Болезни молодости

Темно-синее небо затягивает ватными тучами; солнце почти скрылось за горизонтом, дневное тепло сменилось вечерней промозглостью. Льет дождь — весь день с попеременным успехом, сменяясь с грибного на ливень и назад. Женя шлепает по лужам в кожанке и худаке, натянув капюшон на голову, и нервно сжимает в кармане зажигалку.  Шла вторая неделя с выписки из больницы. Шел второй месяц с тех пор, как Женя не видел Петра. Тот просто исчез. То есть, не исчез, конечно — у него закончилась практика, и он перестал приходить. Женя помнит — вечер пятницы, оставшийся пятнами перед глазами, субботу, воскресенье, проведенные с тетрадкой в руке и долгим обдумыванием — что, когда, куда. Он помнит, как пришел, радостный, в медсестринскую; прошло только два дня Петиного отсутствия, а Женя уже почувствовал что-то неладное, но списал на случайность. С понедельника его стали забирать на сеансы с психологом. Поговорить, позаполнять тесты, обсудить, что он написал в дневнике. Обсуждали накопленную злость, устмлость и негатив, как их не копить, а высвобождать. Было муторно — за два занятия молодая женщина с глубоким голосом и милым лицом успела задолбать его так, как не заебывал никто из преподов.  В среду был банный день. Женя опять оказался последним — не намеренно, а потому что Елизавета, психолог, забирала его пораньше.  Он стоял под еле теплой струей воды из-под желтой лейки и невольно слушал разговоры за стенкой, в техничке. Тонкие стены и плитка подло пропускали звук, а трубы разносили громкое эхо. Санитарки сокрушались, что у Петеньки кончилась практика, и он непонятно когда еще зайдет к ним. Хорошо, если после написания диплома. Жене тогда очень-очень хотелось разбить кулаки об холодную, мокрую, грязную плитку. А потом и нос, и лоб, и забтылок, и биться, и кричать. Асфальт полон дождевых червяков. Только пошел дождь, они все выползли, не понимая, что тут их и настигнет погибель. Дурачки. Извиваются, барахтаются. Женя морщится. Неприятно. Он достает пачку сигарет. Почти полную — не хватает одной, той самой. Спятавшись под козырьком какого-то магазина, дрожащими, как уинаркоши, руками пытается ее открыть и достать одну сигарету — травить себя хочется до белой пелены перед глазами. Суицидальные наклонности — это тоже спектр. Сигарету достает — но роняет, блять, всю остальную пачку в лужу. Это выглядит, как ммленькая катастрофа. Женя замирает, застывает в ужасе, а потом кидается вниз, на корточки, но все сигареты попадали в глязную воду лужи. Перча сигарет, купленная Петей для него — бескорыстно, просто так, — и даже ее он не смог скурить, а так бессмысленно просрал.  Он помнит, как потом вышел из ванной — безумный, но апатичный, злой, но опустошенный; глаза у него, наверно, были дикие. Выпученные. Его никто даже не тронул, не дал взорваться.  Он упал на кровать, укутался в одеяло и спал. Спал, как когда напали эти гадкие сопли — будто огранизм снова боролся с болезнью. Почему будто. С самой что ни на есть болезнью. Женя закрывает сигарету от ветра и долго щелкает зажигалкой — огонек никак не хочет гореть дольше секунды, никак не хочет поджигать сигарету. Люди идут по тротуару мимо него, не обращая внимания ни на внутреннюю драму, ни на проблемы горения винстона, ни на восемнадцать сигарет, разбухающих от воды.  Жене хочется плакать. Это все от дыма, попадающего в глаза, врет он себе.  Когда его выписывают, он первым делом дооформляет нормально академ — год заканчивать уже смысла нет, пиздец по всем фронтам.  Вторым делом — пишет Муре полотно извинений. В конце добавляет, что отношений больше не ищет, но они могли бы остаться друзьями и хоть иногда встречптьчя, выпивать, болтать. Потому что с Мурой было классно крысить, классно горланить кейпоп и танцевать под него, а еще — кажется, Мура единственная, кому он мог бы рассказать про Петра — правда, выжрав перед этим минимум бутылку вина.  Третьим делом он пытается найти Петю. Ищет по описанию, смотрит на тысячи аватарок подписчиков соцсетей медвузов, смотрит на фотографии медперсонала больницы, пытаясь найти схожие черты. Корит себя за то, что не настоял рассказать больше о себе. Ни фамилию, ни контакты. Плачет ночами. Наконец-то спокойно, в своей квартире на предчердачном этаже, из которой еще не до конца выветрился дух Муры.  Пытается вспомнить, какой была жизнь до. Получается плохо.  По дома идет зелеными дворами, подальше от шумной дороги.  После сигареты пальцы опять пахнут — он вдыхает этот запах, наверно, табака? с остервенением. Ему мало, ему хочется больше.  С Петей, кажется, было так же. Самая ужасная привычка, в которую он влип в психушке. Дурдом.  В комоде на входе, в прихожей, находится пачка сигарет, оставленная Мурой. Женя шутил, что она их туда закинула, чтобы перебить стальной запах запасных ключей и едкую вонь щетки для туфель; теперь не смеется — открывает шкафчик, вдыхает тяжелую смесь ароматов, берет пачку.  Не хочется покупать себе синий винстон. Он будто признает свою слабость, свою зависимость. А выкурить чужие — ну так Мура вряд ли за ними вернется.  У зеленого чапмана сладкий, яблочный фильтр, оседающий конфетным вкусом на губах, более крепкий табак и мята — ментоловый вкус оседает в гортани.  Женю ведет. Голова кружится. Хочется смеяться и ходить по бордюрам, заплетаясь и спотыкаясь нога об ногу. Женя выкуривает две, прежде чем тошнота, концентрирующаяся в животе, становится слишком сильной. Он кашляет, сгибаясь пополам на скамеечке у дома. Потряхивает. А небо темное, облачное, ни одной звездочки. Не на что смотреть. Рядом с ним ведь нет.. Женя набирает код на подъездной двери, заходит и не оглядывается. В журнале, который он вел для Елизаветы, нет ни одной строчки о Петре Олеговиче.