Между прочим

Я очнулся в незнакомой квартире от ноющей боли по всему телу. У меня были предположения об истинном владельце жилья, или мне просто хотелось думать по-определённому, но какая-то часть меня всё ещё не верила в происходящее. Столько времени прошло, что уже, кажется, и невозможно это вовсе.       Понимание, что примут меня, очевидно, не с распростёртыми объятиями, облегчило принятие всего произошедшего. Хотя какая-то крохотная часть моего подсознания до последнего надеялась, что спустя столь долгий промежуток времени, напичканный неизвестностью и недопониманиями, главные герои нашей истории получат заслуженный счастливый финал. Может, мы и не главные герои вовсе? А второстепенные персонажи каждой из наших индивидуальных пьес? Или мы просто ещё не преодолели достаточное количество испытаний на прочность?       Сколько помню, наши отношения всегда строились на неком нездоровом основании. Но мы дарили и принимали, плакали и смеялись, чувствовали и страдали, хотели любить и быть любимы. Когда же всё пошло под откос?       Размышляя о вещах, которые и без того уже не менее тысячи раз заполняли все мои мысли, я повернул голову набок. Кровать подо мной пахла чем-то знакомым. Точно. Телом, что я обнимал до хруста костей, волосами, в которые безудержно зарывался пятернёй. До боли зажмурив глаза, отчего всё лицо защипало, без грамма совести я зарылся носом в чужие простыни и вдохнул полной грудью. Вниз по горлу поплыло приятное наваждение, задержалось в грудной клетке, обмыло желудок и отдалось неприятным чувством наполненности в брюках. Это чувство было похоже на лихорадку: на спине проступил холодный пот, в висок словно пулю пустили, а веки всё ещё закрыты, потому что за ними — пульсирующий экран, без остановки прокручивающий одни и те же сцены, взгляды, слова и смыслы. Самое странное в этом чувстве — это его интимность. Оно не приходит как враг, оно приходит как любимый человек, который шепчет на ухо: «Подумай об этом ещё раз, только и всего». И я ведь с удовольствием поддаюсь, даже когда больно. Это как мысли «я знаю, что это ерунда» и «я чувствую, что это судьба». И я ненавижу эти мысли, но не могу без них жить — как человек, который постоянно трогает языком больной зуб.       Всеми силами борясь с нежеланием отлипать от подушки, я поднял корпус перпендикулярно поверхности постели, что, конечно же, спровоцировало тело накрыть меня очередной волной нытья. Подойдя к настольному зеркалу, я увидел своё лицо: губа опухла, бровь рассечена, нос набух, а на щеке сияет ещё не успевший утвердиться синяк.       — Да, видок потрёпанный. Но это ничего, это мы переживём, — вместо обычного голоса из моего рта вылетели хриплые слоги, из-за чего первая часть фразы была понятна только мне самому. Даже годы практики не уничтожили мой иноязычный акцент полностью.       — Кто — мы? — послышался вопрос из другого конца комнаты.       Он стоял у входа в комнату, я узнал его раньше, чем успел подумать. На полшага раньше, чем мозг выдал сухое: «Это правда он». Просто тело вспомнило само — где-то в солнечном сплетении, в предательской частоте пульса.       Четыре года прошло? Или пять? А может, и все шесть? Я сбился со счёта тем годам, когда мы перестали быть «нами». Когда научился не вздрагивать от его имени в разговорах, не искать его лицо в чужих людях, спокойно проходить мимо мест, где мы когда-то разбились друг о друга.       И вот он здесь. Живой, здоровый. Он почти не поменялся: те же плечи, чуть ссутуленные, та же линия челюсти, тот же способ заправлять волосы за ухо, когда ему неловко — и это самое жестокое. А мне сейчас безумно неловко. И безумно страшно.       