Протокол отмены

12 часть.

«Анатомия хаоса»

В тесном полумраке каюты воздух казался неподвижным и тяжелым, словно жидкий свинец, сквозь который с трудом пробивался тусклый свет лилового неба за иллюминатором. Сайлен судорожно хватал ртом воздух, его шаги по ковру были тихими, когда он пытался приблизиться к застывшей фигуре Лирен, протягивая к ней дрожащую ладонь, словно боялся напугать дикого и смертельно раненного зверя. — Лирен… пожалуйста, посмотри на меня, просто дыши, — его голос срывался на отчаянный шепот, который бессильно разбивался о невидимую ледяную стену, выросшую вокруг капитана. — Я не дам тебя в обиду, Зверюга. Слышишь меня? Что бы ни было написано на этом проклятом пергаменте, мы найдем выход, мы уплывем на край света, я клянусь тебе, всё будет хорошо… Но слова картографа существовали где-то в иной реальности, превращаясь для Лирен в неразличимый белый шум, неспособный пробить ту замораживающую пустоту, что стремительно заполняла её существо. Она не чувствовала собственного тела, не замечала, как пальцы, сжимающие плотный лист с тяжелой печатью Магистериума, побелели до судорог, превращая её собственный смертный приговор в измятый, жалкий комок человеческой лжи. Всё то тепло, вся та хрупкая, едва зародившаяся искренность, которой она так неосмотрительно доверилась на мостике, теперь выжигали душу до основания, оставляя после себя лишь пепел и понимание того, какой наивной дурой она оказалась. Снова. Тяжелая деревянная дверь каюты приоткрылась без единого звука, и на пороге возник Ашриэль Карн, чья безупречная магистринская выправка и строгий темный мундир Магистра обычно внушали трепет, но сейчас его лицо было бледным и напряженным. Он почувствовал это еще на палубе – через их ментальную связь, которая внезапно из проводника тепла превратилась в оголенный нерв, транслирующий в его разум концентрированную агонию предательства. Магистр замер, и его темный взгляд мгновенно зафиксировал растерзанную атмосферу комнаты: помертвевшего Сайлена, который тут же инстинктивно сделал шаг вперед, заслоняя собой капитана, и саму Лирен, недвижимую, словно высеченная из черного камня статуя. Сайлен вскинул подбородок, его кулаки сжались, и в глазах картографа вспыхнула самоубийственная решимость, когда он встретил тяжелый взор вошедшего. — Я не позволю тебе даже прикоснуться к ней, Карн, — процедил Сайлен, и хотя его голос заметно дрожал от страха перед могуществом члена Магистериума, он не отступил ни на дюйм. Ашриэль медленно перевел дыхание, даже не взглянув на картографа, потому что все его существо сейчас было приковано только к Лирен, чье молчание пугало его сильнее любого оружия. — Сайлен, выйди, — тихо, но с той непреклонной властью, которая не допускала возражений, произнес Магистр, делая едва заметный шаг внутрь каюты. — Ни за что, — упрямо отозвался тот, сильнее закрывая собой Лирен. — Оставь нас, пожалуйста, — в голосе Ашриэля вдруг проступила такая изматывающая человеческая боль, что Сайлен на секунду смешался. — Я не причиню ей вреда. Всё нормально, Сайлен. Я просто хочу ей всё объяснить. Картограф медленно обернулся, пытаясь поймать хотя бы один осмысленный взгляд своей спутницы, но Лирен продолжала смотреть в пустоту перед собой, никак не реагируя на его присутствие. Поняв, что его упрямство сейчас ничего не решит, Сайлен медленно, пятясь назад и не сводя с Магистра настороженного, полного скрытой угрозы взгляда, покинул каюту, и тяжелая дверь за ним закрылась с глухим щелчком. Ашриэль остался стоять у входа, не решаясь нарушить ту пугающую дистанцию, что теперь разделяла их, хотя через их израненную связь он физически ощущал, как внутри Лирен трепещет и набирает силу не яростный огонь, а смертоносная злость. Это была полярная ночь Нижнего Города, готовая поглотить любой источник света, и Магистр чувствовал, как от этого холода его собственное сердце начинает замедлять свой ход. Он сделал осторожный шаг вперед, шурша разбросанными по полу бумагами, и его руки чуть приподнялись ладонями вверх, словно он пытался показать, что пришел без намерения сражаться. — Аверрис… то, что ты держишь в руках… это распоряжение, которое… — его обычно уверенный голос сейчас звучал хрипло, ломясь на полуслове под тяжестью вины, которую он нес. Капитан Аверрис не ответила, не издала ни единого звука, но её взгляд, пустой и колючий, медленно опустился на массивный дубовый стол, за которым Сайлен искал таблицы, и зацепился за едва приоткрытый верхний ящик. Там, среди официальных бумаг, тускло и зловеще поблескивала рукоять тяжелого офицерского револьвера – оружия, созданного для того, чтобы забирать жизни с короткого расстояния. Инстинкты, выжженные на подкорке годами выживания в трущобах, сработали прежде, чем разум успел осознать последствия: одно неуловимое движение, и вороненая сталь уже оказалась в её руке, направленная прямо в грудь Магистра. Металлический щелчок взведенного курка разорвал тишину каюты, подобно раскату грома, заставив Ашриэля мгновенно застыть на месте, не дойдя до неё всего пары шагов. — Не подходи, Карн, — её голос, тихий и ровный, лишенный каких-либо интонаций, заставил Магистра внутренне вздрогнуть, потому что в этом тоне не было жизни. — Ты ведь обещал, помнишь? Там, на мостике, буквально десять минут назад… Ты смотрел на меня и слушал, как я, последняя дура, говорю об искренности. О том, что хочу положиться на человека, который рядом. Она сделала медленный шаг вперед, крепче сжимая рукоять оружия обеими руками, и ствол револьвера ни разу не дрогнул, целясь точно туда, где под сукном мундира билось его сердце. — Ты взошел на мой корабль, делил со мной постель, заставлял поверить, что я в безопасности, пока в ящике твоего стола лежал мой смертельный приговор с твоей гребаной подписью! — с каждым словом её шепот становился всё более ядовитым, пропитанным неразбавленной болью. — Как долго ты планировал этот финал, Магистр? Ждал, пока мы доплывем до эпицентра Разлома, чтобы я сама, доверяя тебе, подставила шею под твой топор? Сколько стоит моя жизнь, Карн?! Стоила ли она тех усилий, что ты потратил на эту дрянную иллюзию?! Ашриэль чувствовал, как через их связь на него обрушивается эта монолитная мерзлота, лишенная малейшего проблеска сомнения, и этот холод сковывал его собственные мысли, заставляя задыхаться от надвигающейся опасности. Он видел, что её палец уже начинает неумолимо давить на тугой спусковой крючок, и понимал, что её разум полностью подчинен этой расчетливой ярости. — Лирен, выслушай меня! — в его голосе впервые прорвался отчаянный, почти умоляющий крик, когда он попытался сделать шаг навстречу, пренебрегая направленным на него дулом. — Если ты выстрелишь, ты уничтожишь всё… — Я уничтожу ложь, — процедила она сквозь зубы. Грохот выстрела разорвал замкнутое пространство каюты, оглушая и выбивая остатки воздуха, а пороховой дым мгновенно затянул разделявшее их расстояние. В первую безумную секунду показалось, что пуля достигла своей цели – Ашриэль резко качнулся назад, его глаза широко распахнулись от шока, а Лирен замерла, ожидая увидеть, как на его темном мундире расцветет багровое пятно. Но крови не было. В ту самую долю мгновения, когда боёк ударил по капсюлю, Ашриэля пронзил такой ослепляющий ужас – страх не за собственную жизнь, а отчаянное желание защитить Лирен от её собственного страшного шага, от той непоправимой бездны, в которую она собиралась шагнуть вместе с этим выстрелом. Этот первобытный импульс спасения, усиленный их ментальным резонансом, бессознательно выплеснулся наружу, заставив пространство вокруг него схлопнуться в вибрирующий кинетический купол. Свинцовая пуля наткнулась на эту искаженную стену, с металлическим визгом сплющилась в лепешку и рикошетом отлетела в сторону, намертво вонзившись в деревянную переборку и выбив фонтан щепок. Лирен ошеломленно перевела взгляд с дымящегося ствола на Магистра, и в её глазах на секунду промелькнуло дикое удивление, смешанное с непониманием. Ашриэль сам смотрел на свои ладони с абсолютным смятением, тяжело дыша. Но это замешательство длилось лишь миг, и ледяная злоба с новой силой исказила черты лица капитана. — Будь ты проклят, — выдохнула она, и её палец снова потянулся к курку, чтобы взвести его для следующего выстрела. Ашриэль не стал ждать. Его инстинкты, отточенные годами тренировок, сработали безупречно: стремительным броском он преодолел разделявшее их расстояние, и его ладонь стальным капканом перехватила её запястье, резко выкручивая руку вверх. Револьвер с глухим стуком выскользнул из её ослабевших пальцев, затерявшись где-то среди разбросанных листов пергамента на полу. И тогда Лирен, лишившись оружия, с уличной яростью кинулась на него всем телом. Они яростным таранным ударом влетели в массивный книжный шкаф, стоявший у стены. Старое дерево жалобно затрещало под весом их тел, полки с хрустом переломились, и тяжелые фолианты градом посыпались им на головы, поднимая тучи сухой пыли. Они рухнули на пол в месиво из страниц и разорванной бумаги. Лирен извивалась под ним дикой кошкой, вкладывая всю свою агонию в каждое движение. В этой бешеной потасовке её правая рука на секунду освободилась, и она с размаху, вложив весь вес своего израненного тела, нанесла ему тяжелый удар кулаком прямо в лицо. Звук получился хлёстким и резким. Голова Ашриэля откинулась назад, из рассеченной губы мгновенно просочилась кровь, окрашивая его подбородок, но этот удар не заставил его отступить. Напротив, превозмогая вспышку боли, Магистр перехватил её освободившуюся руку и намертво прижал оба её запястья к деревянной палубе. Их грудные клетки тяжело вздымались, соприкасаясь при каждом рваном вдохе. Хрупкие кости Лирен протестующе затрещали, наливаясь пугающей синевой под его отчаянной хваткой, причиняя ей физическую боль, но он лишь сильнее удерживал её на полу, лишая малейшей возможности пошевелиться. — Хватит! Прекрати, Лирен, умоляю, выслушай меня! — его голос сорвался на хриплый крик, в котором сквозь привычную магистериумскую сталь отчетливо проступило обнаженное отчаяние. — Тот документ, что ты нашла… это не моё распоряжение! Не мой приказ! Она яростно рванулась под ним, пытаясь достать его зубами, но Ашриэль лишь сильнее вдавил её руки