Болезни молодости

Петр Олегович появляется в их отделении одним туманным утром; проносится стремительным вихрем незастегнутого медицинского халата поверх футболки Iron Maiden, и в памяти откладывается только у неспящих шизофреников и Жени — потому что футболка "Iron Maiden" в этой богадельне, ещё и на персонале, вызывает истеричный хохот. Пётр Олегович должен был остаться просто воспоминанием — нечетким, смазанным, случайным мемом в новостной ленте. Но не остаётся — вернее, остаётся, остаётся в их отделении психиатрической помощи, в корпусе номер девять, по чьей-то дебильной воле — не по своему же желанию? Образ обретает объем, плоть, кровь, характер, имя — и, наверно, Женя хочет ему врезать. За все пункты по отдельности и еще разок — в совокупности.  Остальные медсестры — взрослые женщины, противные старухи или полные добрячки, называли Петра Олеговича одинаково — Петенькой. Конечно, пока никто не слышал; прилюдно он был Петр Олегович или, в крайнем случае, Петр. Петр — это так бы его звали, будь он просто медбратом или практикантом. Между собой медсестры обращались по имени — полному, строгому, и пациентов обязывали обращаться так же. Петенька — это потому что они его знают. И знают давно. Жене противно — этот Петенька здесь по блату, не по работе и даже не потому, что псих. Он бесполезен, он раздражает своей свободой — все остальные, блять, скованы этими стенами. Даже не белыми. Дурка полнейшая.  Женя не подслушивает. Просто стены картонные, углы темные, а теткам стоит переставать трещать в рабочее дело не по рабочим вопросам.  Это происходит на третий день — в среду, ха, потому что Петр Олегович, как типичный педант, реально начинает с понедельника. У Жениной палаты банный день — утром, до дезинфекции комнаты ультрафиолетовыми лампами, им вручили комплекты чистого постельного, чуть ли не хрустящего и довольно жесткого, а после дезинфекции прогнали мыться. Женя, как обычно, шел последним.  Его уже перестали трогать по хуйне. Стоит себе у окна — и ладно. Чем бы пациент не тешился, лишь бы не вешался, не рыдал и не пиздил других. Хуйня такое отношение, но Женя и его научился уважать. Плитка после всех психов противно склизкая, мокрая, и все такая же холодная. Старая обшарпанная ванная, эмали на которой осталось меньше, чем у Жени желания жить, тоже не радует глаза и пятки. Вода в лейке, конечно же, уже еле теплая.  А стены — даже облицованные плиткой — все еще картонные. У них есть уши — поэтому долго стоять и тупить в плиточные швы, думая, есть ли в них какая-нибудь противная зараза, которая попадет в его кровь и убьет его, если он прямо сейчас долбанет по ней кулаком, подозрительно. Щеколды здесь нет. Первые дни вымораживало до трясучки. Вот так вот подмывай свою жопу и думай, вломится ли к тебе шизоидный вонючий дед, потому что ему так захотелось, или пока что повременит. Женя включает воду, морщась от того, как гулко она падает на дно ванны. Время неуклонно ползет к обеду — санитарки начинают затихать. Соседнее помещение — техничка. Белье уже перебрали, чистое выдали, полотенца почти у всех отобраны. Сидят сейчас, наверно, обложенные кадками с бельем, в цветастых халатиках — аляповатое наследие СССР и протащенной сквозь года бедности, — и шушукаются.  Женя, блять, не подслушивает. Мог бы — никогда бы их не слышал.  Никогда бы не слышал восхищенно-умиленные воздыхания пятидесятилетних теток по сыну кого-то там из этой больницы, которого они знали еще маленьким мальчиком Петенькой, а теперь он пришел к ним, не то практиковаться, не то устраиваться.  В этом вопросе они не сошлись. Еще и поссорились, надолго ли он тут. Старые карги, похожие больше на изюм, чем на людей. Женя трет голову шампунем, который совсем не мылится, и старается — старается! — не раздражаться. Хотя врачи говорили наоборот — раздражаться, психовать по мелочи, "не копить в себе". Вроде как, хуйня полная. Учитывая, что за любое проявление агрессии тебя тут понизят в ранге, в статусе, занесут в журнальчик, доложат врачам, а те продлят срок пребывания — Женя уже понял, что для того, чтобы тебя выпустили, надо притворяться хорошим мальчиком.  