайти в вашу булочную в твою смену, то всё, я пропащий и тупой. - Олух. - Ну что, готов повеселиться?       Сезонный парк развлечений в ночи пестрил разноцветными гирляндами, всевозможными запахами уличной еды и полчищем голосов. Пьяные студенты собирались вокруг музыкальных центров, каруселей с аттракционами и комнат страха и смеха, вываливаясь оттуда с хохотом гиен, расплёскивая остатки забродившего, если чего не хуже. Вакханалия из ярких разномастных палаток и тиров - гудела фейерверками перед глазами. Уилл ёрничал в затёкших руках, облегчённо потягиваясь, в расслабленной хватке. От громких звуков или неожиданных световых ударов, он ненадолго прятал мордочку в сгибе локтя и вёл себя очень покладисто, смирившись со своей участью.       Пятно недоразумения, в синей рубашке с розовыми фламинго и вырвиглазной зеленью, в бежевых карго и с самой глупой улыбкой на свете - Уилер, в не самом уместном месте для прогулки, нёс самое драгоценное, самое умилительное и самое, что бросается в глаза неизбежно. Они привлекали внимание непозволительно много, для тех, кто привык был быть чуть в стороне, а не на цирковой арене.       Быть джентльменом - это проявление бескорыстной заботы, благородства и умение вести себя достойно при любой ситуации. Предложить паре детское фруктовое меню в картонной коробке, а самому взять хот-дог, да не такой, как хотелось бы, а вегетарианский - ещё один способ ухаживания в затруднительном положении. Найти уютное и укромное местечко на лавочке, смотреть со стороны шоу мыльных пузырей, от которых кроль смешно фыркал, но сиял - делало из Майка довольного волка. Расправить кости, вытянуть чёрный хвост и свернуться защитным клубочком - ютилось жаром в солнечном сплетении.       Горчичная капля, на нутовой бумажной сосиске, скатилась жёлтым беспорядком на мягкость кроличьей макушки в близи левого ушка. Гадость. Голова дёрнулась так, будто хотела скинуть с себя чужое свинство, но лишь размазала сильнее. Злой зверёк намеренно топнул по костям бёдер со всё силы, выбивая из груди смачный скулёж.       - Прости, я сейчас всё исправлю.       Ошибка системы. Смотря на одну руку с лотком покусанных цитрусовых и косточковых плодом, а потом на другую, со стекающим соусом в траву, решение было глупым и поверхностным, где ни одна извилина толком не удосужилась повертеться хотя бы для вида.       Крупный, скользкий и малость шершавый язык широким движение прошёлся сначала против шерсти, и тут же, не теряя времени, сразу же принялся приглаживать по росту торчащие волоски. Широкий взгляд, больше похожий на встряхнувшийся кратер от землетрясения, смотрел на Майка нечитаемой книгой. Той, что стоит на самой верхней полке, от которой легче отвернуться, чем вытерпеть тяжесть осуждения.       Но Майк уже пал ниже некуда. Он вычищал, смаковал момент со жгучим вкусом и душил рвущиеся из глотки урчания наслаждения. Он проявлял заботу волка, вылизывая и без того уже чистый и влажный от слюны участок. Задевая мышечным органом чувствительное ушко, он хотел вцепиться зубами за загривок, успокоить сопротивление и никогда не останавливаться. Еда, потеряв твёрдость хватки, свалилось из его рук мусором для местной фауны на землю. Где-то под плотным пухом, под тонкой кожей, под нежным диетическим мясом, прикреплённым к хрупким косточкам, теплилось мурчание, тихое и еле уловимое. От этого кружилась голова так, будто Майк успел сесть на десяти часовой марафон американских горок и пробежать стометровку.       Любуясь притихшим кроликом и своей чистоплотной работой, он наконец отодвинулся на приличное расстояние, вылизывая собственные губы. Голод никогда не найдёт свой покой.       - Чем займёмся дальше? - это уже не слова лузера, это слова мальчика, с неиссякаемым блеском в глазах, граничащего с возбуждением, переходом частиц к более высокому энергетическому уровню.       Фото будка - намагниченное местечко, притягивала к себе всех возрастов и взаимоотношений. Центр неувядающих воспоминаний и спонсор кокетливого веселья. Ленты из четырёх чёрно-белых фотографий в двух экземплярах, вылетели из зелёного окошка праздником. Майк державший кролика перед собой. Майк, щека к щеке, с кроличьей мордашкой. Майк, поднимающий вислоухие ушки вверх. Майк, обнимающий кролика, с самой широкой улыбкой, что когда-либо у него имелась в репертуаре. Это сокровище возглавит его святыню.       Как бы Уилл не чувствовал себя во всём этом инструментом по избавлению от хандры, он мог порадовать парня, с ним нечего не убудет от лёгкой игры на камеру. Он не такой уж и злопамятный, а быть может даже вовлечённый в это сумасбродство. Парадигма вильнула кривым хвостиком. Ловя взгляды, затейливые речи, нелепые шутки с нервных иголок, в безостановочном движение больших рук с длинными, тонкими пальцами, что перекатывали его тушку с одного положения на другое, Уилл ворочал мысли с одной части стола на другую. Определённо неврастеник, с комплексами неудачника по каждому отростку позвонка, но Майк, чёрт возьми, был таким привлекательным. С раздувшейся харизмой, когда переставал слишком много думать, с сосредоточенным теплом в руках в каждом прикосновении, с естественно хищной пикантностью. Окей, Уилл немного проникся.       - Вау! Что за прелесть! - взвизгнули девушки сбоку от них. - Можно его погладить? А он не...?       Дело было перед тиром «Лопни шарик». Призовые игры - ещё один способ произвести неизгладимое впечатление. Под фиолетовым шатром, разноцветные шарики с мишенью в виде звёзд, манили к себе отчаянных мягкими игрушками и призрачной лёгкостью.       - Эм, он немного кусачий, беру его с собой на удачу, - поднимая вверх кроличью заднюю лапку и водя слегка ею по воздуху, Майк натужено улыбнулся, держа свой голос ровным и озорным. Балабол.       Попыток пять. Уверенности ноль. Но когда на тебя смотрят изучающе, проверяя, на что вообще способен, даже дрожь в пальцах сходит, как с гуся вода. Стоит поверить в себя, хотя бы потому что в мягких лапках на плече Майкла, не передать словами, сколько сконцентрировано поддержки.       Первый шарик. Он лопнул сюрпризом, как бывает, когда не до конца уверен, что друзья готовят сюрприз-вечеринку. С хохотом и благодарностью.       Второй шарик. Напряжение возросло.       Третий шарик.       Четвёртый шарик. В горле пересохло, на лбу выступили бусинки пота, а сердце провернуло кульбит. Ты справишься, мой похититель.       - Для тебя.       Пятый шарик. Хлопок выдался оглушительным. Внутренним рёвом забитого самодовольства. Как окунуться в воду, после насыщенного жаркого дня, где всё вспрело и дымилось.       В свободной руку была передана выбранная Майком плюшевая игрушка в виде морковки. Оранжевая, с нежным ворсом плюша, мультяшная рожица смотрела на них актом веселья.       - С тобой я и правда удачлив, - хмыкнул Майк, поправляя на себе двоих. - Уилл, надеюсь, ты тоже повеселился на нашем первом свидании, и быть может, дашь мне ещё один шанс сделать всё правильно? Назовём эту ночь пробным тестированием, что думаешь?              Мордочка сморщилась, закатила бусинки глаз и скривила маленький рот. Думаю, что ты идиот, раз называешь это первым свиданием, но было забавно.              - Был план. Не просто отдохнуть, а как в сальных любовных книжках матери, которые она прячет от семьи, с курортно-летними романами. Чтоб дух захватывало, с яркими эмоциями и страстью. Понимаешь? - Майк шёл неспешно, в накатывающей исповеди, аккуратно обходя каждого встречного. Время близилось к рассвету, но ещё была ночь и вкус её казался нескончаемым. - Чтоб голова кружилась от чувств. Стать кем-то другим, новым. Будто-то это возможно. Хотя бы на лето. Уилл, я этот хлеб терпеть уже не могу. Я могу быть лучше: со стихами под окнами, с букетами из ракушек, с... Это всё ужасно!               Вау, лучше притормози! Или?              - А ты... как та самая девчонка из школы, к которой боязно подойти, ведь она из команды черлидерш, а за её спиной обязательно трётся качок с какой-нибудь баскетбольной команды, а не D&D задрот. Блять, - может ли Майк съесть собственный язык? - Когда ты смущён и заинтересован, ты обязательно морщишь носик и прищуриваешься на один глаз, обольстительно улыбаясь - это преступление. Когда ты задумчив, пролетая в своих мирах, о которых не рассказываешь, твои глаза стекленеют, а губы слегка приоткрываются, я схожу с ума. Боже, мне нужна неотложка, когда я вижу твою...              Он был спасён от ещё одной ошибки затянувшими руками их в крепкое объятье, выбивая воздух из груди от неожиданности. Уилл заёрничал, ища себе место и воздух, чем побудил Майка скорее отстраниться и увидеть перед собой непрошенного. Сладких запах травы щекоткой окучивал пазухи. Глаза округлились, а хватка, как в замедленной съёмке, чуть обмякла, но вскоре тут же стала ещё крепче, вжимая в себя тело.              - Амиго! Ты въелся в мою голову червём, как в наливное яблоко, - речь была медленной, растянутой как жвачка, а глаза притуплены в пелене грёз, - тот наш разговор, съесть или любить... это так сильно!              - Карлайл, - задушено размяк Майк, желая провалиться сквозь землю.              - Аргайл, - собеседника нисколько не задела перемена.              - Бро, сейчас не...              Уши кролика приподняли, а всё пушистое тело налилось сталью.              - А кто это сейчас на меня так злобно зыркает? - из мягко прищуренных глаз, преобразилось осознание в необъяснимых выводах. - Уважуха! Начинаешь с малого. Так держать.              Показав два больших пальца в верх, парень испарился так же внезапно, как и подошёл. Иллюзия поражённого мозга. Наваждением миража. Это что за херня сейчас была?              - Пожалуйста, не обращай внимание. Пожалуйста. Он не в себе, - на том Майк и порешил, поспешив скорее уйти отсюда, чувствуя себя муравьиным отходом.              Отдыхающие, собирающие последние остатки веселья ночи, растворялись в потоке. Прижатый к теплу Уилл, разваливался от усталости. Прокручивая итог этого не-свидания, он испытывал расхождение в своих заключениях. Двоякое послевкусие от пережитого. Он облапан от ушей до хвостика, загнан вопросами без ответов и, чёрт возьми, так хотел спать. Предположительно оставшись в объятьях длинных рук.              Давно остывший пляж и солёный ветерок, мягко обхватывал своих гостей, устраивая у себя. Непринуждённо, в убаюкивании мирного шума прибоя, волк и кролик остались наедине на этом безлюдном берегу. Лишь редко пролетавшие чайки ещё подавали признаков жизни.              Солнце несправедливо рано поднимало свои лучи, окрашивая мир в свои клубничные и сливочные тона. В Майке накатывала тоска, хрустящей тонкой корочкой льда, она холодом поднимала в нём жадность. Самым лучшим днём за последний год, стало его непреднамеренное хулиганство. Это поднимало в нём легкий смех наружу. Голова пустая, безмозглая. Забитая песком и океаническим бризом. Пропуская мех сквозь бледные пальцы, он хотел нажать на паузу. Остановить себя и это мгновение.              Желание было простым, лежало на поверхности. Посмотреть Уиллу в глаза, быть ближе. Поднимая крольчонка параллельно себе, оборачивая ладони в кольцо на рёбрах под подмышками, Майк почувствовал укол. Смотря на лениво дёргающиеся задние лапы от потери опоры, на мутные ото сна глаза, чувствуя под пальцами биение крошечного сердца, волк отупел. Заберите у него право разговаривать.              - Вы, кролики, выглядите такими невинными, но это не так. Соблазняющие, дразнящие, и в самом деле, распутные, влюбляете в себя, топчитесь на сердце пушистыми комочками, развращаете инстинкты, засранцы, - он не скажет, что мог бы захлебнуться слюной, просто смотря на него весь день. Он скажет, - не то что мы. Мы выбираем пару на всю жизнь. Оставаясь верны до конца.              Занавес. Минута бездействия - текучая и неуловимая. Зелёный глаз нервно дрогнул, а тело распирало от давления живой и дикой обиды. Последовавший удар сильных лап на веснушчатом лице, оглушал хлопком по коже и хрустом на длинном носе. От шока, Майк опрокинулся назад, потеряв равновесие. Добыча вырвалась на свободу.              Вынося длинные задние лапы вперёд, Уилл помчался, проваливаясь в песок. С каждым пройденным метром, рисунок следов менялся, пока не стал похож на человеческий отпечаток стопы. От спешного обращения, юношеское тело заваливалось по сторонам, путаясь непослушными ногами. Он падал и тут же поднимался, не меняя свой темп торопливого бега. Обнаженный. Вместо бурой шерсти, нежная, румяная от солнца, кожа, залитая рассветным сиянием, воспринималось пыткой. Свисающим персиком с зелёных недосягаемых ветвей необъятного ствола. С напряжённым перевёрнутым сердечком хвостиком, с вытянутыми ушами, что шлейфом развивались за ним, Уилл бежал без оглядки. И где-то там, за его спиной, за шумом и биением сердца, он еле слышал мольбы, всхлипы и хныканья.              - Я конечно не... если весь мир... обычно раздеваешься... ты конечно не одежда, но... ты так сияешь... ослепну... батут... на мне попрыгать...              В медленном торможении ног, можно было расслышать тяжёлое дыхание и скрип зубов. Выдохнув, голова Уилла опрокинулась за спину, восстанавливая рассудок. Через три метра, за ним стоял всё тот же Майк с детских каруселей чашечек, пыхтя отдышкой, не замечая стекающей крови с собственного носа. Загадка. С перепутанной головой. Не опасный, а скорее забитый собственной неуверенностью. Чудик до мозга костей. Но кто сказал, что Уилл нормальный?              Напущенное напряжение спало, распуская клокочущий гнев под жилками. Плечи расслабились, а туловище развернулось вполоборота. Уилла не смущала ни его нагота, ни утренняя прохлада, ни косящий по сторонам красный Майк. Скорее его эго теплилось удовольствием.              Смущённый Уилер, задержав бьющееся дыхание, во всю силу отводил взор от мягкой линии живота с растущей блудной дорожкой, от карамельных твёрдых горошин сосков, от очерченных жилистых мускул и мясных бёдер, от мягкого члена обрамленного тёмным лобковым пушком с поджавшимися яйцами.              - Ты придурок, Майк, - беззлобный выдох со скользящим сарказмом, как опрокинутое ведро с ледяной водой, граничили с лёгкой истерией. - Проник в пекарню, унёс с собой и таскал меня, как свою мягкую игрушку. О, ещё и блядью назвал. Поправь меня, если я что-то упустил.              