в доски палубы, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Это высшая директива Совета Магистериума из самой столицы! — прокричал он прямо ей в лицо, и его горячее дыхание смешивалось с запахом пороха. — Они бы выжгли этот корабль дотла, пустили бы на дно всю твою команду, если бы я не вызвался стать исполнителем Протокола! Я поставил там свою подпись только для того, чтобы получить монополию на твою жизнь. Чтобы никто другой из Магистериума не смел к тебе прикоснуться, пока я ищу способ извлечь из тебя эту проклятую аномалию и спасти тебя от Совета! Эхо его сорванного голоса медленно растворилось в воздухе каюты, оставляя после себя лишь гудящую тишину и тяжелое дыхание двоих людей, замерших среди обломков растерзанного книжного шкафа. Слова Ашриэля, произнесенные с такой обнаженной силой, повисли между ними невидимой стальной сетью, заставив Лирен на секунду прекратить свою дикую борьбу. Она лежала под тяжестью его тела, вдавленная в жесткие доски палубы, и завороженно смотрела, в его потемневшие глаза, обычно скрывающие любые эмоции за непроницаемым льдом дисциплины. — Когда аналитики Магистериума окончательно подтвердили, что ты – Переходящая, твой приговор в столице был вынесен мгновенно, — голос члена Магистериума упал до вибрирующего полушепота, который пробирался под самую кожу, пока он продолжал нависать над ней, не ослабляя своей хватки на её посиневших запястьях. — Но они не собирались тебя ликвидировать, Аверрис. Это было бы слишком милосердно. Совет Верхнего Города постановил передать тебя в закрытые лаборатории, чтобы их ученые могли вскрыть твою природу. Они хотели разобрать тебя на части, запереть в изоляторе и годами ставить эксперименты, выкачивая твою тьму по капле, чтобы понять, как именно ты взаимодействуешь с эфиром. Для них ты была не живым человеком, а просто уникальным биологическим материалом. Лирен судорожно сглотнула, чувствуя, как монолитная стена её слепой ярости начинает покрываться микроскопическими трещинами под давлением этой безжалостной бюрократической логики. Она продолжала сверлить его полным настороженности взглядом, отказываясь сдаваться, но её тело, зажатое между палубой и жестким сукном его мундира, перестало извиваться. Заметив эту крошечную, едва уловимую перемену, Ашриэль медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое равновесие, чуть ослабил давление своих пальцев на её руках. Он не отпустил её до конца, но позволил крови снова прилить к её онемевшим кистям, отчего по предплечьям Лирен побежали тысячи покалывающих мурашек. — Я никогда не скрывал, что одержим Разломом, — произнес он, и в этом сухом признании крылась такая тяжесть, что воздух в каюте, казалось, стал еще плотнее. — Я годами выстраивал теории об эпицентре, искал способ подобраться к нему, и когда мои люди вышли на тебя… я увидел в этом безупречный шанс. Я забрал твое дело под свою личную юрисдикцию не из благородства, Аверрис. Ты была мне нужна как ключ, как идеальный катализатор для моих собственных исследований. Дистанция между их лицами была настолько ничтожной, что Лирен могла детально рассмотреть каждую напряженную морщинку у его глаз и чувствовать металлический запах его крови, смешанный с запахом его парфюма. Карн не пытался казаться лучше, чем он есть; он не вымаливал прощения и не притворялся героем. Он предлагал ей голую и уродливую правду, выложенную на растерзанный ковер каюты. — Но Магистериум не отдает такие активы просто так, — чеканя каждое слово, продолжил Ашриэль, и его взгляд потемнел от воспоминаний. — Совет поставил мне ультиматум. Мне позволили забрать тебя на «Айвери», но с одним условием: если девчонка-Переходящая не решит проблему у Разлома, или если её тьма выйдет из-под контроля, я обязан либо устранить её на месте своими руками, либо в цепях привезти обратно в Верхний Город, где они продолжат свои эксперименты. Именно поэтому я подписал этот проклятый Протокол Отмены. Только поставив свою подпись и взяв на себя роль твоего палача, я смог вырвать тебя из их лабораторий. Он тяжело выдохнул, и это дыхание обожгло её щеку. Властный Магистр, человек строгих правил и законов, сейчас выглядел так, словно собственная исповедь разрывала его изнутри. — И ты думаешь, это оправдывает твою ложь? — прохрипела Лирен, не узнавая собственного голоса, который дрожал от переизбытка адреналина и того пугающего понимания, которое начало прорастать в её сознании. — То, что ты собирался использовать меня в своих играх с Разломом? — Я собирался, — не стал отрицать Карн, глядя прямо в её расширенные зрачки, и в его голосе проступила та самая интимная откровенность, которую он никогда не позволял себе на публике. — В самом начале ты была для меня лишь недостающим элементом. Но чем дальше мы уходили от Старого Света… чем больше я узнавал тебя, чем чаще мне приходилось успокаивать твою тьму, чувствуя твою боль через нашу связь, тем яснее я понимал, что это по-зверски. Я смотрел на тебя на мостике, я видел, как ты цепляешься за эту жизнь, и осознал, что ни я, ни Совет Магистериума не имеем никакого проклятого права распоряжаться твоей судьбой. Его пальцы, всё еще сжимавшие её запястья, дрогнули, словно одно лишь воспоминание о том, что он мог потерять её, лишало его остатков самообладания. — Я не собирался позволить им забрать тебя обратно, и я не собирался приводить приговор в исполнение, — Ашриэль склонился еще ниже, так что их лбы почти соприкоснулись, транслируя через ментальную паутину чистую, ничем не прикрытую искренность. — Я продумал всё до мелочей. Как только мы закончим у эпицентра и «Айвери» ляжет на обратный курс, нас перехватят. Я тайно договорился с ремезарами. Раэль тебе поможет. Их корабль будет ждать нас в нейтральных водах. Они заберут тебя и помогут раствориться там, где до тебя никогда не дотянется ни одно щупальце Магистериума. Ты должна была просто исчезнуть, Лирен. Начать всё заново, далеко от интриг Верхнего Города и моих собственных ошибок. Лирен замерла, чувствуя, как внутри неё с оглушительным скрежетом сталкиваются два несовместимых мира: въевшаяся в подкорку привычка никому не доверять, выкованная в трущобах, и ошеломляющее осознание тех масштабов, на которые пошел этот человек. Ашриэль Карн, олицетворение закона Верхнего города, хладнокровный член Магистериума, прямо сейчас признавался ей в том, что спланировал государственную измену и организовал побег для самой опасной контрабандистки – и всё это только ради того, чтобы она могла дышать свободно. Магистр медленно, словно нехотя, окончательно разжал пальцы, выпуская её измученные руки, на которых уже начали проступать темные кровоподтеки. Он не стал пытаться коснуться её лица или заковывать её в свои объятия – это было бы слишком сентиментально и жалко для них обоих. Вместо этого он тяжело, опираясь ладонью о сломанные доски шкафа, поднялся на ноги. Ашриэль отвернулся от неё, доставая из кармана темного мундира платок, и молча прижал его к своей разбитой губе. Он стоял к ней вполоборота, возвышаясь над разгромленной каютой, потерявший весь свой идеальный лоск, но сохранивший ту непреклонную волю, которая когда-то заставила её прислушаться к нему. — Я не жду, что ты мне поверишь на слово, капитан, — бросил он, не оборачиваясь, и его тон снова обрел ту собранную твердость человека, чьи поступки всегда говорили громче любых красивых клятв. — Но океан за бортом никуда не делся. Моя жизнь, как и моя карьера, всё еще находятся в твоих руках. И если после всего услышанного ты считаешь, что я заслуживаю смерти за то, что скрыл от тебя правду ради твоего же спасения… револьвер всё еще лежит на полу. Тяжелый, пропитанный пылью и запахом ожесточенной борьбы воздух каюты продолжал вибрировать от отголосков его исповеди, пока Лирен преодолевая ноющую боль в каждой мышце, приподнималась с растерзанного пола. Её пальцы, всё еще дрожащие от переизбытка адреналина и пережитого ледяного ужаса, машинально коснулись посиневших запястий, на которых уже отчетливо проступали темные следы его отчаянной хватки. Револьвер, брошенный в пылу их дикой потасовки, тускло поблескивал всего в полуметре от её коленей, но Аверрис даже не взглянула в сторону оружия. Вся её реальность сейчас сузилась до напряженной фигуры в темном мундире, возвышающейся среди обломков книжного шкафа. Ашриэль стоял к ней спиной, прижимая потемневший платок к губе, и в этом непреклонном силуэте члена Магистериума в очередной раз проступала пугающая уязвимость. — Но ты ведь чувствуешь меня, Карн, — надломленно нарушила она звенящую тишину, и её голос прозвучал в полумраке каюты с такой болезненной откровенностью, что плечи Магистра едва заметно дрогнули. Она медленно поднялась на ноги, отряхивая испачканную рубашку, не сводя полного неразрешенных вопросов взгляда с его спины. То осознание, которое обрушилось на неё в момент выстрела, когда его слепая паника соткала из эфира непробиваемый щит, теперь окончательно формировалось в её сознании, вытесняя остатки уличной паранойи. — Эта незримая нить между нами… это ведь давно перестало быть просто твоим контролем, — Лирен сделала осторожный шаг вперед, обходя разорванные страницы древних фолиантов, и в её интонации смешались горечь и какое-то отчаянное неверие. — Когда я спустила курок, тот щит возник не из твоего холодного расчета. Это был твой страх, Карн. Твой ужас, который ударил по моим нервам так же сильно, как и по твоим собственным. Мы оказались связаны намертво, и ты впитал в себя часть моей дряни так же, как я впитала твое удушающее спокойствие. Ашриэль медленно обернулся, опуская платок, и в его глазах, встретившихся с её взглядом, больше не было ни капли того высокомерного превосходства, к которому она привыкла за время их плавания. Там зияла лишь бездонная усталость человека, который слишком долго нес на своих плечах невыносимый груз чужих жизней. — Почему ты молчал об этом? — голос Лирен внезапно сорвался, выдавая ту ранимую и живую женщину, которую она так старательно прятала за маской безжалостной контрабандистки. Она остановилась в двух шагах от него, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Почему мы ни разу не поговорили о том, что эта проклятая связь работает в обе стороны? Ты смотрел, как я