Глава 2
11 мая 2026 г., 21:47
Я вышел из ванной. Пи Фа, закончивший мыться раньше, уже сидел на кровати и ждал. На нём были его обычные очки, и он был поглощён новым романом, которым сейчас зачитывался. И, как всегда, он был совершенно поглощён историей. Он не замечал ничего вокруг; даже когда я встал у изножья кровати, он не обратил на меня внимания.
В конце концов я легко сдался, перестал разглядывать увлечённого читателя и рухнул на свою половину кровати. Матрас, прогнувшийся под моим весом, заставил Пи Фа слегка вздрогнуть, но он ничего не сказал. Он лишь мельком взглянул на меня и тут же вернулся к книге в своей руке.
Когда я придвинулся ближе, книжный червь машинально обнял меня. Пи Фа притянул меня ещё ближе, по-прежнему не отрывая глаз от захватывающей истории на страницах. Я тихо положил голову ему на грудь, слушая ровный ритм его сердца, словно колыбельную. Мне не нужно было ничего больше.
Мне просто нравится быть рядом с ним, особенно когда он — обычно такой хаотичный — вдруг становится таким спокойным. Это мой золотой миг. Он такой классный, когда молчит.
— Переверни страницу, — тихо сказал Пи Фа. Я молча перевернул страницу книги для него, про себя посмеиваясь над нашим нынешним поведением. Один хотел нежности, другой хотел читать, но не хотел оставлять его одного.
Правая рука Пи Фа обнимала меня, поэтому он не мог легко переворачивать страницы самостоятельно.
— Ты дочитал? — спросил я, дав ему спокойно прочитать обе страницы.
— Ещё нет, — ответил Пи Фа. Он помолчал секунд десять, прежде чем заговорить снова: — Всё.
Я снова перевернул для него страницу.
Мы занимались этим довольно долго. Это было ничуть не удобнее обычного способа и казалось немного безумным, но мне было весело. Странный род веселья.
— Ты ещё не устал? — спросил Пи Фа.
— Нет, — просто ответил я и снова перевернул страницу. На этот раз Пи Фа даже не успел подать знак; моя рука двинулась сама, будто зная, что он закончил читать страницу.
Прошло около двадцати минут, и моё тело постепенно расслабилось. Я обнял Пи Фа крепко, как обнимают подушку. Было так тепло и уютно, что мне больше не хотелось двигаться. Пи Фа нежно поцеловал меня в голову, будто убаюкивая, хотя я вовсе не хотел спать.
— ...Я правда хочу заняться сексом, — тихо пробормотал я.
— А? — Пи Фа резко обернулся. Он наклонился, чтобы заглянуть мне в лицо, с растерянным выражением, отчего я расхохотался.
— Просто шучу, — сказал я, посмеиваясь и легонько похлопав его по груди. — Читай давай.
— Ты уверен? — спросил Пи Фа, широко раскрыв глаза — он боялся, что я совру, чтобы его успокоить, хотя на самом деле я вовсе не был серьёзен в том, что сказал. Отчасти я просто подумал, что атмосфера была чудесной, а отчасти мне хотелось подразнить его. — Я могу.
— Серьёзно? — я засмеялся, а Пи Фа продолжал смотреть на меня, часто моргая, без всякого намёка на шутку.
— Хорошо, — кивнул он, — иди в ванную. Пи Фа ждёт.
Я уставился на него в ответ, гадая, действительно ли он думает о том, чего хочет, или просто дразнит меня. Какими бы хорошо мы ни понимали друг друга, игривая натура Пи Фа никогда не была одинаковой. Он всегда придумывал новые способы подразнить меня. Вот почему быть рядом с этим мужчиной требует огромного самоконтроля.
— Что ты так подозрительно смотришь? Давай, — сказал Пи Фа, усмехаясь. — Или хочешь, чтобы я пошёл с тобой?
— Это что, правда?
— О! Конечно! — твёрдо ответил он. — Ты же хотел, разве нет?