Между нами — четыре шага и пропасть из всего, что мы наговорили друг другу много лет назад, а в каком-то смысле и из того, что мы вовсе друг другу не сказали. Из обид, которые копили, как монеты в банку, из ссор, которые заканчивались хлопаньем двери, из молчания, которое длилось годами. Мы с ним враги? Нет. Нет, я не ненавижу тебя, слышишь? Я нахожусь здесь только лишь потому, что не ненавижу тебя. Разве что только ты ненавидишь меня.       Он поднимает глаза, и мой мир сужается до точки — до его зрачков. Тепла в них нет, нет даже холодной вежливости — только настороженность и, как мне показалось, где-то глубоко, на самом дне — то, что я сам за много лет так и не смог вытравить из себя. Оно перекосило его рот в горькую усмешку и заставило меня забыть все заготовленные фразы.       — Мы. В плане, ты и я, — без сомнений проговорил я. Хотя мне показалось, что на конце общей фразы мой голос всё же дрогнул. На этом моменте брови моего собеседника мигом взлетели вверх, а глаза расширились до размера пятаков.       — Весьма наглое заявление. Тебе самому с себя не смешно? — сухо спросил он. От столь безапелляционного тона по моему телу пробежали мурашки. На данном моменте я понял, что у меня не получится добиться желаемого так просто. По крайней мере, завоевание крепости праздновать мы будем точно не сегодня.       — Питер, — начал я говорить, но, увидев, как парень напротив вздрогнул, потерял мысль.       — Мне неинтересно, — выпалил он, не дождавшись продолжения моего ответа. — Уйди, пожалуйста.       Сердце пропустило удар. Как уйти? Но я пришёл не для того, чтобы в конечном итоге просто развернуться и покинуть тебя.       — Нет, — с напущенной уверенностью пролепетал я и вновь уселся на кровать, пытаясь выразить свой протест не только словами.       — Ты, — он указал на меня пальцем. От чего-то мне показалось, что человеку напротив не нравится, нет, ему даже омерзительно выговаривать моё имя. — Уходи.       — Только после того, как мы поговорим.       — Я не хочу говорить с тобой.       — Меня это мало волнует.       — Твои раны обработаны. Приношу свои извинения за нанесённый вред, — монотонно промямлил Питер, в голосе которого не промелькнуло и нотки сожаления. — А теперь будь добр, покинь мой дом.       Я отвернулся лицом к стенке, чтобы собеседник понял: уходить я не намерен. Мне откровенно не нравились его попытки скрывать истинные эмоции и прятаться за маской спокойствия и уравновешенности. Мистер «не псих», сука.       — Раньше ты хорошо понимал русский язык, — с раздражением высказался мой собеседник.       — Я и сейчас его прекрасно понимаю, — пробурчал я в подушку нарочно чётко, стараясь уничтожить иноязычный акцент. — Мне кажется, как раз-таки ты забыл свой родной язык.       Устало, словно человек, нёсший многие годы тяжёлое бремя, Питер вздохнул. Предположительно, он подошёл к окну: я не мог знать точно, так как находился спиной к нему.       — Я не понимаю, почему ты не хочешь видеть меня, — сказал я тихо, скорее для самого себя, но оказался услышан. Питер очень удивился и, вероятно, даже разозлился из-за моего высказывания: я понял это по интонации, с которой он произнёс свои следующие слова.       — Ты пытаешься шутки шутить? — смешок. — Нет, погоди, ты сейчас серьёзно? — послышался тихий истеричный смех, но через секунду же в комнате вновь воцарилась мёртвая тишина. Видимо, он понял, что у меня получается выводить его на эмоции. А миссия — строго контролировать этот подвид коммуникации. — Если ты не понимаешь настолько элементарных вещей, то я и вовсе не вижу смысла вести с тобой дискуссию.       Эти слова задели меня. Но ведь я тоже жертва, верно? Всё случившееся — не только моя вина. Точнее, и не моя вовсе. На самом деле, я очень много лет думал об этом. Я ежедневно вспоминал, нет, я даже не забывал об этом.       Это не моя вина. Не только моя. Вовсе не моя. Это его вина.       