схожу с ума от этой аномалии, ты чувствовал каждую каплю моей боли, но продолжал играть роль ледяного надзирателя, который просто исполняет свой долг. Зачем было строить эту стену, если ты всё равно собирался пойти ради меня под трибунал? Он тяжело вдохнул, и его взгляд скользнул по её измученному лицу, задерживаясь на бледных скулах и темных кругах под глазами, в которых сейчас отражался весь тот хаос, что они натворили этим вечером. — Потому что признать это вслух означало бы признать собственную слабость, Аверрис, — ответил Ашриэль, и каждое его слово звучало так, словно оно разрывало ему горло изнутри. — Магистериум учит нас быть безупречными машинами, лишенными привязанностей, потому что любая эмоция – это брешь в защите. Если бы я позволил себе заговорить с тобой об этой связи, если бы я признал, насколько глубоко эта невидимая нить проросла в мой собственный разум… я бы потерял ту необходимую дистанцию, которая позволяла мне мыслить хладнокровно. Я должен был оставаться Магистром, чтобы спланировать твой побег, но с каждым днем, чувствуя твои эмоции как свои собственные, эта маска давалась мне всё тяжелее. Лирен горько усмехнулась, и эта усмешка, полная фаталистичного понимания, исказила её губы. Она перевела взгляд на иллюминатор, за которым продолжал бушевать безжалостный океан, окрашенный в лиловые тона надвигающегося эпицентра Разлома, а затем снова посмотрела прямо в глаза человека, который только что добровольно отказался от своего будущего. — Ты спланировал всё идеально, Аши, — тихо произнесла она, и в её голосе впервые не было яда, лишь пугающая констатация факта. — Я исчезну с ремезарами, Совет решит, что Протокол исполнен, и ты вернешься в столицу героем. Но ты упустил одну крошечную деталь. Она сделала еще один шаг, сокращая дистанцию настолько, что могла ощутить жар, исходящий от его тела, и подняла руку, не касаясь его, но указывая прямо на то место на его груди, где под плотным сукном мундира билось сердце. — Эта связь никуда не исчезнет, когда я сойду на другой корабль, — её шепот прозвучал как приговор, пронизанный ледяным сквозняком суровой реальности. — Моя аномалия оставила в тебе след, Карн. Часть этой скверны теперь пульсирует в твоих собственных венах. И если аналитики Верховного Совета однажды решат проверить своего безупречного цепного пса и увидят, что в его идеальной ауре теперь живет какая-то неизвестная хрень… ты ведь понимаешь, что они сделают? Ты не станешь для них Магистром-героем. Ты станешь для них следующим куском мяса, который они захотят вскрыть на своих лабораторных столах. В каюте снова повисла густая тишина, нарушаемая лишь глухим скрипом корабельных переборок, сопротивляющихся напору штормовых волн. Ашриэль не отвел взгляда. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он в полной мере осознал те перспективы, которые она только что озвучила с пугающей прямотой Нижнего Города. Он медленно поднял руку и, впервые за весь этот мучительный разговор после их драки, позволил себе прикоснуться к ней. Его пальцы, всё еще испачканные запекшейся кровью, осторожно, почти невесомо легли на её плечо, и через эту физическую точку контакта Лирен мгновенно ощутила волну непоколебимого спокойствия, что у неё перехватило дыхание. — Я буду молчать, Лирен, — его голос звучал ровно, с той несгибаемой уверенностью человека, который уже всё для себя решил и принял последствия. — Никто в Аркадисе никогда не узнает о том, что я привез с собой обратно. Магистериум получит свой рапорт о выполненном задании, а я… я буду жить с этим проклятием столько, сколько мне будет отведено. Его пальцы чуть сильнее сжали её плечо, словно он пытался запечатлеть это мгновение в своей памяти навсегда, прежде чем их пути разойдутся в разные стороны. В его темных глазах вспыхнула болезненная, но абсолютно осознанная нежность, не свойственная ни его статусу, ни его воспитанию. — Я считаю это справедливой ценой, — тихо закончил Ашриэль, и в этом признании крылась вся тяжесть его добровольной жертвы. — Потому что эта связь – это не только скверна и угроза разоблачения. Благодаря ей, когда ты будешь далеко, когда тебя скроют туманы других континентов и я больше никогда не смогу увидеть твоего лица… я хотя бы буду чувствовать, что твое сердце бьется. Я буду знать, что ты в порядке. И ради одного этого осознания я готов пережить любые допросы Магистериума. Его слова, пропитанные обнаженной нежностью, должны были стать спасательным кругом, но вместо этого они подействовали на Лирен как капля концентрированной кислоты, упавшая на оголенный нерв. Тепло его испачканных кровью пальцев, всё еще сжимавших её плечо, внезапно показалось ей невыносимым. Тьма внутри неё – та самая первобытная, дикая аномалия, вскормленная жестокостью Нижнего Города и паранойей последних недель, – взвилась на дыбы, отказываясь принимать эту красивую, почти поэтичную жертвенность. В мире, где она выросла, за такие красивые речи обычно перерезали горло в темной подворотне. Лирен плавно сделала шаг назад, разрывая их физический контакт. Её плечо мгновенно обдало могильным холодом, но именно этот холод сейчас казался ей единственной настоящей вещью в этой разрушенной каюте. С её губ сорвался смех. Тихий, надломленный, абсолютно лишенный веселья звук, в котором отчетливо звенели ноты концентрированного безумия. Этот звук заставил Ашриэля внутренне напрячься, его потемневший взгляд мгновенно сфокусировался на её лице, пытаясь распознать ту пугающую метаморфозу, что прямо сейчас происходила с её разумом. — Какие потрясающие и величественные слова, Аши, — прошептала она, и её глаза, еще секунду назад полные непонимания, теперь потемнели, затягиваясь непроницаемой пеленой уличного цинизма. Она медленно повела плечами, словно сбрасывая с себя остатки его дурманящего спокойствия. — Ты готов нести проклятие. Готов слушать биение моего сердца через половину континента. Это звучит так красиво, Карн. Так возвышенно, что я почти готова упасть на колени и разрыдаться от благодарности. Она отвернулась от него, скользя хищным взглядом по разгромленной палубе, пока её внимание не зацепилось за толстый, грубой вязки такелажный канат, который вывалился из разбитого сундука во время их потасовки. Лирен медленно наклонилась, поднимая тяжелую пеньку, и её пальцы с пугающей методичностью начали разглаживать жесткие волокна, пока она снова не повернулась к Карну. — Но понимаешь, в чем проблема? — её голос упал до змеиного шепота, пробирающегося сквозь грохот шторма за иллюминатором. — В Нижнем Городе слова – это просто пыль на сапогах. Их можно купить за пару солларов, их можно шептать в постели, а утром вонзить нож в спину. Ты просишь меня поверить человеку, который только что признался в блестяще спланированной государственной измене. Человеку, чья подпись стоит под моим смертным приговором. Она сделала медленный шаг навстречу, небрежно перекидывая тяжелый канат из руки в руку. В её движениях больше не было ни паники, ни боли – только та пугающая грация хищника, чей разум окончательно пересек черту, отделяющую здравый смысл от абсолютного безумия. — Если ты так легко предал свой Магистериум, свое будущее и свои клятвы ради меня… почему я должна верить, что ты не предашь и меня, когда тебе это станет выгодно? — Лирен остановилась прямо перед ним, заглядывая в его напряженное лицо с ледяной полуулыбкой. — Я не верю в стихи, Карн. Я верю в кровь. Я верю в действия, от которых нельзя откреститься. Она презрительным жестом швырнула тяжелый моток каната прямо ему в грудь. Ашриэль рефлекторно поймал его, не сводя с неё настороженного взгляда. Жесткая веревка легла в его ладони грубым грузом, и он почувствовал, как воздух вокруг них становится обжигающе морозным от всплеска её нестабильной аномалии. — Хочешь доказать, что твои слова чего-то стоят? Что твоя готовность умереть за меня – это не просто красивый оборот речи магистериумскогр аристократа? — Лирен подалась вперед, и её горячее дыхание обожгло его губы, пахнущие железом и кровью. — Тогда пошли на палубу. Брови Ашриэля едва заметно дрогнули, но он не произнес ни слова, слушая тот неразбавленный яд, что лился из её уст. — За бортом бушует океан. Вода там – токсичный лед, перемалывающий кости за считанные минуты, — её шепот становился всё более маниакальным, глаза лихорадочно блестели в тусклом свете каюты. — Ты выйдешь туда. Завяжешь эту веревку на своих запястьях. Сделаешь мертвый узел, Карн. А затем ты подойдешь к фальшборту и шагнешь вниз, в эту черную бездну. Ашриэль замер, чувствуя, как внутри него всё обрывается. Это был не блеф. Через их пульсирующую связь он ощущал её леденящую кровь серьезность. Её разум, растерзанный предательством и страхом, требовал невозможного доказательства –безоговорочного вручения его жизни в руки слепого случая и её милосердия. — Если Бездна поглотит тебя, если ты пойдешь ко дну, захлебываясь собственными лживыми обещаниями – значит, всё, что ты мне сегодня сказал, было просто очередной игрой Магистериума, — продолжала Лирен, и её улыбка стала по-настоящему пугающей, болезненной гримасой человека, стоящего на краю обрыва. — Но если ты выживешь… если ты докажешь, что твоя жизнь для тебя не значит ничего без моего доверия, и позволишь мне решить, бросать ли тебе спасательный круг… тогда, возможно, я поверю, что ты действительно готов нести это проклятие. Она отступила на шаг, указывая подбородком на закрытую дверь каюты. — Выбор за тобой, Аши. Твоя жизнь в обмен на мою веру. Идем. Или мы закончим всё прямо здесь. Смешок Магистра разорвал напряжение. Это был хриплый и абсолютно сухой звук, в котором не было ни единой капли веселья – лишь усталая горечь человека, который в полной мере осознал всю глубину разверзнувшейся перед ним пропасти. — Я всегда знал, что токсичный воздух Нижнего Города рано или поздно сводит людей с ума, Аверрис, —с режущей слух насмешкой произнес Ашриэль, поднимая на неё непроницаемый взгляд. Его разбитые губы изогнулись в кривой полуулыбке, обнажая испачканные кровью зубы. — Но я даже не подозревал, что это безумие настолько заразно. Ты окончательно потеряла остатки рассудка, если думаешь, что эта дешевая театральная постановка сможет что-то решить или доказать. — О, не