Болезни молодости

На выходных Пети нет — в отделении вообще никого нет, только психи, запертые на этажах, санитарки, особо ничем не занимающиеся, и дежурная медсестра. Становится еще скучнее — хотя в этом месте что будни, что выходные, все сливается в одну клейкую овсянку.  Женя читает "Мастера и Маргариту", потому что пиздец весело читать "Мастера и Маргариту" в психушке, смотрит в окно — на выходных облачно, снегодождь, почти нет посетителей. Из палаты не выходит — в общей зоне врубают телевизор. Когда приходится, чтобы справить нужду, злится, раздражается, хочет разъебать стену, чтоб костяшки жгло, а в кости отдавалось пульсирующей болью.  Сжечь бы сейчас Москву. К сожалению, до этого Женя еще не дошел. И в книге не дошли. Тоска. В понедельник возвращаются врачи — его лечащий опять вздыхает, как дед на непутевого внука, и не подходит. Женя следит за ходящим по палате Петей — в этот раз "Металлика" и, если Женя правильно улавливает очертания через белый халат, кто-то из волчьих, разрывающих одежду у себя на груди. Нелепость этой футболки веселит. Хоть что-то.  Они не говорят. Женя просто смотрит. На расстоянии.  Смотрит, как тот пробегает — то есть, проходит, но с его ногами и длинными шагами это больше похоже на бег, — мимо их палаты, смотрит, как он ест суп сборную солянку с обеда, аккуратно орудуя почти плоской ложкой, смотрит, как он стоит, почти нависая, и общается с маленькими санитарками — те хлопочут про быт, детей и внуков.  Во вторник Петя не приходит. Женя апатично пялится на дверной проем, потом выходит из палаты, зависает у подоконника. Сегодня истерики закатывают игроман и лудоман — мелкие парни, мельче, чем Женя, и в возрасте, и в весе. Серые — оба, как туалетная бумага плохого качества, но с такими горящими глазами, что не по себе.  Женя даже не особо реагирует. Его эта вечная хуйня задрала. Голова тяжелая, тошнит от окружающих. Строчки Булгакова сливаются в кашу.  После обеда он спит весь сончас, а на полдник выходит с забитым носом — пиздец. Груши немного примиряют с реальностью, но идти сдаваться медсестрам, как адекватному человеку, приходится. Может, хоть в изоляторе запрут. Дверь медсестринской захлопывается наглухо, отрезая от остального мира. В этом есть свои плюсы — типа блаженной тишины, и свои минусы — типа, блять, быть один на один с врачом.  Ему дают градусник, опрашивают. Стандартно. Кушетка неудобная, свет режет глаза — хоть он тут и неприятно-мутный. Ноги быстро затекают. Ему выдают таблеток, маленький мерный стаканчик воды, чтобы запить, и строгое "Изолятор занят. Соблюдать дистанцию. Маску носить." Капли в нос не дают — медсестра сама брызгает и оставляет их у себя. Брызгалка оказывается ядреная — с морской водой, такая, что нос пробивает мгновенно и надолго, а по гортани спускается кислый привкус.  Женя возвращается в палату, смотрит на "Мастера и Маргариту", упрятанных под подушку, и закидывает в верхний ящик тумбочки, к тетрадкам и ручкам. И захлопывает.  Все заняты своими делами. Всем срать. Петенька не пришел.  Женя укутывается в одеяло, колющееся даже сквозь пододеяльник, и засыпает.  Его будят к ужину. Он жует сухую еду, запивает компотом, уходит обратно — Пети нет, погода за окном не меняется. Мать в ближайшее время не приедет. Работа. Женя снова заваливается спать. Будят на второй ужин и таблетки. Жене, помимо стандартной порции, еще и парочка желтых, сыпучих таблеток — витамин ц, вероятно, — что-то белое и гладкое, может, противовирусное. Женя раскусывает — рот наполняется неприятным, едким, концентрированным вкусом. На второй ужин сок и пряник. И то, и то — слишком сладкое.  Женя уходит. Пытается вымыть неприятный вкус водой, не выходит. Чистит зубы с некоторым остервенением — в санузле темно, зеркал нет, от плитки исходит холод, и Женя морщится — какое же все вокруг противное. Нет сил злиться. Он запирает в себе это глухое чувство.  По грязному металлу раковины расползается бело-красное пятно пасты — опять разодрал десны.  По правую руку два унитаза — без сидушек, крышек, обглоданные, лишь бы буйные ничего не сорвали и не ебнули кого. Пока Женя умывается, никто не заходит. Чудо. Ссут они тоже без закрывающейся двери, без перегородок, без... Ай, ладно, все привыкли, что они тут блядский скот без прав, личной жизни и интимного.  Женя возвращается в палату и тяжело падает в одеяло. Просыпается от вновь заложенного носа уже после выключения света. Неизвестно, который час. Фонарь параноидально заглядывает в окно, кто-то скрипит кроватью, переворачиваясь во сне, с соседней койки доносится сопение. Вставать тяжело, но дышать еще тяжелее.  