Стыд уронил подбородок на грудь, хотелось сжаться до микрочастицы и затеряться в этой исполинской песочнице. Беспредельно горячий Уилл, словно возвышался над ним, не смотря на их небольшую разницу в росте.              Желание провалиться сквозь земные слои со скоростью световых лет и расплющиться в жалкую лужицу об внутреннее ядро, тянуло конечности камнем. А хуже всего, это видеть своё, ещё пока слабое, натяжение в шортах. Никто ведь не заострит внимания, что кровь потекла из его ноздри чуть-чуть активнее?              - Раздевайся.              - Что?              - Я не пойду в таком виде домой, - за сильно прикушенной нижней губой пряталась жалость к щенячьему и растерянному взгляду, а ещё смех, громкий и безудержный. - Снимай уже свои стрёмные шорты и рубашку.              Пальцы путались в пуговицах и поясе на, почему-то всё ещё, угловатых ногах, им самое время было время скукожиться до нескольких дюймов, но Майк был быстрее молнии. Оставаясь в одних плавках и шлёпанцах, он вполне вписывался во внешнюю обстановку, если бы только не был так смущён, как девица перед вопросом о замужестве.              - Слушай, прости, что так вышло. Мне правда жаль. Это совсем не то, что я хотел и...              - И, Майк, - перебив поток смешенных слов будничным тоном, каким он пробивал покупки для незнакомцев, Уилл пригладил на себе расстёгнутых фламинго без нескольких пуговиц, с досадой цокая на свою хвостатую выпуклость, обтянутую тканью. - Больше не приходи.              Холод пронизывал насквозь, сменяясь на горячку. Отчаянье пропитывало стены, задерживая на себе жалобный вой. Распирающий, рвущий тонкие стенки гортани, он выходил из глубины, сотканный из горечи и потери. Густое уныние оседало пылью на всех поверхностях и не выветривалось скользнувшим ветром. Голод, волчий и бездонный, выворачивал запасы скромного холодильника. Засохшие разводы крови на металлической панели, окрашенной в мятный, и на деревянном, затёртым временем, полу. Обёртки закусок и коробки еды на вынос валялись везде так, что можно было споткнуться. Ничего не помогало ноющим клыкам найти покой.              За чревоугодием, беспощадным и ненасытным, Майк наконец понял. Гон зашёл к нему непрошенным сквозняком. Кем-то, кто обычно проходил мимолётно, не обращая на Майка внимания должным образом. Он мог всячески искать в себе недостатки, но когда разговор заходил о животных циклах, Майк лелеял свою тихую и слабую природу. Чтобы переждать буйство гормонов, хватало пачки скителс и тёплого одеяла.              По не ясным причинам, теперь его желание ассоциировалось с кладбищем альпинистов. Кипящая кровь утекала в твёрдость, оставив мозги желейной массой. Он мог бы заколачивать гвозди, закрывать двери хлопком и быть рычагом поезда. Травяные успокоительные, взятые на всякий случай от нервов, были уничтожены вместе с вяленным мясом под соусом самобичевания. Членовредительство дошло до уровня: я-растёр-кожу-до-мяса-но-мне-всё-ещё-мало.              В программе так же участвовало сильнодействующее снотворное в комплексе с сильно прижатой к себе морковной игрушкой. Во сне не было боли, мышцы не сводило судорогой и не было сконцентрированного тупого жара в паху. Был только кролик в человеческом обличии. На белых простынях, с жёлтым бантом на груди, как самый долгожданный подарок на день рождения, смотрящий на него ангелом и раздвигающий бедра инкубом, мурлыкая и подставляясь под укусы. Проклятье. Соус барбекю, на впалом животе, был явно лишним.              Никто другой ему не был нужен. Он знал. Его волк это знал. Это знали солнце и луна, что, как в тумане, прокатывались по небу незамеченными. С этим соглашались и пролетающие чайки, смеясь уничижительным гоготом.              По выдуманной им же методичке, он принимал ледяной тропический душ. Жар временно спадал, а почки через пятнадцать минут начинали ныть. Лез на стены, но дверь не открывал, боясь себя, боясь убежать туда, где ему не рады. Человеческий стыд был сильнее жажды, голода и инстинктов. Он не раз останавливал себя от желания сорвать с петель помеху и броситься по следу. Туда, где одновременно боролись между собой потребность полакомиться свежим мясом и внять в себя сладость стонов и покорности, властителя разума. Несколько километром, несколько световых лет, друг от друга, в далёкой-далёкой галактике, они разделены по его собственной глупости.              Длинный чёрный хвост бился об ноги в такт журчащим патокой мыслям. А острые уши на лохматой голове, цеплялись за всевозможные окружающие звуки, до желания выбросить зудящий холодильник из плотно задёрнутых шторками окон. Кроме морковного торта с той прогулки, в тюремной холодной камере больше ничего не оставалось.              Майк не хотел сладкого, ни разу. Смотря свысока на унылый образ десерта на столе, с облепившим конденсатом картонную крышку, он думал о значимости в целом. Запах карамельного сиропа, моркови и бисквита разбавлял собой спёртый воздух дрочильни. Минимум, его срок годности ещё не подошёл к концу, хоть и слегка заветрился по бокам, максимум, это любимый десерт Уилла, что делает его сокровищем. В такой обстановке он даже казался аппетитным. Совсем не таким, конечно, как его Уилл не-его-Уилл, который теперь точно никогда не будет его. Который скорее предпочтёт провести жизнь с кем-то другим, получать любовь и ласку от более достойного и сильного, нежиться в объятьях и в горе и в радости. Сравнимый с ударом тяжёлой дубинки по затылку, глаза залила поволока горечи.              Одна часть мозга подсказывала, выкинуть этот торт и забыть с концами. Разбить в крошку и смыть в унитазе.              Другая же...              Холодный бисквит встретил пальцы мягкостью и влагой. По центру, под углом в сорок пять градусов, два пальца, в одной команде, входили и выходили с интенсивностью заточки ножа, возвышаясь безумцем над своим творением. Ничего из этого не должно возбуждать.              Чтобы сказал Уилл, увидь его таким. Жалким, с уехавшими назад ушам от усиленной концентрации и с членом в торте. Войти целиком не было шансов, но ему было достаточно и того, что в рецепте не наблюдались ореховые крошки. Он ничтожество. Во первых, он думает об упругой заднице с шоколадной родинкой, пока по его достоинству размазывается сливочный крем вперемешку со смазкой. Во вторых, никакой тесноты, тепла или хоть какого-то удовольствия. Этому нет оправдания, даже если свалить всю вину на гон. Торт не скажет ему «ты лучший, Майк», и не скажет «я люблю тебя», и точно не попросит сильнее, глубже и ещё. Доделывая работу над ошибками, он довёл себя до конца правой рукой, с силой обхватывая эрекцию в кольцо, выдаивая хоть что-то похожее на отраду. В быстрых и проверенных годами движениях, сперма залила торт выхлопом, а перед глазами замерцали коротко опустошение и кайф.              Недостаточно.              Развалившийся, с белесыми капельками, больше похожими на водянистую жидкость, торт олицетворял собой крах Майка.              