утруждай себя беспокойством о моем рассудке, дорогой, — мгновенно парировала Лирен, и её глаза опасно сузились, превращаясь в две узкие черные щели, в то время как голос пропитался чистым ядом. — Когда твои идеальные начальники из Магистериума узнают, что их безупречный пес добровольно подписал себе смертный приговор ради контрабандистки и покорно шагнул за борт со связанными руками, они сочтут тебя не менее тронутым. Добро пожаловать в сумасшедший дом, Карн. А теперь на выход. Она резким жестом распахнула изувеченную дверь каюты, впуская внутрь прохладный морской ветер, который мгновенно разметал по полу обрывки пергамента. Шторм, который еще недавно грозил разорвать корабль на куски, словно почувствовав превосходство той чудовищной бури, что бушевала внутри этих двоих людей, отступил. Океан дышал тяжело и размеренно, перекатывая свинцовые волны, лишенные белых барашков пены. Над горизонтом разгорался пронзительный закат, заливая мокрую палубу «Айвери» густым багровым светом, превращая каждую мачту и каждый натянутый трос в изломанные черные силуэты. Ашриэль переступил порог, выходя на открытый воздух, и, не произнося ни слова, с механической методичностью начал расстегивать пуговицы своего испорченного мундира. Каждый его жест был выверенным, жестким и абсолютно спокойным. Скинув тяжелую ткань на палубу, он стянул через голову пропитанную рубашку, обнажая торс, а затем медленно расстегнул массивный офицерский ремень с тяжелой пряжкой, отбрасывая его в общую кучу одежды. Следом на доски полетели начищенные до блеска сапоги, чтобы тяжесть плотной кожи и металла не утянула его на дно, как камень. Он остался лишь в темных брюках, подставив обнаженную кожу прохладному вечернему ветру, пропитанному запахом соли и надвигающейся ночи. Лирен замерла, сжимая в руках веревку, и её дыхание на долю секунды предательски сбилось. В беспощадных лучах заката тело Ашриэля Карна предстало перед ней не как ухоженное тело столичного аристократа, а как безжалостная и высеченная из плоти карта его жестокого прошлого. Его спина и плечи были исполосованы застарелыми шрамами от клинков и неровными ожогами от уличных стычек – жуткими следами того, что этот человек годами выживал в мясорубке Нижнего Города. Но сейчас это идеальное, смертоносное оружие Магистериума стояло перед ней абсолютно беззащитным. Магистр молча повернулся к ней спиной и, не проронив ни звука, завел руки назад, покорно скрестив крепкие запястья в ожидании своих пут. Она подошла вплотную, чувствуя исходящий от его разгоряченной кожи жар, который контрастировал с ледяным ветром. Её пальцы, холодные и мелко дрожащие от переизбытка адреналина, перекинули жесткую пеньку через его руки. Мышцы Карна рефлекторно окаменели под её прикосновением, когда грубые волокна коснулись его кожи, но он даже не шелохнулся, пока Лирен с остервенением, вкладывая в это движение всю свою невыплеснутую боль, затягивала первый узел. Веревка безжалостно впилась в его плоть, мгновенно оставляя красные следы, причиняя физическую боль, которую он принял с пугающим стоицизмом. Она затянула последний, мертвый узел за его спиной с такой силой, что костяшки её собственных пальцев побелели, а дыхание сорвалось на хрип. Ашриэль лишь глубоко вдохнул солоноватый воздух и, не оборачиваясь, направился к самому краю фальшборта. Закат бросал кровавые блики на неспокойную воду внизу, которая казалась густой, как нефть. Лирен подошла к краю палубы следом за ним, останавливаясь так близко к его обнаженной спине, что их тела почти соприкасались. Воздух между ними искрил от невыносимого напряжения, стягиваясь в тугую струну, готовую лопнуть в любую секунду. Карн смотрел вниз, на перекатывающиеся темные волны океана, и его грудь мерно вздымалась, словно он стоял не на краю гибели, а на балконе своего столичного кабинета. Она подалась вперед, и её губы почти коснулись его уха, когда она прошептала с жестокой нежностью, пробирающей до самых костей: — Покажи мне, как сильно ты хочешь жить, Аши. И прежде чем Ашриэль успел сделать следующий вдох, Лирен с силой уперлась обеими ладонями в его обнаженную спину, резко толкая его вперед. Его тело мгновенно потеряло равновесие. Карн не издав ни единого звука протеста или страха, полетел вниз, исчезая за бортом в багровых тенях заката. Спустя мучительно долгую секунду раздался глухой всплеск, прозвучавший в тишине наступившего вечера как неотвратимый удар колокола, и ледяные воды сомкнулись над его головой, стирая любые следы его существования. Лирен осталась стоять у фальшборта, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в мокрое дерево перил. Внутри неё всё дрожало, сердце билось о ребра обезумевшей птицей, а в горле встал удушливый ком. Она вглядывалась в равнодушную пучину, ожидая увидеть хоть какое-то движение, хоть один всплеск, доказывающий, что он борется. Скрип тяжелой двери, ведущей на палубу, разорвал звенящую тишину. Из тускло освещенного коридора торопливо вышел Сайлен. Картограф явно не находил себе места всё это время – его шаги были быстрыми и нервными. Увидев одинокую фигуру капитана у борта, он мгновенно бросился к ней, на ходу вглядываясь в её лицо с нескрываемой тревогой. — Зверюга! — выдохнул он, останавливаясь в шаге от неё и порывисто хватая её за плечо, словно желая убедиться, что она действительно жива. Его глаза лихорадочно ощупывали её искаженное лицо. — Создатель милосердный, ты в порядке? Я больше не мог сидеть в трюме, не зная, что он с тобой сделает! Что случилось? Что он сказал тебе насчет Протокола? К чему вы в итоге пришли, он… он отменит этот приказ? Сайлен говорил сбивчиво, всё ещё готовый в любую секунду заслонить её собой, как сделал это час назад в каюте. Но Лирен даже не повернула к нему головы. Её остекленевший взгляд был намертво прикован к темным волнам. Картограф нахмурился, чувствуя, как под его ладонью её плечо дрожит неестественной дрожью. Он медленно проследил за её взглядом, а затем обернулся, озираясь по сторонам в поисках Магистра. И тут его взгляд наткнулся на странную кучу одежды, аккуратно оставленную прямо на досках палубы. Напряжение, сковавшее Сайлена, на мгновение дало трещину. На его лице появилось выражение крайнего непонимания, которое нервно трансформировалось в растерянную улыбку. — Зверюга? — он неуверенно кивнул на брошенный темный мундир и высокие сапоги. — Магистр что, решил принять ванну посреди океана? Или этот столичный аристократ заставил тебя устроить ему стирку прямо на палубе после вашей драки? Лирен медленно, словно её шея заржавела, повернула к нему лицо. Её глаза были абсолютно пустыми, темными и лишенными жизни, а кожа приобрела пугающий пепельный оттенок. — Это вещи Ашриэля, — её голос прозвучал так глухо и мертво, словно доносился из-под толщи воды. Улыбка как сползающая маска, исчезла с лица картографа. Он перевел взгляд с её мертвого лица на одежду, затем на неспокойный океан за её спиной, и в его глазах начал зарождаться парализующий ужас. — Лирен… — его голос дрогнул, сорвавшись на сиплый шепот. — Что значит… его вещи? Где он сам? Она не ответила. Сайлен в два прыжка преодолел разделяющее их расстояние, перевешиваясь через фальшборт, лихорадочно вглядываясь в темные волны. Ничего. Только безжалостная пустота и багровые блики заката. — Создатель милосердный, Лирен, я же оставил вас просто поговорить! — истерично выдохнул картограф, отшатываясь от фальшборта так резко, словно черная вода пыталась дотянуться до его горла. Паника захлестнула его с головой, мгновенно вытаскивая наружу ту защитную язвительность, которая всегда служила ему единственным спасением в моменты абсолютного ужаса. Он судорожно вцепился пальцами в свои волосы, глядя на капитана широко распахнутыми глазами. — Поговорить, а не устраивать показательные купания членов Магистериума! — голос Сайлена сорвался на сиплый полукрик, в котором страх отчаянно мешался с нервным неверием. — Я готов был встать между вами, готов был драться с ним за твою жизнь, мы могли запереть его в трюме, в конце концов, сжечь этот проклятый Протокол, но ты… Ты просто вышвырнула его в океан?! Лирен, ты хоть понимаешь, что вода там ледяная?! И мне плевать, сколько в нем хваленой выдержки и боевой подготовки – даже высшие чины Магистериума идут ко дну исключительно в форме топора! — Успокойся, Сайлен, не смей устраивать истерику, — с отчаянным упрямством отчеканила Лирен, хотя её собственные руки мелко тряслись. Она пыталась убедить не столько его, сколько саму себя, возводя вокруг своего рассудка хрупкую стену отрицания. — Он Магистр. Эти имперские ублюдки никогда не доверяют слепому случаю. Я видела его арсенал. У него в широком поясе всегда спрятан скрытый клинок на случай захвата. Он просто ждет, пока вода скроет его от наших глаз, чтобы мы поверили в его жертву. Он разрежет узлы и вынырнет, это всё просто очередной просчитанный спектакль! Сайлен, тяжело втягивая воздух, медленно опустил взгляд на палубу. Его глаза, расширенные от ужаса, лихорадочно скользили по брошенным вещам, пока он не опустился на колени рядом с аккуратно сложенным массивным имперским ремнем. Картограф побледнел так сильно, что его лицо стало казаться полупрозрачным в лучах угасающего солнца. Его губы беззвучно зашевелились, прежде чем он смог вытолкнуть из себя хоть звук. — Лирен… — его голос, полным абсолютного отчаяния, заставил капитана мгновенно замереть на месте. Сайлен дрожащей рукой, не смея прикоснуться, указал на тяжелый кожаный пояс. Лирен сделала неуверенный шаг вперед. Воздух с силой выбило из её легких, а мир вокруг накренился, теряя очертания. Там, среди аккуратно сложенной одежды, наполовину вытащенный из потайных ножен на внутренней стороне ремня, тускло поблескивал идеально заточенный плоский клинок. Ашриэль намеренно оставил его здесь. Он вытащил свое единственное спасение из-за пояса перед тем, как послушно завести руки за спину и позволить ей затянуть смертельные узлы. Он знал, что идет на дно, и в полном сознании передал свою жизнь в её милосердие, шагнув в Бездну абсолютно беззащитным. Мир вокруг Лирен сузился до точки, где черная вода смыкалась над Ашриэлем. В сознании, словно раскаленный гвоздь, пульсировало осознание: он не просто бросил вызов, он принес себя