На повышенных

Måneskin — MAMMAMIA

Tell me your limit, I will cross the line again

ЛА проваливается в ночь. Позднюю, холодную и пропахшую мокрым асфальтом. Фонари выхватывают капли с корпуса Кавасаки. Фара режет дорогу впереди. У Ривер влажная кожа и косуха в потёках. У Ника отвратительно мокрая майка и такие же отвратительно мокрые волосы лезут в глаза под шлемом. Кооператив показывается не сразу. Потом всё-таки показывается. Ник сбрасывает скорость. Вытягивается в ровную линию и держит себя, байк и Ривер как одну цельную конструкцию просто потому, что не хочет наебнуться на скользком грунте. Вывозит. Пальцы Ривер снова лезут ему под рёбра. Холодные. Ник тормозит у гаража. — Слезай, — командует. Стаскивает шлем и встряхивает головой. Ривер не слезает. Ник медленно поворачивает голову. — Какого хуя, Аккерман. Ривер отстраняется нехотя. — У тебя спина тёплая. Ник сканирует тело. Спина реально горит. От напряжения. От усталости. От неё. — Бля, слезь. Ривер фыркает в шлем. Снимает. Спрыгивает. Ник копается в кофре. Ищет ключ ощупью. Открывает замок так, будто обезвреживает бомбу. Продрогшие пальцы не слушаются. Когда ворота наконец поддаются, он загоняет байк. Глушит двигатель. Включает свет. Бокс такой же душный и полутёмный, как был. Лампа в потолке так же моргает. Ривер запахивает на себе промокшую куртку. Остаётся снаружи. Ник стоит. Смотрит на лампу. На стены. На срач на полу. Кожа у него холодная. Вся. Одежда пахнет потом, мокрой тканью и выхлопом. Кавасаки щёлкает разогретым металлом. Остывает. Бокс душный. Но тут хотя бы теплее, чем снаружи. Снаружи. Ривер. Ривер снаружи, блядь. Он разворачивается как по команде. Выходит. — Ты чё тут? — спрашивает, когда находит её на том же самом месте. — Стою, — жмёт она плечом. — Спасибо, кэп. Я думал, лежишь, — язвит Ник. Хватает её за рукав без всяких церемоний. — Пошли. Ривер пытается вырвать локоть. — Ник. Он затаскивает её в бокс. Прикрывает ворота так, чтобы не сквозило. — Что «Ник»? Я полезный. — Сомнительно. Ривер смеётся. Звонко. Смех отлетает от стен и Ник не знает, убить он её хочет за то, как мерзко звук прокатывается по его разогретой башке — или заткнуться и слушать. Опция «заткнуться» отпадает сразу. — Не ржи, — шипит он. Ривер умолкает и смотрит на него так невинно, что он хочет провалиться под бетон. Но замечает краем глаза, что она отпускает край куртки. И плечи у неё чуть опадают. — Ты домой вообще собираешься? — спрашивает Ривер. Ник выгибает бровь. — Нахуя. Ривер складывает руки на груди и опирается спиной о стену. — Ну не знаю. Может, потому что ночевать в гараже — это пиздец какой-то. Ник подходит к ней ближе. Так близко, что чувствует, как от её куртки веет влагой, холодом и бензином с заправки. — А ты не охуела? Ривер прищуривается. — Это уже было. Ник берёт её за края куртки с двух сторон и подтягивает к себе так, что она почти падает в него. — Блядь, ты молчать умеешь вообще? — Не-а. — Она щёлкает его по носу. — Нравится, какой ты психованный становишься, когда не получается завалить оппонента с одного слова. — Садистка. — Истеричка. — Аккерман, — предупреждающе хмурится Ник. Куртку не отпускает. — МакГилл, — ухмыляется Ривер. Сердце у Ника начинает стучать где-то в затылке. Или в горле. Или в жопе. Хуй знает где. — Заебала. Ривер не спорит. Смотрит на него и молчит секунду. А потом проводит большим пальцем по его скуле. — Тебе нравится. Ник отдёргивается назад так, что бьётся поясницей о верстак. Шипит, но боли не чувствует. Чувствует только то, что сейчас он или уебёт её ключом на семнадцать, или, блядь, поцелует. Так, как умеет. То есть грубо и по-макгилловски. Смотрит на неё из-под ресниц. Кожа влажная. Почти электрически бледная. Волосы до сих пор мокрые от дождя и лезут в лицо. Она не поправляет. Он поправляет сам. Убирает мокрую прядь со лба дёрганым каким-то движением — таким, как будто это вещественное доказательство, которое полиция грёбанного Лос-Анджелеса ни в коем случае не должна обнаружить. А потом его «ненавижу» теряется где-то в её рту. Он разворачивает её резко. Прижимает к верстаку, о который сам буквально недавно ударился. На нём гремит. Что-то: ключи, болты, гайки, ещё какая-то хрень — похуй. Куртка с Ривер спадает. Открывает голые плечи, потому что эта идиотка никогда не смотрит прогнозы. Бессмертная. Ник находит её бедро. Сжимает. — Иди сюда, блядь. Ривер оттягивает его за волосы назад за секунду до того, как он снова вцепится в её