Не делай этого. Перестань думать. Верни себе рассудок. Не ешь.              Под команды забитой в угол трезвости, торт полетел в стену, падая разрушенной лепёшкой, раскидывая кондитерские останки по сторонам.              Майк отрубается в пустоту, закинувшись последней таблеткой снотворного. Именно так, заглушив голоса, он мог почувствовать хоть какую-то свободу от своего собственного предательского тела.              Пот стекал с него, как сливочная сладость с рожка мороженного под знойным солнцем. Духота ни чем не уступала переполненному людьми автобусу, находясь рядом с кем-то без определённого места жительства. Бунгало - помойка, а жирное пятно с прилипшими ошмётками бисквита - позор. Накого возврата залога, а оставшиеся деньги уйдут на очистку оскверненного им домика. Звоните пастеру, он покается, пока тусклое здравомыслие ещё при нём.              Он слышит волнение волн, мимо проходящие голоса в веселье и шлепки волейбольного мяча. Хвост и уши при нем. Клыки всё так же ноют в деснах. А возбуждение вернулось ещё одной лихорадкой. Майк все силы расходует на контроль над своим телом. Борется и больше не прикасается к себе. С него хватит.              Он читает книгу, а буквы прыгают по строчкам. Смотрит в крошечный экран лампового телевизора, а картинки поп-исполнителей и ток-шоу плывут цветастым дождём. Пробует собрать мусор в чёрные мешки, в том числе с испорченными коржами, но выйти из дома не решается. Это война за себя с собой. За стараниями о чистоте сознания, хотелось плакать от бессилия, а неотдрачивать носки, тяжело дыша над плюшевой игрушкой, глубоко втягивая размытый сладкий запах моркови, что ещё вился стыдом.              Он не властен. Пружина городского телефона путалась в нервных конечностях, а пластиковые, с затёртыми цифрами, кнопки приходилось перезабивать по новой и новой, учась управлять своей силой волчонком. Звонкий и энергичный голос женщины принимал заказ с вычурной охотой, не подозревая о том, что на том конце провода, сам голос Майка казался ему чужеродным за время молчания. Глухим и чопорным, с хриплыми согласными. По новостям передавали, что сегодня суббота. Мания, в разрушительной форме, как двигатель его последних нейронов. К нему едет торт. Морковный торт. С ещё одной попыткой попробовать его. Дать шанс быть не просто чудовищно использованным. Время уже перевалило за шесть, а потлатый коллега Уилла вовсе не торопился к нему.              Деньги и чаевые были наготове. Ровно девять долларов и один доллар пятьдесят центов. А за дверью заглохший двигатель, шаги и два коротких стука по двери, в меру громких, пассивными косточками фаланг.              Изнеможённый, с залёгшими слабой тенью синяками под глазами, в мятой футболке и с пакетом, Уиллу совсем не стоило приезжать. Точно не сегодня, точно не к Майку, и точно не таким прелестным, как во снах. Беззащитный.              - Джекпот, - взвинченная радость и ошпаренный вид от удачи в дверном проёме.              Обратив внимание на Майка, он ошарашенно моргнул, напрягся и был готов дать дёру. Как жаль, что сегодня явно не его день. Быть втянутым в бунгало одним лишь сильным рывком руки и потерять равновесие от подножки мусорных мешков, это не то что не входит в планы, это скорее пробуждало спавшие завещанные функции самосохранения. Поднимаясь, он не знал куда бежать, он не знал, что ему делать.              Щелчок у входной двери - оглушительная потеря свободы.              - Майк? Ты дикий! - взвизгнул Уилл, пятясь спиной назад. - Что за... запах?              Руки сами собой закрыли ноздри. И дело вообще не в грязи или возможном отвращении общей картины. Дело было в тяжёлом доминирующем мускусе. В опасности, что была акцентом композиции. В вожделении. В оглушительной потери воли. Уилл упал на колени, сгибаясь калачиком и втягивая голову в плечи. Майк, не разделяя сон от реальности, приближался медленно, скуля от досады, когда добыча не шла сама ему на встречу, а отползала, пока не упёрлась в стену.              - Тш-ш, если сможешь, схвати за настольную лампу и ударь меня по голове, а потом беги, а если нет, то ты ведь помнишь, да? Я не причиню тебе вреда, только не тебе, - дистанция сокращалась быстрее, чем мозг успевал обработать информацию. И вот Майк уже перед ним, на коленях, с дрожью в пальцах, тянулся к нему. - Ты сводишь меня с ума.              Чтобы скатиться по эволюционной лестнице, требуется совсем уж не так много лестничных пролётов. Упасть привилегией животного и идти на поводу у инстинктов, где кролик в пасти волка смотрится превосходной истиной, для этого ничего не требуется, оно уже кипит и рвётся древностью.              Но это ведь не просто кролик. Это Уилл. Майку гораздо легче в целом, конечно, тяжелее перед кем, о ком он очень старался перестать думать, но он мог вышвырнуть кролика за дверь. Правда мог. Людских возвышенных качеств в нём ведь больше? Требование к самому себе - не навреди, первостепенно. Именно за это он будет хвататься и держать себя на плаву. Или не держать, ведь на лгунишке и шортцы в огнишке.              По поводу Майка у Уилла было несколько предположений о его происхождении. Все они были скорее о чём-то безобидном, как о барашке с безбожно кудрявой шёрсткой и телячьими глазами. Но кто мог допустить, что под овечьей шкурой окажется волк. Скалящийся голодом, с оттопыренными острыми ушами, с поглотившей тьмой глазами. Язык, что привычно сглатывал слюну, теперь откровенно вылизывал пасть в предвкушении.              - Дыши, Уилл. Вдыхай. Впитывай. Запоминай.              Он уже был не просто близко, а в поле их общего дыхания, разделяя друг с другом сгущённый пигмент опасной интимности. За закрытыми глазами, Уилл упустил момент, как вцепившиеся руки в его бедра, усадили его на сухие мышцы палок, как бы их назвал Майк, чувствую себя истинным троном для его света, и прижали к картонной поверхности жилища.              - Мой крольчонок боится? Такой невероятно красивый, сексуальный и аппетитный во всех местах.              Язык нашел себе убежище на ладной шее. Собирая за собой соль океана и пота, смешенные с пылью сахарной пудры, Майк влажно смаковал долгожданный вкус, урча в горячую кожу. Ладони Уилла покоились на глубоко вздымающейся груди волка. С каждым поцелуем, толчки сопротивления слабели, подчиняясь под руками на тазовых косточках и всасываниях до красных пятен, что несомненно сменят свой цвет на глубокий фиолетовый.              Уиллу совсем не следовало выходить курьером на замену, ему следовало отказать брату, и просто пойти домой. Съесть салат со сладкой репкой, чтоб мама не смотрела на него с жалостью, посмотреть с отчимом ситком, смеяться, когда не смешно, в окружении вязаных разноцветных подушек, и спрятаться под одеялом, совсем не думая о дёрганом парне, чьё их совместное фото теперь прячется в закромах, среди альбомов для рисования.              Прижатые ладони к обнажённой груди, давили на ключицы, вмятинами вцеплялись в грудь и неосторожно царапали обгрызенными ногтями розовые соски, что угодно, лишь бы хоть немного оторваться от огненной температуры тела. Слишком высокой для здорового зверочеловека и достаточной, чтобы закипело масло на сковородке, салютами обжигая кожу. Будь проклят жар, что передаётся Уиллу воздушно-капельно-кусачей эпидемией.              