в жертву, лишив себя единственного шанса на спасение. И в этот самый миг, когда ужас готов был парализовать её волю, внутри, в том месте, где их ментальные нити были сплетены в тугой узел, Лирен уловила слабый отзвук. Это не было словами или мыслями – это было эхо чужого отчаяния и ледяного спокойствия, которое пронзило её острой иглой. — Сайлен, быстро! — выкрикнула она, срываясь с места. — Спускай шлюпку! Зови Элеонор, живо! Лирен не стала дожидаться, пока картограф придет в себя. Одним резким движением она сорвала с плеч тяжелый плащ, швырнула его на палубу и, не раздумывая, перемахнула через фальшборт. Вода встретила её как удар молота – вязкая, выбивающая воздух из легких. Лирен с силой заработала ногами, выныривая и жадно хватая ртом холодный воздух. Она огляделась, но поверхность воды была пуста, лишь багровые блики заката дрожали на черных волнах. Паника, до этого момента сдерживаемая гордостью, ударила по ней с новой силой. Она была зла – на него, на себя, на эту безумную игру, – но эта злость тонула в липком страхе. Лирен нырнула, широко открыв глаза в соленой темноте. Она плыла вглубь, надеясь увидеть его силуэт, его руки, связанные веревкой, любую деталь… но там было лишь безмолвное ничто. Его здесь не было. Слишком глубоко, слишком темно. Она вырвалась на поверхность, глотая воду и воздух одновременно. — Карн! — её крик сорвался на хрип, отразившись от бортов «Айвери». Ни ответа, ни всплеска. Только равнодушный гул океана. Она подплыла к борту, вцепившись в скользкий трос. Рядом послышался плеск – Сайлен, бледный и трясущийся, отчаянно работал веслами, спуская шлюпку. Лирен подтянулась на руках и перевалилась через борт лодки, тяжело дыша. — Ищи его! — приказала она, хотя её собственный голос дрожал. Они кружили по воде, вглядываясь в каждый блик, крича, призывая, но океан молчал. Надежда, которая теплилась внутри Лирен, начала гаснуть, сменяясь тяжелым отчаянием. Она чувствовала себя пустой оболочкой, выпотрошенной куклой. И её обезумевшее сознание давило на нее каждую секунду. Через минуты тщетных поисков, осознавая бессмысленность происходящего, они поднялись обратно на палубу. Лирен, промокшая до нитки, пошатываясь, подошла к той самой куче одежды, что осталась на палубе. Она опустилась на колени перед сапогами и мундиром, словно перед алтарем. Её пальцы, дрожащие и заледеневшие, коснулись холодной стали клинка, который он оставил ей. «Зачем ты это сделал?» — билась в её голове одна-единственная мысль. «Ты хотел доказать, что ты не предатель? Или хотел, чтобы я всю оставшуюся жизнь носила эту вину как ошейник?». Сайлен сел на доски палубы рядом с ней, обхватив голову руками. — Лирен, это безумие… — бормотал он, его голос звучал надломленно. — Мы не можем оставить всё как есть. Если он не выплывет… мы же не вернемся в Верхний Город, нас самих сгноят в ямах за это! Господи, Лирен, скажи хоть что-нибудь! Мы же должны что-то делать! Она не слушала. Она сжимала клинок, чувствуя его ледяную тяжесть, и в этой тишине, где только Сайлен продолжал свое отчаянное бормотание, она ощутила странное натяжение. Дерево фальшборта жалобно застонало от внезапной нагрузки. Лирен вскинула голову. Канат, до этого безвольно болтавшийся в волнах, натянулся, превратившись в звенящую струну. Через мучительно долгую секунду над краем перил показались побелевшие от нечеловеческого напряжения пальцы. А затем, с тяжелым хрипом, на палубу перевалилось дрожащее от холода тело и тяжело рухнуло на доски. Ашриэль. Он лежал ничком, со свистом втягивая в себя спасительный воздух. Его руки были свободны – веревки исчезли в пучине, оставив на запястьях лишь багровые борозды и сильные ссадины. Весь его обнаженный торс был покрыт темными синяками и следами жестоких ударов о деревянную обшивку корабля, а кожа приобрела пепельный оттенок от ледяной воды. Лирен замерла, не в силах пошевелиться. Её пальцы, сжимающие рукоять его клинка, окончательно онемели. В её груди мгновенно вспыхнул хаотичный шторм эмоций, разрывающий изнутри. Он выжил. Он смог выбраться. В первую долю секунды её захлестнуло такое пронзительное облегчение, что захотелось броситься к нему, вцепиться в его плечи и убедиться, что это не морок. Но тут же эту хрупкую слабину выжгла ядовитая злость. Он заставил её пережить этот ад. Он хладнокровно сыграл в рулетку со смертью, добровольно пойдя на дно, просто чтобы доказать свою безумную преданность. Эта смесь облегчения и ненависти сковала её мышцы свинцом. Лирен осталась сидеть на месте. Она просто не решалась к нему подойти, словно между ними всё ещё зияла та самая непроницаемая Бездна. Скрип тяжелой двери разрушил тишину. На палубу вышла Элеонор. Она плотнее закуталась в теплую шаль и остановилась как вкопанная. Её взгляд медленно скользнул по мокрой Лирен с ножом в руках, по застывшему картографу, и, наконец, остановился на тяжело дышащем Магистре, лежащем в луже воды с изодранными запястьями. Лицо Элеонор исказила гримаса абсолютной и всепоглощающей усталости. — Бездна, дайте мне сил, — выдохнула она, возводя глаза к потемневшему небу. — Это не исследовательское судно, а какой-то плавучий цирк для сумасшедших. Я отказываюсь понимать, в какие больные игры вы тут играете, но с меня хватит. Моих нервов на этот театр абсурда больше не осталось. Сайлен, часто моргая, перевел ошалелый взгляд с Элеонор на живого Карна. Картограф истерично хохотнул, тяжело поднимаясь на ноги и отряхивая мокрые штаны. — Подписываюсь под каждым твоим словом, Эл. Целиком и полностью, — его голос отчаянно дрожал, но он упрямо цеплялся за свою спасительную язвительность. — Знаете, я нанимался рисовать карты, а не работать зрителем на показательных самоубийствах столичных аристократов! Мне нужно выпить. Срочно. Столько, чтобы забыть, как вы оба вообще выглядите, конченные безумцы. Он махнул рукой, резко развернулся и нервным шагом направился к лестнице, ведущей в трюм, бормоча проклятия себе под нос. Элеонор проводила его взглядом, затем снова посмотрела на Лирен и Ашриэля. В её глазах не было ни капли сочувствия – только холодное раздражение человека, который смертельно устал от чужих драм. — Если кому-то из вас понадобится помощь или чистые бинты – придете ко мне сами. Своими собственными ногами, — бросила она ледяным тоном. — Но если вы решите продолжить топить друг друга до рассвета – будьте добры, делайте это молча. Я хочу спать. Она развернулась и ушла, громко хлопнув тяжелой дверью. Палуба снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь шумом волн и тяжелым дыханием Ашриэля. Магистр, превозмогая слабость в сведенных судорогой мышцах, поднялся сначала на колени, а затем тяжело встал на ноги. Вода ручьями стекала с его темных брюк, но он даже не поежился, поднимая глаза к Лирен. Они долго смотрели друг на друга. В этом невыносимо плотном взгляде не было ни победителей, ни побежденных. Лирен видела перед собой человека, который только что уничтожил все её сомнения самым жестоким из возможных способов, лишив её права на недоверие. Ашриэль смотрел на неё с тем же непроницаемым спокойствием, словно покорно ждал её приговора. Аверрис медленно поднялась на ноги. Бросив клинок поверх его сухих вещей, она подняла на Магистра свои потемневшие глаза. — Твоя взяла, Аши, — её голос прозвучал сухо и коротко, словно перебитая струна. Не добавив больше ни слова, сундука развернулась и, обхватив себя за плечи от пронизывающего холода, направилась в свою каюту, оставив Ашриэля одного стоять посреди залитой водой палубы. Карн тяжело дошел до своей каюты и остановился на пороге, привалившись плечом к дверному косяку. То, что предстало его глазам, выглядело так, словно здесь только что пронесся локальный ураган. Тяжелый дубовый стул был разбит в щепки, стол сдвинут с места, а на полу белел ковер из разбросанных навигационных карт, вырванных страниц и осколков разбитой чернильницы – молчаливое напоминание о той первобытной драке, которую они с Лирен устроили здесь всего несколько часов назад. Магистр устало прикрыл глаза, оттолкнулся от косяка и шагнул внутрь, равнодушно хрустя стеклом под тяжелыми подошвами. Холод уже начал пробирать до костей, заставляя мышцы сводить мелкой судорогой. Ашриэль стащил с себя насквозь промокшую рубашку и небрежно швырнул её прямо в лужу чернил на полу. Он достал из уцелевшего ящика грубое льняное полотенце, насухо вытер волосы и грудь, после чего натянул сухую рубашку. Застегивать мелкие пуговицы оказалось той еще задачей – содранная на запястьях кожа горела так, словно к ней приложили раскаленное клеймо, а пальцы предательски не слушались. Дверь за его спиной с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Сайлен. В одной руке картограф сжимал пузатую бутылку дешевого рома, в другой – две помятые жестяные кружки. Лицо у него было перекошенным от злости и крайней степени нервного истощения. — Если вы вдвоем поставили себе цель свести меня в могилу до конца этой экспедиции, то могли бы просто сказать, — язвительно выплюнул Сайлен, переступая через обломки стула. — Я бы сам выпрыгнул за борт, сэкономил бы вам обоим кучу времени и нервов! — Тебе бы не понравилось. Вода холодная, — сухо отозвался Ашриэль, не оборачиваясь и продолжая методично воевать с манжетами. — Да пошел ты, Карн. Безумец хренов, — картограф со стуком водрузил кружки на край уцелевшего стола, едва не смахнув остатки карт. — Я за этот вечер постарел лет на десять! Сначала вы громите каюту, потом ты устраиваешь этот цирк с купанием, а Лирен стоит с таким лицом, будто мысленно уже заказывает тебе надгробие! Вы оба ненормальные. Абсолютно, клинически ненормальные. Вам нужно изолироваться от общества, и, к моему сожалению, не размножаться. Он выдернул зубами пробку и щедро плеснул мутную янтарную жидкость в обе кружки. — Элеонор сказала, что лечить придурков – вне её компетенции, — проворчал Сайлен, уже немного спокойнее, но всё еще с явным раздражением. — Так что если у тебя там что-то отваливается, придется лечить это изнутри. Держи. Ашриэль обернулся, молча принял кружку и сделал большой глоток. Ром был отвратительным – обжигающим, с отчетливым привкусом жженого сахара и смолы, – но именно это сейчас было нужно. Вторым глотком Магистр плеснул немного алкоголя прямо