Он идет к полоске света от медсестринской и надеется, что на посту кто-то адекватный, кто-то, кто не будет пилить ему мозги. Хотя он бы сейчас поистерил — хочется на кого-нибудь наехать, почувствовать в себе жизнь, а то как умирающая венецианская дама.  Он тянет белую ручку на себя, не стуча, потому что пошли нахуй, тут у всех границы стираются, и смотрит на рабочий стол, заваленный цветастыми папками с желтой бумагой.  За столом сидит Петя.  — Хм. Он поднимает голову, отрываясь от какого-то журнала. И улыбается. Будто только Женю тут и ждал. — Нос. Заложен. Дай, пожалуйста, капли.  — Уже не сигареты? Уже с целым пожалуйста?  Он издевается — и Женя легко ведется, но также он ловким движением достает пшикалку и передает ее Жене. И, ну. Наглеть так наглеть. И садится на кушетку. Петя ловко выводит что-то еще минуты две. Так и сидят — Женя, непонятно для чего, сидит, ожидая, пока раствор подействует, Петя пишет, шурша бумагой и скрипя ручкой. Синяки под его глазами стали больше. Но сам он — поспокойнее. Хотя казалось бы — куда. Петя отрывается от писулек и захлопывает журнал. Или ежедневник. Или дневник. Как это звать? Женя не знает. Он болтает ногой в воздухе и ждет чего-то. Зато нос пробило. Аллилуйя.  — Тебя сегодня не было, — Женя констатирует, вертя в ладони белую пластиковую пшикалку с облезлой этикеткой, которая уже нагрелась от его рук. — Взял ночное дежурство, — Петя смотрит на него в ответ — как-то странно. Не как друг, не как врач, не как посетитель контактного зоопарка. Просто смотрит. — Точнее, утром не встал, отец хмуро посмотрел на мое состояние и велел отлеживаться. Сказал, что я перетрудился. Отправил в вечернюю.  Женя хмыкает. — Чем ты занимался? — Петя делает заинтересованное ударение на "ты", хотя все еще звучит, как робот — сочувствующий меддроид с записанными нежным голосом фразами, призванными успокоить и расположить к себе. Что же, даже так это работает.  — Смотрел в окно. Спал. Пытался читать "МиМ", в итоге все равно спал.  — Мим? — Мастера и Маргариту. — Нет, я не про это. Почему ее?  Женя перестает качать ногой — запинается шлепанцем об паркет, тормозит.  — А про что читать в психушке, если не про психушку? Петя улыбается и откидывается на стул. Он удивительно правильно вписывается в интерьер — желтый цвет стен, не болезненный, а ближе к рыжему, подходит его теплым вайбам и легким улыбочкам, а темное дерево, под которое тут мебель, хоть и истертое, гармонирует с волосами. Женя чет типа в художку ходил, он знает. И общий бардак — то есть, рабочий беспорядок в стиле максимализма — тоже ему подходит. Будто он сам все обставлял, хотя, конечно, слой пыли тут лежит дольше, чем Петя живет. — Я тоже "Мастера и Маргариту" читал в психушке. В папином кабинете, правда.  — И какие главы любимые? Про Бездомного?  — Ершалаимские. — Типичный выбор.  Петя негромко смеется. Потом резко затихает, оборачиваясь к двери. Женя тоже прислушивается, но нет, тихо. — У меня семья верующая, — делится Петя, не отводя взгляда от пластмассовой белой двери, — мне они напоминали о притчах, которые папа читал перед сном. Женя не знает, что ответить, поэтому замолкает.  Здание старое, живущее своей жизнью. В полной тишине слышен шум воды в трубах, тиканье часов, какие-то шорохи с улицы — может быть, деревья качает на весеннем ветру, и они бьются ветками об облицовку стен.  — А твои любимые? — Петя поворачивается к нему, и на его лице отражается какое-то изменение — может быть, он сдвинулся, и поэтому тени легли иначе. — Твои любимые главы?  — Московские, конечно. Люблю издевательства над людьми. *** Они говорят всю ночь. Не о Булгаковских произведениях, конечно. О жизни, об учебе — Петя упоминает, что он на медицинском, но особо не углубляется, зато понятливо кивает и смеется с жениных жалоб; о семье. Это прикольно — в основном, потому что кажется каким-то глотком свободы в этом мире постоянного, строгого порядка и серого однообразия.  Хорошо, что на следующий день Женя спокойно может притвориться больным и отоспаться. Разве что — банный день, приходится соскрести себя с постели и сходить в душ. Его посылают первым, под горячую воду, и наставляют не промораживаться, а сразу одеваться, и по холодной плитке много не ходить, и голову не мыть, и вообще... Женя привык пропускать их жужжание мимо ушей. Пети нет днем — конечно, он уходит спать, — но на ужине он появляется. Все вновь оживляются — Женя только усмехается и ест свою гречку молча. К вечеру ему лучше, он даже выходит смотреть в окно — опять холодает. Небо темное, в душащих свет темных облаках, из которых опять льет снегодождем. Нерастаявший снег покрывается ледяной корочкой. К утру промерзнут и дорожки.  Дует. От окон, от промерзающих стен. Санитарки и медсестры охают-ахают, но ничего поделать не могут — только повелительно-ультимативно сказать надеть теплое и носки. Приходится достать свитер. Жаль, перчатки сюда не пронести.  