Я мгновение смотрел на его лицо, прежде чем вздохнуть и уронить голову на подушку.
— Я не хочу.
— Ничего себе! — воскликнул Пи Фа, глядя на меня с удивлённым выражением. — Что это такое? То вверх, то вниз, как при менопаузе!
— Я не хочу этого делать.
— Но ты же хотел, разве нет?
— Но Пи Фа не хотел.
Пи Фа замолчал. То, что он не стал спорить, означало, что сказанное мной — правда, и это не было напряжённым вопросом. У нас всегда так. Мы наблюдаем друг за другом и общаемся настолько честно, насколько возможно, и, конечно же, не раня чувств друг друга.
— Но ты можешь это сделать, — сказал Пи Фа, поглаживая меня по голове. Он нежно перебирал мои волосы пальцами, словно играл с длинношёрстным щенком. — Сейчас может казаться, что ничего нет, но как только ты снимешь одежду, Пи Фа будет полностью в деле.
Я засмеялся. Так было всегда. Я даже не могу представить, что когда-нибудь рассержусь на Пи Фа за его слова. Он, может, и кажется странным человеком, несущим чепуху, но на самом деле всё, что он говорит, тщательно продумано. Он просто странный, но не бездумный.
— Может, в следующий раз, — спокойно ответил я. — Мне что-то лень.
— Правда?
— Ага.
Пи Фа мгновение вглядывался в моё лицо, затем слегка кивнул, будто говоря: «Теперь я тебе верю». Наконец-то.
— Ладно, тогда давай спать, — Пи Фа закрыл книгу, положил её на прикроватный столик, следом снял очки и улёгся, уютно устроившись под тем же одеялом. — Иди сюда, поросёночек, обними меня.
Я придвинулся ближе, чтобы он мог обнять меня, как просил. Пи Фа нежно поцеловал меня в лоб и прошептал: «Увидимся во сне». Он говорил это каждую ночь, пока это не стало нашей традицией.
Тишина окутала нас всего на несколько минут, прежде чем мой беспокойный ум внезапно подкинул кое-что, что я держал внутри уже некоторое время.
— Пи Фа... — и мой рот тут же заработал, — ты уже спишь?
— Ещё нет, — безжизненно ответил Пи Фа. — А что?
— Ты уже сказал старшему брату, что хочешь, чтобы он был шафером?
— Ещё нет.
— Скажи сейчас, иначе будет поздно.
— М-м-м, — просто ответил Пи Фа. Его короткий ответ дал мне почувствовать едва уловимое, скрытое сопротивление.
— Или ты не хочешь, чтобы он им был?
— Хочу, — ответил Пи Фа. — Биг — старший брат Пи Фа.
— Почему ты тогда ноешь? Хочешь, чтобы я сам пошёл и сказал ему за тебя?
— Нет, дело не в этом... — его голос прозвучал по-детски. Если бы мне пришлось гадать, Пи Фа, должно быть, сделал что-то, за что старший брат его отругал. Теперь он дуется и отказывается с ним разговаривать. Он всегда так, хоть и очень любит брата. — Но Биг постоянно меня ругает. Мне уже лень с ним разговаривать.
Видишь? Я никогда не ошибаюсь в догадках.
— Просто не веди себя так, чтобы он злился.
— Что бы Пи Фа ни делал, он всё равно выходит из себя.
Я вздохнул. Я понимал, почему Пи Фа так говорит. Эти двое братьев — практически полные противоположности. Старший — серьёзный, соблюдает все правила, образец идеального азиатского старшего сына. Младший же — свободный дух, не желающий позволять никому и ничему сдерживать его стремление вырваться из рамок. Из-за этого мы с Пи Фа всегда расходились во мнениях с его братом. Единственное, что у них общего, — внешность. Если хочешь узнать, как Пи Фа будет выглядеть через пять лет, просто посмотри на лицо Пи Яя.