на свои изодранные в кровь запястья. Мышцы на его скулах дрогнули от простреливающей боли, он едва слышно зашипел сквозь зубы. — Переводишь хороший алкоголь, Карн, — хмыкнул Сайлен, усаживаясь на единственный уцелевший деревянный ящик и делая долгий глоток. — И ради чего был этот показательный заплыв? Решил доказать, что столичные чиновники идут ко дну быстрее якоря? — Решил доказать, что у меня нет запасного плана на случай, если она решит от меня избавиться, — ровно ответил Ашриэль, ставя кружку на стол и вытирая руки чистым краем полотенца. — Лирен плевать на слова. В Нижнем Городе слова стоят дешевле грязи. Ей нужны были действия. Сайлен закатил глаза, всем своим видом выражая скепсис. — Потрясающе. Гениальный ход. Оскар этому господину, — саркастично протянул картограф, болтая ром в кружке. — Вы всё друг другу доказали. Теперь мы можем спокойно плыть дальше или мне стоит ждать, что завтра вы решите устроить дуэль на мушкетах в трюме? Что дальше, Карн? Вы договорились, помирились, и теперь мы одна большая, счастливая, слегка травмированная семья? Ашриэль прислонился спиной к деревянной переборке. Напускная легкость момента мгновенно испарилась, оставив после себя лишь практичную реальность. — Дальше всё идет так, как мы планировали изначально, — голос Магистра стал ровным и лишенным интонаций, словно он зачитывал сухой отчет. — Мы завершаем экспедицию. Лирен тайно пересаживается на другое судно, уходящее за пределы досягаемости Верхнего Аркадиса. А я возвращаюсь в Магистериум один. Сайлен поперхнулся ромом. Он закашлялся, утирая губы рукавом, и уставился на Ашриэля как на умалишенного. Язвительность на его лице сменилась полным непониманием. — Погоди-погоди… — картограф потряс кружкой в воздухе. — Ты только что добровольно сиганул в Бездну со связанными руками, чтобы доказать ей свою преданность. Вы тут чуть не поубивали друг друга на почве взаимного недоверия, и после всего этого цирка… ты просто посадишь её на другой корабль и помашешь ручкой? — Да, — коротко ответил Ашриэль. — Знаешь, иногда мне кажется, что в Магистериуме вам вырезают логику еще при поступлении, — вздохнул Сайлен, качая головой. — Ты же понимаешь, что она к тебе привыкает? И ты к ней. Вы уже не просто капитан и надзиратель. И ты готов вот так всё закончить? — Это единственный способ сохранить ей жизнь, Вейрон, — жестко отрезал Ашриэль, и в его темных глазах мелькнула тяжелая усталость. — Если она вернется со мной в Верхний Аркадис, её пустят в расход. Если я попытаюсь исчезнуть вместе с ней, за нами отправят лучших псов, и мы не протянем и месяца. Моя задача –убрать её с доски так, чтобы Магистериум считал её мертвой. Картограф долго смотрел на него, переваривая услышанное. Весь абсурд и вся скрытая трагедия этой ситуации дошли до него окончательно. Он хмыкнул – уже без всякой злости, с легкой, почти сочувственной горечью. — Билет в один конец, значит, — тихо констатировал Сайлен, допивая свой ром. — И она об этом плане знает. — Знает, — кивнул Карн, отворачиваясь к иллюминатору. — Ну и дерьмовая же у вас романтика, Магистр, — резюмировал Сайлен, поднимаясь с ящика. Он хлопнул Ашриэля по здоровому плечу. — Ладно. Зализывай раны. Постарайся не умереть от заражения крови до утра – я не собираюсь тащить твой труп наверх. Спокойной ночи. Дверь за картографом закрылась, и Ашриэль снова остался один посреди разгромленной каюты, наедине с холодом, ромом и планом, который с каждым днем становилось всё сложнее исполнить. Оставив Ашриэля наедине с его мрачными планами и пустой кружкой, Сайлен поднялся на верхнюю палубу и направился к каюте Элеонор. Ему жизненно необходимо было общество кого-то, чей рассудок еще не покинул этот проклятый корабль. Дверь была приоткрыта. Элеонор сидела за широким столом, с головой зарывшись в судовые журналы, списки припасов и какие-то навигационные заметки. Свет керосиновой лампы выхватывал её раздраженное лицо. Услышав шаги, она даже не подняла головы, лишь с раздражением перелистнула страницу. — Докладываю с линии фронта, — Сайлен без приглашения ввалился в каюту, тяжело плюхнувшись на небольшой диванчик в углу, и вытянул длинные ноги. — Я выполнил свой гражданский долг. Магистериумская гордость жива, залита дешевым ромом изнутри и снаружи. Рассудок стабильно скверный, язвить способен, а вот физическое состояние – словно его прожевали и выплюнули шестеренки парового двигателя. Элеонор с тяжелым вздохом захлопнула толстый журнал и бросила на стол карандаш. — Какое счастье, — сухо и безжизненно отозвалась она, откидываясь на спинку стула. В её глазах плескался неразбавленный сарказм. — А я уж испугалась, что завтра нам будет некем развлекаться. Вы бы хоть расписание вывешивали, честное слово. Понедельник – бьем посуду, вторник – показательные самоубийства со связанными руками, среда – спасение утопающих офицеров. Я бы хоть морально готовилась к этому бродячему цирку. Сайлен невесело усмехнулся, закидывая руки за голову. — Ну, согласись, прыжок был эффектным. Десять из десяти за артистизм. — Это было идиотством, Вейрон! — Элеонор всплеснула руками, её голос сорвался от сдерживаемой злости. — Мне до смерти надоело быть зрителем в их дешевом театре. Я нанималась на исследовательское судно, а не в няньки для двух травмированных идиотов, которые не умеют разговаривать ртом и предпочитают общаться через утопление. Если они еще раз решат устроить драму с летальным исходом, я лично привяжу к ним обоим по якорю, чтобы не всплывали и не портили мне нервы! — Поддерживаю обеими руками, — примирительно поднял ладони картограф. — Но, справедливости ради, Карн действительно отмороженный ублюдок, раз пошел на такое. Сайлен немного помолчал, наблюдая, как Элеонор устало трет переносицу, пытаясь успокоиться. — А ты чем тут занята? — спросил он, кивнув на раскиданные по столу бумаги. — Пытаешься подсчитать убытки от их погрома в каюте? — Пытаюсь свести дебет с кредитом, чтобы отвлечься, — Элеонор опустила руки и внимательно, как-то слишком цепко посмотрела на Сайлена. Сарказм на её лице сменился аналитическим выражением. — Но на самом деле, я уже полчаса сижу и думаю о нашем глубокоуважаемом Магистре. — Опять? Элеонор, мы только что решили, что они оба сумасшедшие, зачем снова портить себе вечер? — Затем, Сайлен, что в этом сумасшествии есть какая-то система, — она подалась вперед, опираясь локтями о стол. — Слушайc, у меня есть глаза, и я очень внимательно за ним наблюдаю с самого начала экспедиции. С ним стало что-то не так. И с Лирен тоже. Сайлен нахмурился, убирая руки из-за головы и садясь прямее. — Что ты имеешь в виду? — Я замечаю странности, — Элеонор понизила голос, словно боясь, что стены «Айвери» могут их подслушать. — Ты помнишь, как то Лирен обожгла ладонь о горячий вентиль в машинном отделении? — Ну, допустим. Выругалась так, что у матросов уши свернулись. И что? — А то, что Карн в этот момент стоял со мной на мостике, на другом конце корабля, — веско произнесла Элеонор. — И он вдруг посреди разговора резко замолчал, побледнел и схватился за свою собственную руку. За ту же самую ладонь, Сайлен. Я спросила, что случилось, а он только стиснул зубы и соврал, что просто свело мышцу. Картограф недоверчиво прищурился, пытаясь переварить услышанное. — Совпадение? — Одно — да. Но не десяток, — отрезала Элеонор, её глаза азартно блеснули. — Я видела, как он начинает морщиться и тереть висок ровно в те дни, когда у Лирен мигрень от недосыпа. Вчера, когда мы попали в качку и Лирен сильно ударилась плечом о переборку, Ашриэль, сидевший за столом, дернулся и схватился за то же самое плечо! Я клянусь тебе, Сайлен, это не совпадения. Сайлен замер. В голове внезапно начали всплывать мелкие детали, на которые он раньше не обращал внимания: взгляды, брошенные в пустоту, странная синхронность их реакций, то, как Лирен сегодня без раздумий бросилась за борт, словно точно знала, что он еще жив. — Хочешь сказать… — медленно начал картограф, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Будто у них… одна нервная система на двоих? Как такое вообще возможно? — Не знаю. Мы плывем к Разлому, Сайлен. Здесь нормальные законы природы трещат по швам, — Элеонор откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, — Но мы все обязательно узнаем. В один миг каюта Лирен погрузилась в липкую и абсолютную тьму. Она замерла, прислушиваясь, но корабль продолжал монотонно гудеть, лишь где-то глубоко внизу раздался приглушенный скрежет металла. Лирен чертыхнулась, нащупала на столе подсвечник и чиркнула огнивом. Пламя, дрогнув, осветило тесную каюту, выхватывая из темноты её суровое лицо. Аварийная тишина, накрывшая «Айвери», ощущалась почти физически, словно корабль разом утратил своё сердцебиение, оставив лишь приглушенный гул железа в глубине трюмов. В коридоре она почти врезалась в Сайлена, который, ругаясь под нос, копался в настенном щитке. — Что за цирк, картограф? — бросила она, освещая его перемазанное сажей лицо. — Электриков не вызывай, они ужинают в аду, — проворчал Сайлен, даже не обернувшись. — Коротнуло в трюме. Полчаса – и всё починим. Иди обратно в свою нору, Лирен, тут не на что смотреть. Она проигнорировала его совет. Раздражение, копившееся весь день, требовало выхода. Лирен двинулась дальше по коридору, и ноги сами принесли её к каюте Карна. Она остановилась. Странно. Даже в полной темноте дисциплинированный Магистр должен был выйти, проверить ситуацию, отдать пару резких приказов – это была его суть. Но за дверью было мертвецки тихо. Лирен толкнула тяжелую створку. Та поддалась без сопротивления. Она подняла подсвечник, и свет скользнул по каюте. Зрелище было удручающим. Разбитый стул валялся в углу, бумаги покрывали пол слоем мусора, осколки чернильницы блестели в свете свечи. Но что удивило Лирен больше всего – Ашриэль не пошевелился, чтобы хоть как-то привести этот свинарник в порядок. Он лежал на койке, и этот беспорядок вокруг его безупречного в обычной жизни облика казался почти издевательством. Он был бледен до синевы, а на лбу выступила испарина. Лихорадка не щадила его. Рядом с кроватью валялась пустая бутылка алкоголя. Лирен подошла, поставила подсвечник на уцелевший край стола и смерила его оценивающим взглядом. — Ты решил, что