губы. Смотрит. Глаза у него шальные. Дышит коротко. Желваки на скулах дёргаются. Ник вжимается в неё всем телом. Мокрым, заведённым, очень злым телом. Ривер бедром чувствует его стояк. Откровенно хорошо чувствует. — Так ты ненавидишь или— — Замолчи. Звучит с придыханием. Так, будто кислород сейчас кончится. А он кончится, потому что в боксе душно как в ёбаном аду. Нику похуй. Ник готов не дышать больше никогда вообще. Но дышит. Куда-то ей в ключицу, пахнущую улицей, пока она тянет с него мокрую майку и откидывает на убогий деревянный стул в углу. Джинсы бесят. Кеды бесят. Собственное тело бесит. Стоит так унизительно крепко, что хочется сдохнуть. — Ник. Он щетинится. Сразу. — Не разговаривай со мной. Стоит перед ней без верха, весь собранный из этой своей выжженой мощи, выпирающих вен на руках, ненависти ко всему живому и желания такого сильного, что шумит в голове. И вот это уже просто нечестно. — Ты сейчас умрёшь, если с тобой не разговаривать. Он сначала смотрит в пол. Потом на неё. Затравленно. — Нет. Я сейчас умру, потому что ты меня бесишь так, что яйца сводит, и я не знаю, что мне с этим делать. — Замечательно, — фыркает Ривер. — Тогда сделай что-то, о чём мы оба потом будем жалеть, но с кайфом. Ник улыбается уголком рта. — Ну нихуя ты философ. — Обращайся. Ник хмыкает. Кладёт ладонь ей на затылок. Пальцы путаются в волосах. Ривер поднимает голову. Тянется. Вторгается в его рот так, что в башке всё-таки замыкает. Она цепляет его за шлёвки джинсов. Тянет на себя. Рвёт молнию вниз. Делает это с такой спокойной смелостью, что внутри у Ника всё куда-то падает. Суёт руку под пояс джинсов. Обхватывает так, что у него живот дёргается. Она видит. Наслаждается зрелищем. Облизывает губы. И двигает рукой вверх-вниз. Мучительно медленно. Нику катастрофически не хватает стены сзади, потому что хочется откинуться затылком, чтобы не сдохнуть. Но сзади только воздух. Откинешься — и придётся проигрывать гравитации. Ник проигрывать не готов. — Ща… Ща-ща-ща, подожди… Он отталкивается от стола. На подкашивающихся ногах делает три шага к Кавасаки — в расстёгнутых джинсах, с разъёбом в голове и в попытке собрать контроль с пыльного пола. Ривер сидит на краю верстака и бессовестно любуется его спиной. Он чувствует её взгляд прямо между лопаток. Трясущимися пальцами открывает кофр. Матерится под нос. Психует, что пальцы трясутся, дыхание трясётся, мир, блядь, трясётся. Достаёт упаковку с презервативом. Оборачивается. Ривер смотрит на него. Очень внимательно смотрит. — Что? — щурится он. — Я же не долбоёб. — Ты подготовленный долбоёб. Ривер смеётся. Опять. Этим вот своим стеклянным убийственным смехом. — Если ты щас будешь ржать, я облажаюсь, — шипит Ник, возвращаясь обратно. — …и тогда я буду ржать ещё сильнее, — говорит она сквозь смех. Ник опирается обеими руками о верстак. — Блядь, Ривер. Я тебя умоляю. Замолчи. Она смотрит. Улыбается. — Нет. Ник валит её на верстак. Прижимает одной рукой, чтобы не ёрзала. И говорит очень, очень тихо: — Окей. Тогда кричи. Ривер улыбаться не перестаёт. И глаза у неё под лампой блестят совершенно нахально. Он рвёт упаковку. Только не проебись, только не проебись, только не— Вдох. Выдох, сука. — Я щас сдохну. — Обидно будет, слушай, — ухмыляется Ривер. Ник тут же хмурится. — Ты издеваешься. — Да. — Нет, ты издеваешься. Ривер приподнимается. — Я флиртую. Ник выдыхает куда-то в сторону. Потом собирает взгляд обратно. Цепляет резинку её трусов. Сдёргивает так, что слышит треск швов. Входит. Аккуратно. Медленно. Начинает двигаться. Ривер сначала ахает. Потом находит его глаза. В затылке у Ника горит. — Ты пиздец. Ты ебучий пиздец, Аккерман. — Я стараюсь. — Ривер вздрагивает и ловит воздух ртом. — А ты вот не очень. Ник останавливается. Нависает над ней. Взъерошенный, разъярённый и кошмарно беззащитный одновременно. Отвратительно. — Замолчи, да? Ривер устраивается удобнее. — Мы оба уже поняли, что нет, Ник. Он резко рвёт её на себя. Разворачивает к стене. Удерживает на весу. — Заткнись, — рычит. — Заебала. Кусает за нижнюю губу. Толкается в неё рвано, коротко. Пульс бьёт в виски. Она держит руки на его шее так крепко, что, кажется, царапает кожу. Похуй. Ривер откидывает голову назад. Закрывает глаза. Чувствует звенья цепочки под подушечками пальцев. Дышит его разгорячённой кожей. Перегретый воздух в боксе плавится. Нервы у Ника плавятся тоже. В мутное, покрытое разводами окно настырно залезает рассветное солнце.