Поцелую на нижней челюсти и покусывания на плюшевых бурых ушках, вырвали смешки, что обрывались раздражённым рычанием. Бестолковое вылизывание сменилось изучающим столкновением двух пар губ. С захватом пухлой розовой мякоти и цоканьем зубов друг об друга. Борьба языков во влажном столкновении, со стекающей слюной по подбородку. Они сходили с ума вместе.              - Ты должен был прийти.              Решительное движение ладоней, и шорты с нижним бельём спущены с Уилла на несколько дюймов в неудобные складки. Налившийся кровью, блестящий и распутно тёмный член Уилла средних размеров, был торжественно выпущен на свободу и награждён первой широкой лаской по всей длине.              - Ты запретил.              Усилие над тем, чтобы приподнять собственный таз и приспустить шорты без белья, далось Майку поощрением с блаженным соединением их членов в союз, где с грубым усилием хватки, смешивались смазки в общий сок.              - Ах... должен был... с дурацким букетом из ракушек и с извинениями на коленях, - пунцовый, как закат, хрупкий, как карамельная корочка, и доступный, как кислород в лесу, Уилл, сидя на Майке, был сокрушительной реальностью.              - Сладкий, извини, я тут был немного занят, безостановочно кончая, думая о тебя во всех возможных и невозможных позах, - от ласк с разбитым темпом, в маниакально быстрых и медленно нежных, до скулящих пыток, сердце забивалось об рёбра тревожным реактором.              Потерявшиеся пальцы в кудрях, мягко почёсывали и пощипывали навострённые уши, побуждая на большее. Требовательные поглаживания плеч, спины, всего, до чего только могли дотянуться руки пойманного. Уилл жаждет быть использован. Съеденным от мягких ушек до пят.              - Сейчас, Уилл, положи свои драгоценные пальцы в свой очаровательный ротик и начинай вылизывать, - волк, готовый вилять хвостиком от радости, удовлетворенно зарычал от вида безоговорочного подчинения.              С всхлипом, с безумным блеском зелёного омута, первые фаланги скрылись за припухлой от жевания и блестящей от слюны кожей. Он сжимал и разжимал губы, даруя Майку обзор на работу юркого языка между пальцев. Влажный и горячий рот, то выпускал с чмоком, то всасывал обратно, открывая простор для фантазии, что же ещё может поместиться в этом пекле.              - Достаточно, - хриплый, сниженный на несколько актав, голос, с потрохами выдавал обожание. - Такой хороший и послушный, тебе следует подготовить себя для меня. Ты ведь хочешь этого?              Он сорвётся с цепи, вгрызётся в шею и впечатает Уилла в себя, впитывая каждую клетку, как коктейль через соломенную трубочку. Он готово потерять сознание уже сейчас, когда кролик, бесконечно коротко кивая на его слова, с последним чмоком выпускает пальцы и спускает руку за спину.              - Майк, - не то всхлип, не то стон.              Скользкие поглаживания вокруг сжатого кольца, а следом и пробное давление первой фаланги. Рука Майка не останавливалась ни на мгновение и в предчувствие скорого завершения, он крепко сжал двумя ладонями их основания. Первый палец вошёл без проблем, вызывая лишь лёгкий дискомфорт. Заморозьте Майка в карбоните, он готов запечатлеться в этом моменте навсегда. Уилл подготавливал себя для Майка. Именно для Майка. Поглаживая нежные стенки, добавляя второй палец, растягивая себя сильнее, но недостаточно глубоко, слишком быстро, чтобы быть достаточно подготовленным. Он скрипит зубами, сжимает веки, пыхтит, хнычет и хочет. Хочет Майка, как никто ещё не хотел.              Майк, слизывая пот со лба, целуя так нежно, будто касается лепестков цветка, не позволил себе ускориться ни разу, как бы не хотелось, полностью чувствуя контроль над собой. С третьим пальцем пришёл и дрожащий стон. Мятежный и убийственный. Наращивая темп, Уилер не унимался от мыслей в ожидании подкатывающего.              От давления с двух сторон, Уилл излился первым громким эхом застревая в чувствительных ушах волка. С вымотанным дыханием, он упал в руки Майка, ища поддержку, неспособным ни на что. Чувствую сплошную безопасность, он разрешает себе не думать. Несколько секунд, и наслаждение волной унесло за собой и Уилера.              - Это... хорошо, - с минуты, растянувшейся в бесконечные просторы небес, Уилл щёлкнул поцелуем в щёку.              «Хорошо» - это недостаточно. Забирая с собой киселеобразные конечности, Майк перенес их в волчье логово. Ничего особенного. Скинутое одеяло на пол от постоянной жары в поисках прохлады и несколько сваленных в кучу жёстких подушек. Торчащие корешки книг и шуршащие упаковки от сыр косички. Но сейчас, когда разнеженный Уилл лежал в самом центре, и казался той самой важной и необходимой деталью, что завершала собой произведение жирной точкой, даруя несокрушимое блаженство, отдаваясь в Майке болезненным возбуждением.              Исподтишка раздевая Уилла, срывая мятую ткань с треском, не забывая и про себя, Майк выл от потребности видеть его, как на пляже, только без всепоглощающего равнодушия чёрной дыры. Даже если не при лучах солнца, а лишь в мягкой полутьме от искусственного освещения напольных слабых ламп, это сжигало внутренности, поднимая концентрированный жар. Прижимаясь поцелуями к оголённому плечу, к тонким ключицам, наконец собирая в себя россыпь нежнейших родинок, он с со слюнявым следом спустился к ореховым ореолам.              - Чёрт, - Уилл смотрел на Майка не поднимая головы в утомлённом прищуре, пока над его телом орудовала ушастая тень, - какого чёрта у тебя вообще не упал?              Нашедшее колено каменный стояк, прижало его с силой к фактурным мышцам живота. Он не мог упустить из внимания, ещё в их сопоставимом соединении, ни внушительные размеры, ни крепкую толщину, ни лёгкий изгиб в бок, ни витиеватые упругие тёмные ниточки вен на розовой коже, с обрезанной вишнёвой головкой, в оформлении жёстких чернявых волос. Взволнованный, как перед Эверестом, он хотел взобраться на эту гору, хоть и страшился, теряясь перед мощью.              - Я молодой волк в полном расцвете гона. Скажи, если я зайду дальше нужного, - слишком трогательно, капельку смущённо и невозможно преданно. Вряд ли в Уилле найдётся этому слово «нет».              Бесчеловечный язык Майка не отрывался от вылизывания твёрдых от напряжения сжатых горошин сосков. Мучительно уделяя внимания каждому поочерёдно, ласково всасывая и покусывая, сменяя пощипывания на круговые движения подушечек кончиков пальцев, кружа над ними и пропуская томительно между костлявых фаланг, оттягивая под блажь захлёбывающегося скуления. Уиллу чудилось, что не было на его теле не тронутого и не очищенного места. Отполированный и блестящий, с темнеющими следами от зубов и грубоватых губ.              - Майк, пожалуйста, я готов, - пискнул кролик измученный негой, погладил горячую кожу на плече, спускаясь по предплечью и захватывая запястье.              - Готов к чему? - Майк не знает, что ещё давало сил ему поворачивать язык во рту, произнося слова, ну, точно не ударившее возбуждение барабанами на сердце от мерещущего образа перед глазами.              - Волчара, - шикнул на него Уилл, сильно прикусив нижнюю губу. Только поглядите, злобный кролик сейчас стукнет лапкой по лежбищу от недовольства.              Смех волка разбавил напряжение капелькой белой краски в толще тьмы. Ничтожно слабо, что бы разрядить приток крови. Не тогда, когда головка соприкасалась с дрожащим сфинктером, пачкая его и одеяло густой смазкой. Давление, необходимое и жадное, соединяло их в одно целое, сплетая конечности и срывая хрипы единения. Вошедшая головка, зажатая горячими и тугими стенками, плавилась раскаленным металлом.              - Уилл, малыш, постарайся для меня, ты же можешь расслабиться ещё немного, ты так прекрасен и бесподобен, - Майк целовал щёки, слизывая непрошенные солёные полосы большого выброса эмоций и втягивал их в требовательные поцелуи, будто без этого им не прожить более ни секунды. Принося безмолвные извинения и подбадривания. Параллельно всему поглаживая увядающее достоинство, возвращая прежнюю форму.              - Не могу, - хныкнул Уилл, - это слишком много. Тебя слишком много.              Пораскинув остатками извилин, Майк вышел медленной экзекуцией, лихо меняя их местами и снова усаживая Уилла на себя.              - Так тебе будет проще контролировать, теперь руководишь ты, - передал вожжи Майк и подмигнул. - Попрыгаешь на мне кроликом?              Теперь, смотря на Уилла снизу вверх, Майк удовлетворенно вытянулся, бережно оглаживая крупные бедра. Возвышающийся над ним идол, как древнегреческая статуя, безбожно откровенный и манящий, сокровеннее любых фантазий, смотрел на него с озорством, кокетливо покачиваясь искусителем, задевая ствол упругой задницей. В нём читалось превосходство. Кто ещё кого использует, волчара. Это была его стихия.              Размазывая капающую бесцветную смазку по члену ладонью, обхватив со спины, он впервые к нему прикоснулся. Очерчивая каждую выступающую вену и тугим кольцом задерживаясь на чувствительном месте под головкой, Уилл выглядел учёным, сосредоточенным над новым экспериментом. Хлопая членом по анальному кольцу, он усиленным давлением приступил к растягиванию тесных складок. Давая себе передышки, находя более удобные позы для проникновения, он всасывал в себя Майка, урча от заполненности. Выдыхая всей грудью, Уилл впускал в себя, пока не разместил в себе всего Майка. Ёрзая на месте, покачивая бёдрами, держа равновесие за счёт раздвинутых по бокам от волка коленях и упираясь рукой об грудь, с не густо проросшими волосками, он приступил к более уверенным поступательным движениями.              - Детка, в тебе так хорошо, ты так идеально принимаешь меня, не останавливайся, - заурчал Майк, сдерживая себя и волка.              Он соблазнён, распят под ангелом. Висячие уши кролика прыгали по инерции, ноющий свободный член бился об мягкий живот, размазывая жидкость, а голова откинулась назад, давая простор для выхода тихих стонов из сочных губ.              Цепь сорвалась с лязгом сломанных костей. Обхватив руками мясистую филейную пружинистость, Майк подмахивал бедрами вверх, в такт настроенному ритму. Забивая себя глубоко и прочно, крутя тазом и меняя точку проникновения, он добился сокрушительного надрывного стона. Майк счастливчик. Он может наблюдаться за разрушенным Уиллом с первого ряда и видеть в живую, как его член распирает и натягивает мышцы живота, показывая силу головки небольшой выпуклостью.              - Да, Майк, ещё! Ещё! Сильнее! Ты... твой член... то что нужно... во мне... так безупречно...              Запачканный следами поцелуев, с мокрыми ресницами, голос Уилла звонкий, как музыкальный инструмент, срывался в хрипы и хныканья, а под ним поскуливающий Майк, с сухим рычанием, когда его кролик дразняще сжимался, делая это, как и непроизвольно, так и специально, на зло. Подайте Майку диктофон, ну, сколько можно? Подлая игра с эрекцией. Вместо аплодисментов - влажные шлепки от контакта кожи об кожу. Чавкающее хлюпанье от толчков в избалованное тело. Это срывало все петли.              - Иди ко мне, - потянул Майк к себе Уилла, теснее прижимая.              Долбёжка путём согнутых коленей и поднятия таза, была громче слов. Это был не поцелуй. Животная страсть, неугасающее пламя, сталкивало их зубами, смешивая слюну в общую массу похоти. Бесконечное сплетение рук, смятые волосы и железо. Разорванная губа Уилла от острых клыков, прыснула металлом, меняя вкус происходящего. Кровь лилась обжигая на своём пути чувствительные вкусовые сосочки, уходя глубоко за гортань к желудку. Жажда впитывала в себя до последней капли, слизывая языком голодной жадностью. Вкусный, распаренный и готовый к употреблению.              Майк был везде. В жёстких прикосновениях рук. В пульсирующей боли у основания шеи. В ласковом шёпоте и вое. Он был... катастрофой. Настолько глубоко, что с великой радостью похоронил бы себя в Уилле. Это разъёбывало кроля похлеще абсента.              - Майк! - с неподъемным трудом, Уилл оторвался от Майка с зычным чмоком и выпрямился корпусом, не замедляя скачки.              Скулёж разочарования и мстительно хлёсткий удар по ягодицам, со смачным шлепком тяжёлых яиц, разливалось по Майку довольствием. Уже и не разберёшь, где начинался Майк, а где заканчивался Уилл. Где и чьи руки сжимали до красных полос. Где и чей запах парил в мускусно-пряном бульоне. В интенсивном смешении жидкостей, дыхания и прикосновений, они представляли собой что-то ценное и новое, восходящее над всем миром.              Лишь одинокий сладковатый запах пробивался и мешал Майку сфокусироваться.              - Не останавливайся, - не просьба. Требование.              Сейчас можно было порадоваться, что бунгало в двадцать квадратов, было таким крошечным, что дотянуться до пакета не составляло особого труда, даже с тяжёлыми бёдрами на своём теле, что постепенно сбавляли скорость в непонимании.              - Что ты задумал?              - Мне помнится, что я просил тебя не останавливаться, - проницательно приподняв брови, хмыкнул Майк, ударяя по ягодице так, что след ещё останется напоминанием о непослушании.              Ойкнув и издав протяжённый хнык, Уилл продолжил, чувствуя приближающуюся разрядку. Потянувшись к своему члену, он был остановлен ещё одним хлопком, более нежным и скорее дурашливым, чем чем-то серьёзным. Контролируя Уилла и одновременно разбираясь с коробкой, Майк блаженно ухмыльнулся.              Это не мщение. Это идея. Больная и извращённая.              В сжатом кулаке мягкий бисквит мякишем сыпался по ложе крошкой. Он был ещё влажнее предыдущего, теплее, за счёт высоко поднявшейся температуры в комнате, а крем так упоительно хорошо смотрелся на вздыбленном члене Уилла. Майк в раю. Майк в аду. Он размазывал массу, активно двигая рукой вверх и вниз, оставляя крошево на лобковых волосках сладкой смесью.              - Сумас-сшедший.              - Это ты делаешь меня таким. И думается мне, что ты такой же. Не притворяйся.              