если разоришь каюту, то это прибавит тебе авторитета? — голос её был сухим, как песок. — Или ты просто не нашел способа умереть красиво, поэтому решил сгнить в собственной блевотине? Ашриэль приоткрыл глаза. Его взгляд был расфокусированным, но даже в лихорадке в нем угадывалась прежняя язвительность. — Капитан… — он выдохнул, пытаясь сфокусироваться на ней. — Твоя забота о моем интерьере… трогает до глубины души. — Заткнись, — Лирен схватила бутылку с пола и с грохотом швырнула её в угол. — Член Магистериума, допившийся до чертиков, чтобы заглушить последствия собственного идиотизма. У тебя всё ещё остались остатки чести или ты их тоже утопил в этой дряни? Она грубо схватила его за плечо, заставляя перевернуться, и сдернула грязную повязку с запястья. Кожа вокруг ран была воспаленной. Ашриэль зашипел, но не отстранился. — Ты невыносима, — прохрипел он, впиваясь пальцами в одеяло. — А ты – ходячая катастрофа, — отрезала Лирен, доставая из походной аптечки спирт и чистую ткань. — Ты думал, что прыжок в воду – это элегантный финал? Это была глупость. Обычная, смертельная глупость. И если ты сдохнешь сейчас, от заражения крови, то это будет самым нелепым концом для того, кто строил из себя всемогущего кукловода. Она прижала пропитанную спиртом ткань к его запястьям. Ашриэль дернулся, его лицо исказилось, но он снова стиснул зубы, глядя на неё в упор. — Я сделал то, что должен был, — процедил он, борясь с накатывающей волной дурноты. — Ты бы не поверила словам. Ты видела во мне только врага. — И ты решил, что лучший способ заставить меня доверять – это выставить себя идиотом на грани смерти? — она закончила бинтовать, затянув узел с такой силой, что он вряд ли развязался бы и через неделю. — Карн, твой «план» с пересадкой меня на другой корабль… Ты правда думаешь, что я позволю тебе распоряжаться моей судьбой? Ты пытаешься выкинуть меня из уравнения, думая, что это меня спасет. Ашриэль тяжело дышал, жар лихорадки делал его глаза неестественно яркими. — Я не пытаюсь тебя «выкинуть». Я пытаюсь вытащить тебя из-под удара. Магистериум не остановится. Если ты останешься со мной, ты станешь мишенью. — Я была мишенью всю свою жизнь, — Лирен наклонилась к нему, её лицо было всего в нескольких дюймах от его. — Ты решил поиграть в благородство, спасая меня от меня же самой? Не смеши. Ты просто боишься. — Боюсь? — Ашриэль горько усмехнулся. — Чего? Смерти? — Того, что если ты признаешь, что я тебе нужна. Тебе придется принять и то, что ты больше не можешь контролировать исход, — она выпрямилась, её голос звучал холоднее льда. — Ты прыгнул в воду, потому что это было единственное, что ты не мог просчитать. Тебе нужен хаос, чтобы почувствовать себя живым. Но хватит разыгрывать мученика. Лежи и молчи. Если ты сдохнешь, я не буду тебя оплакивать. Я просто выброшу твоё тело за борт, чтобы не портило воздух в каюте. Ашриэль посмотрел на неё долго, почти изучающе. В этой тишине, нарушаемой лишь шорохом фитиля свечи, было что-то, что выходило за рамки их бесконечной вражды. — Ты не выбросишь, — тихо сказал он, закрывая глаза. — Ты слишком упряма, чтобы признать поражение. — Спи, Магистр, — Лирен взяла свечу, направляясь к выходу. — И не надейся, что завтра утром я буду добрее. Завтра ты будешь работать. Или я сама тебя пристрелю, чтобы сэкономить Магистериуму время. Она уже взялась за холодную, шершавую ручку двери, готовая сбежать в спасительную прохладу коридора, чтобы не видеть его – такого уязвимого, такого сломленного своим же собственным безумием. — Лирен. Голос прозвучал тихо, почти бесплотно, как треск ломающейся ветви в ночном лесу, но в нем слышалась та стальная непреклонность, которую не могла стереть даже лихорадка. Она замерла. Обернувшись, она увидела, как он приподнялся на локтях, каждое движение давалось ему с мучительным трудом, словно он преодолевал невидимое сопротивление самой смерти. Его лицо в дрожащем свете свечи казалось восковой маской, где единственным живым пятном были глаза – темные, лихорадочно блестящие, впивающиеся в неё с голодной, почти отчаянной интенсивностью. — Останься, — произнес он, без приказа. Это было почти мольбой, скрытой под слоями аристократичной гордыни. Лирен изогнула бровь, пытаясь вернуть на лицо привычную маску колкого безразличия, хотя где-то глубоко внутри всё сжалось от странного ритма. — Что такое, Магистр? — её голос прозвучал с наигранной насмешкой, но в тишине каюты он отозвался слишком звонко. — Вдруг стало страшно оставаться одному в темноте? Или ты боишься, что если я уйду, тебе не на ком будет оттачивать свое мастерство манипуляции? — Я прошу тебя, — выдохнул он, и эта внезапная честность ударила сильнее любой его язвительной реплики. — Прошу остаться. Она долго смотрела на него, пытаясь найти в этом взгляде подвох, но нашла лишь бездонную усталость. Вздохнув – скорее самой себе, чем ему, – она медленно развернулась, входя обратно в это затхлое пространство. — Я не собираюсь спать в своей одежде, Карн. Она пропитана этой проклятой экспедицией до самой нитки, — она оглядела комнату, её взгляд скользнул по шкафу. — И голышом здесь светить я тоже не намерена. Даже не надейся. Ашриэль, не сводя с неё глаз, указал слабым жестом на полупустой шкаф в углу. — Там есть рубашки. Майки. Выбирай что хочешь. Только… не уходи. Лирен подошла к шкафу, и её пальцы коснулись грубой ткани его рубашек. Она вытянула одну из них – жесткий, темный лен, который пах его кожей, металлом и чем-то неуловимо опасным. Она подхватила подсвечник, чувствуя, как его тепло греет ладонь, и поставила его в противоположную сторону, после направилась в дальний угол каюты, где тени сплетались в густой, непроницаемый кокон. Там, скрытая от его глаз тьмой, она начала раздеваться. Сбрасывала брюки, расстегивала ремень, чувствуя, как прохладный воздух каюты касается её кожи, вызывая табун мурашек. Каждое её движение было медленным, словно нарочно дразнила Ашриэля. Она слышала, как он дышит, слышала, как он, вопреки боли, следит за каждым её шорохом. И это внимание – осязаемое, почти физическое – заставляло её сердце колотиться в ритме, который она не могла контролировать. Натянув его рубашку, она почувствовала, как ткань, всё ещё хранящая остатки его тепла, окутывает её, словно вторая кожа. Она была слишком велика и висела словно платье, оголяя бедра, но в этом было странное, почти болезненное удовольствие. Она вернулась к койке и опустилась на край, не глядя на него. Места было мало, и близость его тела стала очевидной сразу – от него веяло жаром, который казался почти обжигающим. Они лежали в тишине, нарушаемой лишь стоном корабельной обшивки и свистящим дыханием Ашриэля. Лирен смотрела в потолок, пытаясь унять бешеный бег мыслей, но в голове крутилось только одно. — Зачем? — её вопрос вырвался из темноты, тихий и горький. — Зачем ты это сделал? Ты ведь стратег, Аши. У тебя в голове всегда десять ходов наперед. Прыгнуть за борт… это ведь нерационально. Это глупо. Неужели мое доверие стоит того, чтобы сдохнуть в этой ледяной Бездне? Он долго молчал. Тишина затягивалась, становясь почти удушливой. Где-то в глубине корабля гудели двигатели, и этот звук казался биением сердца самого «Айвери». — Стоит, — хрипло ответил он, и в этом ответе не было ни капли его обычной игры. Только обнаженная правда. — Когда я стоял на краю, я не думал о Магистериуме. Я не думал о последствиях. Я думал только о том, что если ты не перестанешь смотреть на меня как на врага, я не смогу… я не захочу доводить эту экспедицию до конца. Да, Лирен. Твое доверие стоит всего. Даже если для этого мне пришлось бы умереть на самом деле. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Лирен хотела ответить что-то острое, разбить этот момент привычной колючей фразой, но внутри неё вдруг что-то надломилось. Гордость, обида, гнев – всё это вдруг показалось таким мелким и несущественным перед лицом той правды, что прозвучала сейчас. Под тяжелым одеялом она почувствовала осторожное, почти несмелое движение. Его рука, дрожащая, нащупала её ладонь, лежащую на холодной простыне. Пальцы Ашриэля замерли на секунду, спрашивая разрешения, а потом, не дождавшись ответа, аккуратно, но настойчиво переплелись с её пальцами. Лирен не отстранилась. Напротив – она сжала его ладонь в ответ, чувствуя, как под её пальцами отбивает сбитый ритм его пульс. Они лежали в темноте – двое обреченных на этом тонущем корабле, держась за руки, словно это была единственная реальная вещь в их искаженном мире. Ашриэль дышал сбивчиво, и каждый его вдох отдавался в кончиках её пальцев, словно они были частями одного организма, лихорадочно пытающегося выжить. Лирен лежала, вглядываясь в потолок, где тени от тусклых углей в подсвечнике танцевали безумный танец, и чувствовала себя так, словно ступала по самому краю обрыва – один неверный шаг, одно неосторожное слово, и эта хрупкая, почти болезненная близость рухнет в бездну. Его ладонь, горячая и сухая, обжигала её кожу, и в этом прикосновении было столько отчаяния, столько невысказанных просьб, что Лирен на мгновение забыла, кто она и ради чего боролась все эти годы. Она знала его как надзирателя, как холодный механизм, как врага, который загнал её в угол, но сейчас, чувствуя, как его пальцы почти незаметно дрожат в её руке, она видела лишь израненного человека, который добровольно сжег мосты ради призрачного шанса быть услышанным. — Ты безумен, Карн, — прошептала она, и её голос в этой полутьме прозвучал не как обвинение, а как горькое признание, полное пугающего восхищения. — Ты превратил мою жизнь в хаос, ты перевернул всё, что я строила годами, лишь для того, чтобы доказать свою преданность системе, которая тебя же и пережует, когда ты вернешься. Как ты можешь называть это стратегией? Ашриэль повернул голову на подушке, и она почувствовала, как его взгляд, тяжелый и мутный от жара, скользнул по её профилю. Он не спешил отвечать, словно каждое слово требовало от него преодоления внутренней стены, которую он возводил десятилетиями. — Это не стратегия, — отозвался он, и его голос был надтреснутым, лишенным той привычной бархатной стали. — Это капитуляция. Я не хотел быть стратегом, Лирен. Я хотел быть кем угодно, только не тем, кто должен принести