Ебучие праздники

Максим с ним больше не виделся. Ни на буткемпах, ни на общих сборах команды. Он пропал везде — в соцсетях тишина, в их чате тоже. Иногда, когда Максим случайно проходил мимо дома Ильи, то заглядывал в окна: на его этаже горел свет. Набирал знакомый номер в пустоту, но отвечал бездушный, как сам Илья, автоответчик, который Макс каждый раз дружелюбно посылал нахуй. В груди осело какое-то гниющее, отвратительное чувство. Оно давило изнутри, ломая ребра, а Максим не понимал, чем такое заслужил. Никола на все вопросы лишь пожимал плечами, явно что-то зная, но ничего не говорил, меняя тему. Максим снова писал, хоть и знал, что ответа не получит ни через час, ни завтра.

максука

ты не сможешь

прятаться вечно

И засунул телефон в карман, прощально оглядывая чужое окно. Обещает себе, что больше не придет. Хотя до дрожи хотелось пробежать мимо консьержки и зайти в лифт, который привез бы его на нужный этаж. А потом позвонить в дверь. И Илья бы открыл, подумав — доставка. А потом… а что потом Макс не придумал. Потому что им нечего сказать друг другу, они ничего не обещали. Но сердце сжимается и болит каждый раз, когда он вспоминает ту ночь. Ту ночь, когда смог почувствовать себя нужным. Когда, наконец-то, сорвал с Ильи все маски, заставил его дать слабину. Но Максим зря считал одолжение за слабость. Даня говорит, что Илья — сложный мальчик. Предлагает перекурить дурь и забыть, но Максим не нарик. Поэтому давится сигаретами и думает, что пропахли даже мозги. А легкие, наверняка, уже сгнили, несмотря на его небольшой возраст. Даня нашел его тогда — в комнате — одного, все еще обнаженного. Он плакал и задыхался от какой-то детской обиды. Илья его безразлично кинул, без намека на прежнюю нежность, он просто снова закрылся, оброс колючками, как кактус, и исчез из его жизни вообще, хотя, казалось бы, это неосуществимо в одной команде. Но Илья научил его тому, что в жизни может произойти абсолютно всё. Он не помнил, как добрался до дома, как Даня помог ему лечь в постель и вытереть слезы с лица, прежде чем он уснул. Неделя тишины закончилась, они едут в Астану разными рейсами. Илья просто не сможет от него спрятаться там, негде будет, даже если откажется жить в отеле, который предоставила компания, и снимет номер в другом. Максим прилетел раньше всех из команды, успел побороться с восторженной толпой, встречающей его у отеля, успел обустроиться и подумать, что же скажет Илье при встрече. Илья прилетел на следующий день, и Максим видел из окна номера, как его зажала толпа. Он светился, дежурно улыбался, но Макс знал, как дрожит все внутри, как он не хотел заходить. Наверное, поэтому он чуть дольше провел время с фанатами, чем все остальные звезды. Наконец, он вырвался из цепкой хватки поклонников и смог зайти внутрь, а у Максима в голове забила сигнализация. Надо догнать. Лукин выскочил из номера, хлопнув дверью, побежал к лифту, что уже подъезжал на его этаж. Железные двери открылись и первое, что увидел Максим — растрепанного, с блестящими глазами Илью. Того самого, который оставил его на краю кровати в одиночестве. В глазах Ильи коротко промелькнуло удивление, быстро сменившееся на эмоцию попроще — отчужденность. Он взял свой чемодан и прошел мимо, зацепив плечом, словно сквозь призрака проходил, совсем наплевать. Но прикосновение отдало в груди вспышкой, и Максим задохнулся — прошла неделя с тех пор, как он начал мечтать о чужих прикосновениях. Развернулся, побежал за ним к номеру. Илья открыл пластиковой картой дверь и прошел внутрь, не захлопывая ее перед носом Максима. Успех? Лукин зашел вместе с ним — точно такой же номер, идентичный до мелких деталей с его. Илья положил чемодан на пол и сел на кровать, разбирая вещи. — Неделю назад ты меня выебал, а сейчас даже не здороваешься. В чем твоя проблема, Илья? На кровать он выложил мыльные принадлежности — зубная щётка новая, в упаковке. — Ты меня морозишь с того самого дня, прячешься. На сообщения не отвечаешь. Ты же знаешь, что это не только на нас влияет? Да мы этот турик никогда не заберем, если ты продолжишь ломать всё, что построено между нами. Следом рядом легла пара футболок. — Ну я, блять, со стенкой разговариваю? — воскликнул Максим, сжимая кулаки. Илья не реагировал, продолжал вытаскивать вещи одни за другими. Максим лопнул, сорвался, недельный игнор и накопившаяся злость выплеснулась наружу, из глаз посыпались искры, а из ушей, еще чуть-чуть, и пошел бы пар. Он схватил чужие запястья, сдавливая их крепко, до боли выворачивая косточки на кистях и кричал, что есть силы: — Ты поговоришь со мной, в конце концов? Илья смотрел вниз, на их руки, и тяжело дышал, но взгляд оставался трезвым, холодным. Он не злился. Не радовался. Не грустил. Он вообще ничего не испытывал. — Пожалуйста, Илья, — голос надорвался, а в уголках глаз скопились соленые, проклятые слезы, и Максиму хотелось уткнуться в свои ладони, но он продолжал держать Илью за руки. Кажется, его сломанный голос запустил в Илье механизм: он медленно поднял голову, посмотрел призрачно в чужие мокрые глаза и смог вытащить свою руку из крепкого хвата. Его теплая ладонь поднялась, и он большим пальцем вытер одинокую слезу, попытавшуюся сбежать по щеке. А Максим закрыл глаза, прижимаясь и ластясь к чужой нежной руке. Он всю неделю этого хотел. Мягкая ладонь легла на влажную щеку, а пальцы осторожно поправили волосы. Другая рука все еще была в его капкане, не позволяя никуда убежать. — Я просто пиздец как тебя полюбил, — прошептал Илья, опуская голову вниз. — Я этого не хотел. Максим поднял свой взгляд и заметил задумчивые голубые глаза, что не смотрели на него. Заметил и сведенные к переносице брови, и влажные красивые губы, которые больше не улыбались как там — на улице в окружении людей, которые его восхваляли. — Это стало поводом от меня убежать? — безнадежно вздохнул Макс. Курить хотелось сильно, но Даня прилетит только через час. — Да. Коротко. И понятно. Они сидели какое-то время в тишине, прерываемой только их общим мерным дыханием, не осмеливаясь ничего сказать. А до Максима начало доходить, что именно сказал ему Илья. Полюбил. Вот как значит. Они держались за руки и тупо смотрели в пол номера — Илья не собирался с ним разговаривать. Даже после такого признания. А за ребрами, там, в грудной клетке, у Максима сердце ебашило от этого знания. И ничего не мог с собой поделать: позволил себе лечь на чужие колени и закрыть глаза, когда аккуратные руки вплелись в его волосы, нежно потирая голову. Больную, блять, напрочь голову.