Только вот какого-то хера он все еще тут.  Полотенца не хватает на всю влагу, приходится надевать одежду на мокрое тело. Женя дышит кислым воздухом, пропитавшимся водой и чужими химозными шампунями, и шлепает в палату.  После обеда — обход врачей. Все сидят по своим кроватям, в пижамах, потому что ничего более презентабельного сюда не пропускают; чувствуешь себя максимально гадко — похуй всем на твой комфорт, ничего твоего тут нет, личной жизни — нет, границ — нет.  Его лечащий врач — приземистый, колобковатого вида врач. Он даже не всегда приходит. Вопросы задает одинаковые. В лице не меняется. Женя, так-то, уважает его больше многих врачей, во многом поэтому ведет себя прилично. И не раздражается на его вопросы.  Пока все сидят по кроватям, занятые делами, Женя стоит и смотрит в окно. Это дает ему повод повернуться спиной ко входной двери, к делегации важных, считающих себя Пупами Земли, врачей, которые, в отличие от них, не полураздетые, не в домашнем белье, в котором стыдно показываться прилюдно, а во врачебных халатах. У Жени дома парочка похожих. Он знает, как они ощущаются — как защита от этих "чумных". "Заразных". "Грязных".  За окном сырая весна. Медленно ползущий по промерзшей земле подтаявший снег, черные проталины, месиво из грязи и обломков бетона вместо дорожек. Стены корпусов традиционно сине-голубо-белые, в неестественно-чистом оттенке, облицовка огромными плитами. Хорошо хоть, что облицовка: некоторым корпусам, насколько Жене известно, повезло меньше, и там просто серый, побитый, обглоданный кирпич. Первым в палату заходит гул, потом уже врачи. Женя рассматривает парочку голубей, сидящих на карнизе соседнего корпуса, смотрит на серо-черный снег, на серо-голубое небо.  Лениво переводит взгляд на створки окна, из которого вытащены ручки, смотрит на ржавеющую сетку-клетку на окне прямо за стеклом, на тумбочку из ДСП, обклеенную под дерево, переводит взгляд на разошедшихся по своим подопечным врачей.  Среди них — тот самый, молодой, Петенька. Который под белым халатом носит черную футболку "Iron Maiden" — Женя до сих пор видит ее очертания, потому что ткань халата тонкая, изношенная, полупрозрачная.  Он улыбается, не сжимая губы, но широко, до морщинок, до ямочек, волосы собраны в низкий хвост и спрятаны под халат, а руки в карманах. Поза так и кричит — "Я тут в свое удовольствие прохлаждаюсь, рассматриваю зверят в зоопарке, не обращайте на меня внимания, зверушки, занимайтесь своими делами."  И все-таки бесит эта то ли девочка, то ли видение.  Женя стоит, потому что смотреть снизу вверх — совсем унизительно. Он выделяется — знает, что выделяется, что все на него глазеют, что врачи, даже имени его не знающие, все равно бросают взгляды и откладывают в голове, в какую-нибудь папочку, мысленную стикер-заметку. А может, они даже знают его имя: как диагноз, налепленный на него на консилиумах и собраниях по сложным случаям, или как строчку в отчете, проходящем через все руки, или как сплетню, рассказанную в ординаторской. Как еще одно имя среди сотен, проходящих через эту палату, этот корпус, эту больницу ежемесячно.  Знакомо ли новому сынку полка его имя? Помнит ли он его или отсеял как тысячи иных, прошедших через него, несмотря на глупую пометку "врачебная тайна"?  Женя катает кислую слюну по рту и кивает своему врачу. Тот тоже останавливается на обычном кивке — будто они ебучие шпионы, вычислившие своих, хотя на самом деле это все еще психиатричка, и Жене надо сжать зубы, прекрасно зная, почему с ним не говорят. Потому что у него нет прогресса. Потому что он ничего не делает для прогресса. А Петенька пялится. Врач уже отошел к другому ряду кроватей, а этот остался повернутым к жениному углу — кроме как на Женю смотреть там не на что.  Глаза у него серьезные, хоть и мягкие. Улыбка не сходит. Ему бы или в психушку, или в педиатрию — и там и там как родной приживется. И среди детей, и среди психов.  