тебя в жертву Магистериуму. Но в мире, где каждый шаг продиктован Протоколом, единственным способом сохранить хоть каплю человечности было сделать то, что система посчитала бы… иррациональным. Он на мгновение замолчал, сжимая её пальцы чуть крепче, словно боясь, что если он отпустит её сейчас, она растворится в этой темноте, оставив его одного с призраками его прошлого. — Ты спрашиваешь, стоит ли твое доверие того, чтобы сдохнуть в Бездне? — Ашриэль перевел дыхание, и на его лбу снова проступила испарина. — И я снова отвечу да. Потому что без твоего доверия всё это – эти карты, эти миссии, – превращается в пыль. Я был мертв задолго до того, как прыгнул в воду. Ты – единственное, что заставило меня почувствовать, что под кожей ещё течет кровь, а не лед. Лирен затаила дыхание. Его слова, пропитанные лихорадочным жаром и неприкрытой болью, проникали под её броню, туда, куда она не пускала никого. Она чувствовала, как в груди разрастается странное, почти удушливое чувство – смесь ярости на него, на себя, на всю эту безумную ситуацию и чего-то другого, чему у неё не было названия. Она знала, что этот момент – лишь передышка. Что завтра, когда взойдет солнце и корабль продолжит свой путь к Разлому, им снова придется играть в Капитана и Магистра, снова придется планировать её побег и его возвращение в пасть к хищнику. — Мы две катастрофы, которые столкнулись посреди океана, — тихо сказала она, не отводя взгляда от потолка. Её свободная рука непроизвольно потянулась к его плечу, осторожно, почти не касаясь, она провела пальцами по влажной коже, чувствуя напряжение его мышц. — Ты понимаешь, что если мы продолжим в том же духе, мы не оставим от себя ничего? Магистериум сотрет нас, океан поглотит нас, или мы сами разорвем друг друга на куски. — Пусть, — ответил Ашриэль, и в этом простом слове было больше решимости, чем во всех его имперских директивах. — Если уж гореть, то так, чтобы пламя было видно даже оттуда, из Верхнего Города. — Замечательно, — тихо отозвалась Лирен, и на её губах промелькнула едва горькая усмешка, в которой сквозило привычное желание защититься иронией от слишком пугающей правды. — Просто потрясающе. Уверена, Совет по достоинству оценит масштабы твоего пиротехнического безумия, когда мы превратим их чинные протоколы в горстку пепла. Сделаем это так громко, чтобы они дрожали в своих креслах еще десятилетиями. Она едва закончила фразу, как почувствовала, что его тело, до этого казавшееся неподвижным, пронзила крупная дрожь. Лихорадка, которую он так долго сдерживал одной лишь яростной волей, теперь окончательно брала свое, заставляя его мышцы судорожно сводиться от холода и истощения. Лирен не стала раздумывать; отбросив всякую осторожность и ту гордость, что заставляла её держать дистанцию, она подалась вперед, преодолевая разделявшее их пространство, и крепко обняла его, накрывая своим телом. Ашриэль лежал без одежды, лишь в нижнем белье, и когда ткань её рубашки скользнула по его обнаженной груди, Лирен почти физически ощутила, насколько он горяч – его кожа обжигала, словно раскаленное железо. Она улеглась прямо на его грудную клетку, чувствуя под своими ладонями хаотичный ритм его сердца, которое билось так сильно, будто пыталось проломить ребра. Эта острая дрожь передавалась и ей, но Лирен лишь крепче сжала пальцы на его плечах, пытаясь своим весом удержать его от падения в этот невидимый внутренний холод. Ашриэль на мгновение замер, словно пораженный её внезапным напором, его дыхание перехватило, а затем в глубине его груди раздался тихий смешок, больше похожий на хриплый вздох. — Что, капитан... — едва слышно прошептал он, и его пальцы, всё ещё слабо слушавшиеся после ледяной воды, осторожно коснулись её спины. — Неужели тебе всё-таки стало страшно, и ты решила спрятаться от этой темноты таким экстравагантным способом, прижавшись ко мне? Лирен чуть приподняла голову, впиваясь в него колючим взглядом, в котором, несмотря на общую слабость момента, всё ещё вспыхивали искры её прежнего упрямства. — Издеваешься, Карн? — её голос прозвучал тихо, но резко, нарушая густую тишину каюты. — Это ты мне сейчас говоришь про страх? Посмотри на себя, тебя колотит так, словно ты вот-вот рассыплешься на куски, а вся твоя хваленая спесь выветрится вместе со следующим выдохом. Помолчи лучше и не порти момент, пока я не передумала и не вышвырнула тебя обратно на палубу. Она снова опустилась лицом к его ключице, чувствуя, как от его кожи исходит резкий запах соли, горького спирта и лихорадочного пота. Напряжение в её плечах постепенно таяло, уступая место выматывающей искренности, которую она больше не могла и не хотела скрывать. — Я знала, что ты выживешь, — тихо произнесла она, и её интонация потеряла прежнюю оборонительную колкость, став ровной и пугающе честной. — С самого начала знала, когда ты только сделал этот безумный шаг за борт. Ты ведь слишком упрям. Ты столько времени терпел моё присутствие, терпел весь мой яд, вечно выстраивая свои сложные и невыносимые планы, и при этом по собственному желанию, сходил с ума прямо у меня на глазах. Ты ломал себя ради того, чтобы доказать мне то, во что я отказывалась верить. Лирен замолчала, прислушиваясь к тому, как под её тяжестью его пульс постепенно начинает выравниваться, словно её присутствие действовало на него сильнее любого лекарства. Секунды текли медленно, превращаясь в тягучие минуты, а за бортом всё так же мерно и равнодушно стонала обшивка «Айвери». — И знаешь... — она подняла глаза, встречаясь с его подернутым пеленой жара взглядом, в котором сейчас не было ни одной из его привычных масок. — Именно такого человека я всегда видела рядом с собой. Не благородного рыцаря из столичных сказок и не верного имперского пса, готового умереть по приказу. А кого-то, кто стоит на самом краю бездны, чья тьма идеально отражает мою собственную, и кто, несмотря на весь этот кошмар, продолжает смотреть мне в глаза и ломать правила этого проклятого мира. Под её тяжестью Ашриэль резко замер. Его грудная клетка приподнялась на судорожном вдохе и застыла. В тусклом свете догорающей свечи Лирен увидела, как в его потемневших от лихорадки глазах мелькнуло искреннее, почти детское изумление, которое тут же попыталось скрыться за привычной броней. — Что это было, Аверрис? — его голос прозвучал хрипло, но на пересохших губах дрогнула язвительная усмешка. В ней не было злости или отторжения – лишь рефлекторная попытка защититься от слов, ударивших в самое сердце. — Неужели я только что услышал признание в любви? Боюсь, для официального рапорта Совету это звучит слишком... сентиментально. Как бы нас не обвинили в излишней романтизации катастрофы. Лирен фыркнула, хотя её сердце колотилось о его грудь так сильно, что казалось, у них теперь один ритм на двоих. — Размечтался, Магистр, — парировала она, чуть приподнявшись и опираясь локтями по обе стороны от его плеч. В её голосе скользнула холодная насмешка, но глаза выдавали всю ту пугающую нежность, которую она так долго прятала за злостью. — Я просто констатирую факт, что из всех возможных кошмаров в этом мире ты – самый сносный. К тому же, кто-то должен следить, чтобы ты окончательно не свихнулся. Считай это актом чистого милосердия. Усмешка Ашриэля медленно растаяла. Ирония, их вечный, проверенный в боях щит, внезапно испарилась, оставив после себя лишь звенящую тишину тесной каюты. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде больше не было ни стен, ни дистанции, ни той гордыни, которая годами служила ему экзоскелетом. Он видел её насквозь – каждую её трещину, каждый шрам, каждую каплю тьмы, которая теперь так безупречно совпадала с его собственной. Его всё ещё слегка подрагивающая ладонь медленно скользнула по её спине вверх и легла на щеку. Большой палец почти невесомо очертил линию её скулы, словно Ашриэль всё ещё не верил, что она настоящая, что она не растворится в этой темноте, стоит ему только моргнуть. — Мы оба знаем, что это ложь, Лирен, — прошептал он так тихо, что его слова почти потонули в скрипе корабельных переборок. В его голосе звучала тяжелая правда человека, которому больше нечего терять. — Нет в нас никакого милосердия. Мы – чистый яд друг для друга. Но, клянусь Создателем... это единственный яд, который я согласен пить до самого дна. Я больше не хочу ни спасения, ни правильных решений. Если мы созданы для того, чтобы стать руинами, то я хочу рухнуть только вместе с тобой. Никаких путей назад больше не существует. Слова повисли в воздухе, окончательные и неотвратимые. Это не было похоже на сказочные клятвы, но для них двоих, выкованных из жестокости, потерь и бесконечного напряжения, это фаталистичное признание значило больше, чем любые обеты. Лирен шумно выдохнула, чувствуя, как его горячие пальцы зарываются в волосы на её затылке. Она больше не могла сопротивляться ни этому гравитационному притяжению, ни этой выжигающей всё лишнее искренности. Наклонившись, она прижалась своими губами к его. Поцелуй не был ни грубым, ни отчаянно-жестоким, как можно было бы ожидать от двух сорвавшихся с цепи хищников, привыкших брать свое силой. Наоборот – в нем было столько ломкой нежности, что у Лирен перехватило дыхание, а по спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Губы Ашриэля, сухие и обжигающие от жара, ответили ей с какой-то изголодавшейся и благоговейной мягкостью. Он целовал её так, словно просил прощения за каждую причиненную ранее боль, словно пытался передать через это скользящее прикосновение всё то, что не мог или не умел облечь в слова. Лирен приоткрыла губы, позволяя поцелую стать глубже, откровеннее, чувствуя на языке горький привкус дешевого рома, океанской соли и его лихорадки. Её пальцы заскользили по его плечам, успокаивающе поглаживая сведенные судорогой мышцы, пока его руки крепко, но невероятно бережно прижимали её к себе, словно она была единственной константой в его рушащемся мире. В этом тягучем сплетении дыханий, в этом обмене теплом и болью растворялись все их страхи, все звания и директивы Магистериума. Осталась лишь обволакивающая темнота, ровный шум волн за деревянной обшивкой и два человека, которые наконец-то сложили оружие, найдя свой дом в объятиях друг друга на краю Бездны.