***

Ник застёгивает ремень. Натягивает высохшую в духоте мятую майку. Проверяет карман. Достаёт вейп. Затягивается вместо вдоха. Уже не помнит, когда последний раз дышал глубоко и правильно без того, чтобы по башке ебашило жидким холодом. Да и насрать. Ривер поправляет юбку. Лохматая. Расслабленная. Невозможная. — Ник. Она не зовёт. Звучит, скорее, как утверждение. — Что. — Дай. Ник фыркает. Кидает ей электронку. Она ловит. Делает короткую затяжку. Выдыхает. Жидкость у него не мягко мятная — убийственно. Как кнопка экстренного перезапуска без вариантов. — Никогда не пойму, почему у тебя такой ужасный вкус. Он подходит. Забирает. — Нормальный, вообще-то. И ты сама просишь. — Ну… да. Ник открывает ворота. Впускает в бокс воздух с улицы. Потом отходит в угол и достаёт телефон. Разблокирует. Блокирует опять. Где-то у верстака шорох. Он поднимает глаза. Ривер выходит на улицу. И Ник, конечно, не может не. — Чё, пошла подышать? Ривер смотрит на него через плечо. — Да, МакГилл. А то тебя слишком много. Ник упирается взглядом в потолок. — Господи боже мой, блядь. Умри. Ривер хохочет. Выходит. Ник опускает глаза обратно в экран. Открывает чат. Пишет. Ник, 4:08 Мы потрахались Ник, 4:08 Ну в смысле помирились Ник, 4:10 Все норм Джейсон, 4:13 Я не понимаю какая из этих фраз хуже Ник, 4:15 Не драматизируй Джейсон, 4:15 ВРЕМЯ ЧЕТЫРЕ УТРА Ник, 4:16 Зато не орем больше Джейсон, 4:18 Я СЕЙЧАС НАЧНУ. Ник, 4:20 ❤️