Таким — с серьезным взглядом и печатью блаженности на молодом лице — только такие дорожки. Могут, конечно, и в другие сферы: хоть окулистом, хоть хирургом, хоть судмедэкспертом. Им ебанцы хватит — а вот окружающим... Женя улыбается, надеясь, что это похоже на оскал. Петенька отворачивается. Вот и отлично.  *** Петенька остается.  Женя предпочитает не выходить из палаты; кровать — его территория, и пока он там, никто на нее не покушается. Он читает книги, которые завозит раз в неделю мама — он даже с ней не видится, только забирает передачки, пялится в потолок, в окно, спит. Так-то, окно в палате не слишком интересное — оно выходит на соседний корпус и тонкую дорожку меж зданиями, по которой уходят посетители — Женю, опять же, навещает только мама. Он не смотрит на нее в окно. Еще есть серые, сливающиеся с черно-белой кашей на земле, березы, серые кустики, серая кирпичная кладка вокруг клумб, серый раздолбанный бетон дорожек, грязного цвета скамейки и грязного цвета фонарь. Ночью он не светит прямо в окно, а немного, притаясь, заглядывает, усеивая линолеум сеткой — тенью от решетки за окном.  Днем фонарь почти не видно, он сливается с общим грязным пейзажем, поэтому Женя на него не смотрит. С Петенькой как-то так же: днем он не отсвечивает, бывает в основном в медсестринской — комнатке в конце коридора, где всегда горит свет и есть кто-то из персонала, — а под вечер, до того, как уйдет, выползает. По крайней мере, ужинает вместе с ними — Женя выползает из палаты, когда всех сгоняют, одним из последних. Без опоздания и лишних окриков, но и не среди первых, суетливых.  Больничная еда не отвратная, но определенно даже не близка ко вкусной, поэтому Женя не понимает смысла в том, что Петенька садится с ними за один стол, с радостью берет у поварих остатки с обедов-завтраков и ест, общаясь с теми, кто заводит с ним разговор. В основном это какие-то асоциалы — криминальные личности, маргинальные, клептоманы, патологические лжецы, взрослые дети из неблагополучных семей, косящие от армии придурки, аутисты. Даже с шизофрениками нормально общается. Святой, не иначе. Тьфу.  В общей зоне Женя находится редко — там или балаган, или разборки; еще хуже, когда это все вместе плюс работающий телевизор. Конечно, включают им только первый канал, а по нему вечно крутят новости, от которых зубы скрипят и хочется разбить экран вдребезги. Хотя, кажется, тут как с нокией — серая, древняя коробочка, идущая рябящими помехами, неубиваемая, раз уж все еще стоит тут.  Иногда Женя все же выходит из палаты — тягомотно вечно сидеть в пахнущей антисептиком и болезнью белой клетке. Он стоит в темном углу у окна и пялится в него — тут вид побогаче. Он каталогизировал уже, кажется, все. Широкую площадь с тонкими прутьями шолух кустарников, снег, грязь, серость, птиц — чаще всего голуби, иногда вороны. Облака. Даже они кажутся одними и теми же каждый день.  За Петей наблюдать интереснее. Всем, блять, интереснее — тут редко когда появляются настолько не от мира сего гости. Женя чувствует, что не он один выползает из своей палаты ради него. Ради пацана, ха-ха. Чего только не сделаешь ради смазливого мальчика.  Женя привыкает смотреть на него — время в психиатричке течет иначе, так что привычка вырабатывается часа за два. Часа за два стояния у окна, опираясь на подоконник, так, что поясница затекает а плечо неприятно немеет — стены холодные и неровные.  Кожаные кушетки в коридорах навевают мысли о чем-то неприятном — средневековых пытках, например, — поэтому Женя их игнорирует.  К вечернему приему таблеток в пятницу — на пятый день зависания Пети в их богадельне, — Женя уже чувствует, как его злость притихает и становится жужжащее-фоновой — неприятным комаром над ухом. В основном остается гадкое смирение — человек, тварь, ко всему привыкает.  