И он был. Такой же псих, что не прочь связаться с умалишённым. Не так он уж и против десерта на своём органе, чтобы останавливать неуёмные распирающие толчки сзади и вспомогательную динамку ладоней спереди. В отличие от другого.              - Что-то не так!              - Всё в порядке, побудешь для меня храбрым ещё немного?              - Пусти! Какого чёрта ты увеличиваешься во мне?              Хватка крепких рук на себе не пускала, не давала вырваться, а вернувшийся щенячий взгляд отуплял и без того безмозглое вещество бултыхающееся в голове. Узел расцветал клещом, сцепляя их тем самым, что желал Майк больше всего на света. Набухающая ткань в основании члена Майка, представляла собой сыпающимися звёздами перед глазами и оглушением. В тесной хватке, с пульсирующим давлением на простате и с вернувшимися ладонями на орошающий Майка член, жемчужным дождём, Уилл совсем не прочь потерять сознание.              - Сделаешь для меня волчат? С длинными ушами и маленькими хвостиками, -прижимая к себе сильнее, Майк шептал в красные уши, закатывая глаза от всепоглощающего удовольствия.              Мягко перекатив их набок, целуя мокрую кожу и наполняя кролика живой спермой, густой и обжигающей внутренности, Майк ломался в моменте, одновременно с этим, чувствуя себя полноценным волком, несокрушимым. Только рядом с Уиллом, как завещано оракулами.              Мир за этими стенами замер. Никто и ничто не могло разрушить сие чудо, что обрушилось на них божественной силой. Липкие, с тяжёлым дыханием, они могли оторваться друг от друга только с лопнувшим звуком вселенной.       - Тепло... в животике, - кристаллические слезы скатывались по щекам удовольствием и разрушением.              - Ты бесподобен, спасибо, - поцелуи не заканчивались, а поглаживания становились только внимательнее и трепетнее.              - Как долго это продлится?              - Минут двадцать? Я не уверен. Ты никогда... раньше не принимал узел?              - Нет, но совру, если скажу, что не думал, но точно не так! Без спроса и хоть какого-то предварительного разговора, - ладонь упала на лопатки хлопком. Слишком слабо, чтобы походило на настоящий удар, но внезапное колкое движение, неудобно сдвинуло переплетение, вызвав у обоих шаткие стенания. - Не думал, что вообще возможно принять без должной подготовки.              - Прости, у меня он впервые.              Лежа лицом к лицу, сцепленные всеми конечностями из возможных, Майк чувствовал, что мог открыть что угодно, любую свою тайну и снять замки с сердца. Он был счастливее, чем... да никогда он не был так счастлив.              - Как так? Ты же был в отношениях, да ещё и «Смотрите, я Майк Уилер, я встречаю одну пару на всю жизнь и горя не знаю», - кривляясь прыснул Уилл, поддразнивая хищника.              - И совсем я не такой... ну может немного? - рассмеялся Майк, закатывая глаза на свою тупость. - И раз возвращаемся к тому разговору. Я был не прав, это совсем не то, что я хотел сказать. Прости меня, пожалуйста. Все стереотипы - отвратительны. Ты заслуживаешь лучшего, чем идиот с языком без костей.              - Я сам распоряжаюсь своим телом и сам решаю с кем мне быть, - сухо выдохнул Уилл цокая, морщась от распирающей приятной боли и от комфорта их близости. - Я и не думал, что ты серьёзно. Костерил тебя по полной, как ты этого и заслуживаешь, но я не думал, что ты и правда такого мнения обо мне. Хотя, после таких скачек, ты и правда мог бы назвать меня шлюшкой.              - Ты не...              - Заткнись, Майк.              Ленивый поцелуй, смакующий вкус ночи, передающий всё накатанное блаженство разделённое между ними. С зализанной ноющей разодранной губой Уилла. Долгий и глубокий.              - И я точно такой же задрод в D&D, правда, в чём-то ты угадал, - смущённо замялся Уилл, пряча лицо в плече. - Я расстался с парнем два месяца назад. И, вау, он мускулистый баскетболист. Ченс неплох, наверное, но характерами мы не сошлись. Он тоже был хищником, как и ты, гибоном, точнее, и точно без чёртового узла. И будь я проклят, уезжая домой к семье на лето, я обещал себе больше никакого контакта с хищниками, но, посмотрим, так уж ли ты плох, как думаешь о себе на самом деле.              - Я буду стараться, - искренне завёлся Майк, чувствуя утихающий узел, с усилием подавляя в себе всплеск ревностных иголок и собственнической жажды.              - Посмотрим, - уклончиво улыбнулся Уилл, и этот жест, с прищуром и заманчивым тихим смехом, разлился в Майке долгожданным теплом.              Рука Майка, всё еще покрытая остатками торта и спермой Уилла, была неудобной правдой. На этот раз он не стал себя сдерживать. Слизав широким мазкой, он от души залился смехом. Торжественным, рвущимся из глубины эйфорией.              - Ну а что? Так гораздо вкуснее! Хочешь?              - Фу, какая гадость, - поддерживая смех и борясь с протянутой рукой, Уилл продолжил. - Я всё гадал, когда же этот мнущийся и странный парень в дурацких шмотках, подойдёт ко мне и, наконец, предложит сесть ему на лицо, но именно такой расклад кажется наиболее реалистичнее.               - И ничего они не дурацкие! - взбунтовал Майк, сплетая брови в одну сплошную, нескрывая по-детски выстроенную обиду.              Хлюп и член жалобно выскользнул из лона неги. Реальный мир не был так чудесен.              Майк, не имея в теле и грамма усталости, воодушевился пуще прежнего. Приподнимаясь над ручным и податливым, как сам дикий мёд, он вёл языком свою слюнявую дорожку, собирая дозу, как последний наркоша с Саут-Сайда. Миг, и в его рот был погружен вялый член. Смакую подсохшую сладость крема, собирая крошки, Майк лыбился набитым ртом, на тянущиеся всхлипы, поднимая настроение в боевую готовность. Так гораздо вкуснее - безмолвным эхом раздавалось в пустых головах. Заканчивая с легкой прелюдией, перекатившись на спину, Майк похлопал по себе, приглашая к столу.              - Давай, садись. Я буду твоим массажным креслом столько, пока ты не сможешь это выносить.              Приподнявшись на локтях в сомнении, Уилл удивлённо уставился на Майка ища подвох. Не человек, а ходячий сюрприз. Банка с фальшивыми змеями из магазина приколов.              - Я? Ты серьёзно? Я пошутил, Майк.              - А вот я нет. Давай же! Умоляющий я, ещё хуже того, кто не может набраться смелости и подойти познакомиться по нормальному.       Окей. Что ему терять? Уилл оттрахан, зацелован и полностью доверял Майку.              - Ладно. Вот и узнаем, на что способен твой язык без костей.              Подвох застал его с первым скольжением ползка на коленях, приближаясь к волку. Ладони упали под хвостиком, закрывая анальное колечко, со стремительной скоростью. Тёплая струя спермы потекла по бёдрам картой рек на атласе. Сжимая мышечную дырку, он упал на задницу смущённым изваянием. В собственнических метках, в их общих жидкостях, в поте, он не просто был грязным, Уилл признавал полное владение над собой в руках волка. Маленькая блядь, из которого текло так, будто он индюшка на День Благодарения, начиненный соусом в брюхе.              - Всё в порядке, я вычищу тебя. Ко мне, Уилл, прошу, - а глаза так и сияли маниакальным блаженством. - Я злой и страшный чёрный волк, и я в крольчатах знаю толк.              - Дурак.              Придерживая Уилла за ноги, он помог подняться над собой, размещая таз так, чтобы открывшийся вид был в точности над его лицом. Размазывая и запихивая семенную жидкость большим пальцем обратно в горячее лоно, он сладостно облизнулся. Дрожащий на корточках Уилл, с писклявым эхом от натуги, наконец показал свой хвостик. Пушистая капля, с белым центром в окружении тёмной бурой шерсти, поджималась от напряжения и изнывала стремлением близости на копчике. Ласково провести рукой по шёрстке и сжать, пока он игриво дёргался от смущение - распирало подноготную.              Поцелуй в волновавшую его родинку на правой ягодице, горячее дыхание и урчащий в обоих укус, совсем рядышком с опухшей и разработанной звёздочкой. Палящую кожу на ягодицах то сжимали, растягивая, то мяли тестом, уповая на собственное счастье. Снимая первую солёную пробу языком, Майк не мог остановиться. Конечно, он не был любителем собственного сока, зато был любителем конкретного кролика, чьи бёдра пришлось сжимать так сильно, лишь бы хоть ненадолго остановиться ерзанье. Кончик языка вошёл, как в родную усадьбу. Тёмное от похоти, непроизвольно сжимающееся отверстие и нежные стенки. Хлюпая от влаги, сглатывая собравшуюся слюну во рту, Майк вылизывал и вычищал с таким напором, что Уилл более не сдерживал ничего. Дрожь в теле над ним, перекатывающиеся лопатки под тонкой кожей, причитания и мольба - красный флаг для зверя.              Нескончаемая забота пенилась жаром в груди и животе, и оставаться в стороне не в его начале. Член Майка стоял по стойке смирно, привлекательным знаменем олицетворения соблазна. Спустившись вниз в позу шестьдесят девять, отдав шуточную честь бойцу, он тут же прильнул языком к головке.              Чёрт возьми, Майк не просил о взаимной ласке, ни в коем случае. То, что Уилл проявил инициативу, и как он это делал, забило торчащий кончик волчьего хвоста по одеялу, поднимая пыль. Червоточина, могила для последних нейроных связей Майка.              Вылизываю каждую чёрточку, перекатывая на языке вкус предэякулята, оборачивая в собственную слюну, Уилл был прекрасен во всём. Вертя яйцами в ладони, массируя поочерёдно, всасывая в себя, он отдал душу дьяволу, за талант, и никак иначе. И если бы только не кроличьи зубки, что возвращали его с небес шипением, волк бы потерял твёрдость собственного языка. Раз вселенная благоволит Майку, то он ещё удостоится зрелищем, того, как мягкие губы кольцом, в миксе с изящными пальцами, обхватывают член Майка, как самый важный леденец, будто он мог исполнять желания.              Минет или дрочка, только сегодня, доведите Майка Уилера до конца и из его члена появится джин.              Всё, что доступно алчному взгляду, это перекрытый грудью обзор того, как член исчезает во рту и прокатывается поездом по гортани. Желание кончить плавилось мучительным напряжением. Член Уилла свисал зрелым плодом, что не прикоснуться к нему - приравнивалось к преступлению. Быстрые манипуляции руками, под ускорившийся заданный темп Уилла. И вот они, оглушённые, слизывающие с губ остатки смака. Лишь двое лежащие валетом, покрытые семенем, в попытках восстановить бунтующие дыхание.              - Я всё, - заканючил Уилл, смотря на тёмный потолок.              Чернота пустая, только касания на коже бархатных пальцев в лёгкой щекотке.              - Спи.              Гон продлился ещё два дня, в течении которых, секс был неотъемлемой частью их самих, собираясь в коллекцию из различных поз на всех поверхностях. Майк именовал каждый выпирающий позвонок, каждый шёлковый стон, идентифицируя по полочкам, съедая и вшивая в себя. Уилл, непоспевающий за ходом собственных мыслей, мог с лёгкостью отдать собственное сердце, слушая очередные глупости и тая под взыскательной интенсивность.              Они прерывались на разговоры по душам, короткий сон, и какую-то еду, что заказывал Уилл, не имя живого места на переутомлённых телах. Родео завершилось встречей с волком. С испугом и паникой Уилл обнаружил себя в объятье чёрного зверя, что смотрел на него родной робостью. Страх за собственные конечности сменился волнением, а то и нравоучениями в сторону капризного волка. Несколько дней, в затянувшейся в звериной форме, прошли, и с посещением врача, и с выкинутой кирпичной хлебной стеной, объяснение которой Уилл и слышать не хочет, и с вечно бодающей лохматой головой, что обтирала собой с головы до пят.              Уиллу всё ещё надо было работать, отрабатывать пропуски и заходить домой к семье. Прятать следы утоления плотских желаний, кривую походку и смахивать длинную шерсть, как будто это имело смысла. Ведь каждый раз, он возвращался в это логово, ложась рядышком, и доставал скетчбук, рисуя с натуры, пока беспокойный Майк, наконец не утыкался мокрым носом в бедро, глубоко вдыхая, резонируя пережитый момент разлуки.              Прилипшие на всё жаркое лето, они испытывали друг друга на прочность отношений, пока первые жёлтые листья не начали кружиться в своём танце, осыпая многомиллионный город новым циклом.              - Слушай, а это точно хорошая идея? Ну, мой переезд к тебе, места не так много, да и дорога до моего универа стала ещё дольше.              - Мы же это уже обсуждали, - рассматривая горы из коробок с вещами по всей квартире, Майк гордился своей проделанной работой грузчика, высоко подняв подбородок. - Так тебе не придётся ютиться в общаге и тут ближе до студии. Ну, если и этого мало, то пожалей меня, это ты приручил волка и теперь он не может без тебя и дня.              - Какой же ты прилипчивый, - хохотнул Уилл, нисколько не скрывая собственную привязанность.              - Я всё боюсь спросить, что это за коробка с карикатурным рисунком волчьей головы.              - О! - вырвался Уилл из лап, поднимая не самую тяжёлую коробку и протягивая её своему парню, хитро прищуриваясь. - Открывай.              - Это подарок?              - Вроде того, - Уилл сиял натёртым драгоценным камнем.              Содрав скотч, Майк присвистунул отупленным шоком. Это не смешно, чутка обидно, слегка подтрунивая гордость, и к его стыду, будоражило нервную систему. В картоном склепе ютились наспех закинутые в беспорядке разной толщины звеньев грубые цепи, намордники и ошейники, в мехах и коже, с больно кольнувшим в представлении строгач, и крепкие поводки с верёвками.              - Очень смешно, Уилл.              - Самое лучшее в этом сезоне. Будешь у меня самым модным волком на районе, милашка, - накручивая на пальце кожаный кобальтовый обруч, размывая синее пятно в калейдоскоп из чувств, Уилл тянулся к Майку вереницей счастья и проблем.              - Люблю тебя.              Поцелуй крепкий и чистый, сплетающий их в нежное облако упоения, раздавался колокольчиками восторга в кончиках пальцев.              И жили они долго и счастливо, съедая друг друга без остатка вновь и вновь. И, чёрт возьми, Майк выкинет эту коробку. Вероятно, испытает на себе и Уилле несколько подаренных девайсов. И точно выкинет.