Женя открывает верхний ящик тумбочки, смотрит на "Мастера и Маргариту", советское, потрепанное издание, наверно, его читала еще его мама; смотрит на тетради под ним. Закрывает ящик.  Утренний четверговый обход проходит без изменений. Разве что Петя больше внимания обращает на него, а потом хмурится, замечая, что никто к нему не подходит. Сегодня на нем новый халат — Женя знает, как выглядят только купленные крахмалистые халаты, — не такой просвечивающий. Футболку не видно. Женя мельком думает, какая на нем сегодня, потом сам же на себя раздражается — больно ему дело есть. Дело есть, конечно. Раз он замечает, что хвостик сегодня собран выше и не спрятан под халат. Что тени под глазами стали меньше. Что он не засовывает руки в карманы, а натягивает длинные рукава ниже. Невыносимо. Невыносимый Петр. Приходится отвести взгляд на закрученную, кованую решетку окна и напомнить себе, что Петр — просто такой же врач. Один из. Не друг, не брат, не сват. Белый халат, пришедший на осмотр психов, которых и за людей-то вряд ли считает. Женя почти не покидает палату — только перебежками в туалет, только всем стадом на приемы пищи. Спать больше не хочется, но насморк усиливается. Все быстрее становится трудно дышать. Температуры нет — медсестра, к которой Женя относится нейтрально, потому что у нее не неприятный голос и она не заебывает по хуйне, меряет ее дважды, в итоге вздыхает и говорит, что таблетки отменит. Женя равнодушно кивает. Окей — без противовирусной гадости. Говорит еще много пить и не мерзнуть. И спать. Но ему не спится.  В романе уже горела та самая квартира номер пятьдесят, И Женя уныло смотрит на количество оставшихся страниц — матерь проведает его еще не скоро, не хотелось заканчивать книгу так рано. Да и приятно повариться в этом ощущении — что все конечно, что до конца страданий пара шагов. Пара шагов до полной свободы.  Женя отодвигает верхний ящик и закидывает туда книгу, так и не открыв ее, и не смотрит вглубь.  В четверг с Петей они все же говорят. Почти зеркальная композиция — в этот раз Женя стоит в темном углу коридора, потому что снежок неожиданно неплох, и медленно потягивает его, а Петя замечает его — и подходит. И заводит разговор. О сигаретах. — Так какие сигареты тебе притащить? — Женя слышит нотку издевки, но какой-то мягкой, чисто петровской. Не злой. Женя усмехается и облизывает молочные усы. Он, блять, даже не курит.  — Я тебе так ничем и не помог. — Потом что-нибудь сделаешь, по доброте душевной, а не за сигареты, — Петр отмахивается и засовывает руки в карманы.  Раз уж это такой пустяк — а курить в здании не дадут, это точно, — Женя решает играть этот спектакль одного актера до конца. — Винстон синий.  — Окей.  *** На утреннем обходе Петра нет. Женин лечащий врач долго смотрит на него тяжелым взглядом — Женя смотрит в ответ, не отводя взгляда, потому что стыд у него давно перерабатывается в злость, потому что он упертый баран и потому что пошли они все в жопу. Это точно не идет ему на пользу — наверняка в его личном деле пометок, как у буйнопомешанного с ежедневными нарушениями дисциплины.  Срать Женя хотел на это. Месяц пролежал — еще месяц пролежит. Посмотрит хоть, как они будут с этим бороться. Может, даст ему повод вспыхнуть, наорать или подраться.  Тогда точно буйнопомешанным заклеймят. Женя смотрит в окно — серое небо, серая тропка. Нихрена не меняется.  Днем становится слишком скучно вариться в собственной голове, катание одних и тех же мыслей туда-сюда вызывает боль и нервный тик, и Женя злится, злится и снова злится. В итоге открывает "Мастера и Маргариту" и дочитывает, пытаясь прочувствовать всю концовку по-нормальному, а не проглотить от недовольства одним целым комком.  Выводит на эмоции. Опять. Как когда-то в школе. Правда, тогда он Воланда больше любил, сейчас, почему-то, плачет с Маргариты — плачет злыми слезами, крупными, но тихими, так, чтобы не увидели и не сделали пометку в журнале. Тут у них слезы запрещены. Не сильнее, чем сигареты, конечно.  От нечего делать открывает Ершалаимские главы — вчитывается, думая, как бы их читал Петр, потому что Петр из головы не лезет намертво. Той ночью он рассказал своим глубоким голосом пару любимых притч из детства; рассказал про церковь, про молитвы; рассказал о вере — так, как чувствовал ее сам. Через такую призму главы выглядят иначе. Конечно, все так же странно-лично, обнажающе и резко. Женя чувствует себя Пилатом с головными болями и ждет прихода Пети, как мог бы ждать Пилат разговора с Иешуа.  Глупые ассоциации, конечно, глупые. Женя усмехается в пожелтевшие от времени страницы книги и, не дочитав до конца главу, захлопывает книгу.