Полная, вечно говорящая с громкостью сирены врачиха визгливо орет "Семененко!", как обычно путая ударение в его фамилии, и Женя подходит забрать свои две капсулки — он надеется, что это плацебо, потому что если нет — то медицина идет в пизду, он отчисляется с меда, таблетки не помогают. Всеихуйня, давай сначала.  В стороне милая санитарка — бабулька в очках на пол лица — зовет всех взять вечерний ужин — разлитый в советские граненые стаканы кефир. Или снежок? Или биолакт какой-нибудь.  Женя берет, на всякий. Вдруг зайдет.  Нет, все же не его.  Отойдя в тень коридора, он видит в дальнем конце, там, где по полу проходит тонкая струйка света из медсестринской, Петю — уставшего какого-то, полуспящего. Еще час назад выглядел бодрее, здоровее и эталоннее.  В Жене появляется — вспыхивает огнем зажигалки — желание приебаться. Он никогда не был типичным буллером или задирой с подпевалами или просто компашкой, он был, скорее, тем, кого задирали, не зная, что он бешеная псина, умеющая кусаться в ответ. Но сейчас хотелось побыть именно неприятным, злым, обиженным на мир психом — может, местные заразные, ха.  Нога дергалась. Что-то новенькое.  Петю хотелось вывести из себя — Женя любил, когда люди злились, потому что тогда они не чурались бить в ответ. Тако правильный мальчик вряд ли будет бить — в ответ или не в ответ, а просто так, не будет в любом случае, он же лапушка, зайка и мамина радость. Надо было к нему тоньше — вывести из себя иными методами.  Хуйня, которая выводит из себя местных медсестер? Просить у них сигареты. О, как они визжат, как резаные свиньи. Женя застал две такие драмы — восторг неописуемый. Психи спорили с этими дамами, доказывая, что вообще-то некоторые так делают, проносят пациентам сигареты за помощь там-тут, а эти банши обещали жаловаться лечащим врачам, верхушке больницы и всем, кому только можно.  В их отделении курить нельзя было примерно так же, как и плакать. Строгий запрет, карающийся понижением в ранге.  Женя был наблюдательным и любил слушать — и психи, и персонал тут были... тем еще кино. Психи изгалялись, что пиздец — Женя краем глаза наблюдал, как одному из депрессивных челов передали нитки мулине, из которых он плел фенечки, а особо активные на второй же день позарились и придумали схему — веревочку в приоткрытое в ванной окно спустить, когда там будут проходить посетители с передачками, чтобы они привязали блок и зажигалку. Конечно же, медсестры это пресекли еще на приставаниях к депрессивному — устроили скандал еще и с тем, почему вообще человеку с суицидальными наклонностями передают что-то, на чем можно повеситься или чем можно задушиться.  Женя тогда ржал, как псих — блять, если б этот парниш захотел себя удавить, он бы точно нашел способ покраше ниток мулине и фенечек. Связать себе удавку для почетной смерти среди таких же больных на голову. Вот умора. У пацана нитки отобрали — сказали отнести в кабинет заведующей, когда будут выписывать, тогда заберет. Тот уходил, как на плаху, вернулся, будто там котенка заставили душить. Стал больше рыдать — его и перевели на первый этаж. С тех пор Женя его не видел. Ха-ха. Умора. Может, он и повесился. От того, что единственное занятие в этой психушке отобрали. Не, до Жени бы дошли слухи.  Он стоит, катая на языке послевкусие кисломолочки, усмехается, и пока все заняты или кефиром, или таблетками, идет к Пете — медленно, не спеша, не привлекая внимания. У него волосы забраны в хвост, но растрепались за день; халат расстегнут, и виден кусок темно-зеленой футболки с "Курарой" — всратой какой-то, не оф мерч, наверняка. Может, вообще с рынка, такую элитную хрень только там и берут. Он открывает прикрытые глаза, слыша шаги, и переводит удивленный взгляд на Женю, но не двигается — не достает руки из карманов, не встает на обе ноги, продолжает стоять на одной, как цапля.  — Закурить протащишь? За помощь туда-сюда, — Женя не разменивается на любезности, сразу в лоб — посмотреть на вспышку реакции. Петя не реагирует. Смотрит, как смотрел, будто выискивая что-то на Женином лице, и хрипло отвечает:  — Окей. Женя отшатывается.