Я резко поднялся с кровати. Он действительно стоял возле окна и смотрел в него. Правда, жалюзи завешивали стекло, и второй человек в комнате фактически просто стоял и смотрел в стену.       — Ты же тоже несёшь за это ответственность, — без смущения выпалил я. Ответ последовал незамедлительно.       — Ты что несёшь? Какую ответственность? А главное — за что?       — За нас. А точнее — за наше отсутствие, — нагло парировал я, медленно подходя к повёрнутому ко мне спиной парню, словно хищник, подбирающийся к ещё не настигнутой добыче. — Во всём виноват не я. А нахожусь здесь только потому, что мне не всё равно. На тебя. До сих пор.       Питер стоял неподвижно, словно статуя. Он просто смотрел на завешенные рамы перед собой, опустив руки в карманы.       — Ты говоришь ужасные глупости. Прекрати, пожалуйста, — он проговорил эти слова шёпотом, отчего мне поначалу показалось, что тот пытается сдерживать слёзы. И когда парень повернулся лицом ко мне, в первую секунду я действительно заметил влажность в глазах. Правда, исчезла она предательски быстро. — И покинь мой дом. Я продезинфицировал все твои ссади…       — Ты ведь тоже неравнодушен. Зачем устраиваешь весь этот маскарад?       — Пожалуйста, оставь меня. Ты прекрасно справлялся с этим раньше, — он страдальчески улыбнулся.       — Покажи, что ты всё ещё со мной. Выплесни эмоции: накричи, осуди, ударь. Ненавидь, в конце концов. Это лучше, чем твоё безразличие, — под конец своей речи я перешёл на шёпот от переизбытка эмоций и до сих пор не принятых чувств.       — Отсутствие эмоционального равновесия вредно для здоровья. Ты хочешь, чтобы мне было плохо? — он приподнял голову и слегка сощурился.       Такой ответ застал меня врасплох. В тот момент я, кажется, вообще разучился двигаться. Но не прошло и секунды, как моя голова невольно медленно повернулась сначала влево, потом вправо.       — А чего так неуверенно? — он хохотнул, но спустя мгновение улыбка вовсе исчезла с его лица. — Проваливай. Я не хочу больше знать тебя.       В душе я протестовал, не верил в происходящее. Казалось, именно я был тем, кто должен вот так выставлять за дверь человека, молящего о разговоре со мной. Но, увы, сейчас я стою за дверью, облокотившись на её тёмную отполированную поверхность. И я был столь измучен после первой попытки принять эту истину, что не услышал чужой мужской голос, пытающийся достучаться до меня своим вежливым «добрый вечер».       Обернувшись, я увидел опрятного молодого человека. На нём была чистейшая чёрная майка без единой ворсинки, тёмные широкие штаны и короткие носки. Своим внешним видом человек напротив, наверняка, привлекает множество женских взглядов. И не только женских, как я понял позже. В меру накаченное тело было приятно взору, жаль только, что… оно находилось в инвалидной коляске.       — Добрый вечер! Пётр говорил, что к нему пришёл давний знакомый. Очень приятно, — мужчина ослепительно улыбался, протягивая мне руку. — Я Михаил.       — Здравствуйте. Лука, — я протянул руку в ответ, и произошло рукопожатие.       Какой, блять, Пётр? Какой, нахер, знакомый?       — А вы, собственно, кто? — опомнившись, вздыбился на него я. Сложившаяся ситуация в принципе не внушала доверия.       — Что вы имеете в виду? — уточнил Михаил, озадаченно усмехнувшись. Вид у него был очень довольный.       — Вы в чужой квартире носите домашнюю одежду, — я нёс откровенный бред, всячески пытаясь выбить из головы наводящие на истину предположения.       — Потому что я здесь живу? — Михаил сощурился так, будто происходящее должно быть очевидным для меня. Окинув его неловким взглядом, я увёл свои руки за спину, чтобы скрыть надвигающийся приступ паники.       — Всего доброго, — протараторил я, после чего по-деловому обошёл Михаила. Напоследок он крикнул что-то вроде: «Классный макияж».       Ах ты, фашист… Ещё посмотрим, кто кого.