— Ну, тогда это хорошо. Будет здорово, если он станет шафером.
— Ты можешь помириться с Пи Яем от моего имени?
— Ладно, но старшему брату нужен только один конверт.
— Ого, значит, Биг тогда много на себя берёт? — младший брат скорчил гримасу, и его приглушённое ворчание заставило меня рассмеяться. — Лучше бы Бенни был шафером.
— Бенни уже заказали как мальчика с цветами.
— Разве ему нельзя взять на себя две роли?
— Нельзя.
Будущий жених тяжело вздохнул, будто наступил конец света, осознав, что его семилетний племянник не сможет быть шафером на его свадьбе.
— Эх, как заговорю об этом, так сразу безумно скучаю по Бенни.
— М-м-м, давненько мы не видели Бенни, — согласился я. В последнее время мы оба были так заняты работой и свадьбой, что у нас не было времени навестить маленького племянника. Раньше мы виделись по несколько раз в месяц. — Нам правда нужно найти время, чтобы его навестить.
— Ты пытаешься обманом заставить Пи Фа пойти увидеться с Бигом, да?
— Это неизбежно. Ты собираешься вечно на него злиться?
— Хм-ф, — Пи Фа раздражённо фыркнул. Если бы не то, что моя поза для сна была сейчас такой удобной, этот идиот получил бы пощёчину. — Я помирился с ним только потому, что скучал по Бенни. Пи Фа хочет купить новый набор Лего, чтобы поиграть с Бенни.
Я невольно улыбнулся, представив, как Пи Фа играет с Беном, сыном моего старшего брата. Эти двое были невероятно совместимы, словно динамичный дуэт. Они часто проворачивали озорные проделки, за которые им доставалось от старшего брата, но это ничуть не убавляло их игривого задора.
Когда Пи Фа играет с Беном, это не похоже на то, как взрослый играет с ребёнком. Скорее, это двое детей, веселящихся вместе. Они говорят на одном языке, как друзья-ровесники. Тётя общается так, будто у неё больше авторитета. Мне, обычно не слишком энергичному, это очень даже по душе.
Просто смотреть, как Пи Фа играет с племянником, тоже делает меня счастливым.
— Тебе правда так сильно нравится играть с детьми? — спросил я.
— Хм-м... не знаю. Раньше я как-то не чувствовал, нравится мне это или нет. Наверное, я понял, как весело играть с детьми, только когда родился Бенни.
— Тогда разве ты не хочешь своего собственного?
Пи Фа засмеялся над моим вопросом. Он не ответил — вероятно, потому что думал. Я и так знал ответ, так что он вёл себя так, будто это несерьёзный вопрос, не требующий ответа.
— Серьёзно?
Но я очень хочу услышать этот ответ.
Пи Фа помолчал мгновение. Думаю, он, наверное, удивился, что я вдруг поднял эту тему после того, как мы много лет назад уже говорили и пришли к соглашению.
— Как я уже говорил тебе раньше, — спокойно сказал Пи Фа, — я не хочу детей. Ты это знаешь, Вон.
— Да, знаю. Но прошло много лет. Может быть, со временем ты увидишь больше вещей и встретишь Бенни. Я думаю, Пи Фа мог бы передумать.
— Я не меняюсь, — ответил он без колебаний. Честно говоря, от этого у меня замерло сердце. — Ты хочешь измениться?
— Не знаю.
— Вон когда-то говорил, что не хочет растить ребёнка.
— Да, но тогда я думал только о себе. — Образ в моей голове становился всё яснее с каждым произнесённым мной словом. Я не осознавал, что это было тем, чего я хочу, пока не попробовал сказать это вслух. — Я не мог представить себя отцом, но теперь... когда я включаю Пи Фа в этот образ... я думаю, это не так страшно, как я думал.
Пи Фа молчал, но я знал, что его разум — это вихрь смятения, шестерёнки крутятся с бешеной скоростью, механизм раскачивается вверх-вниз, как американские горки.
— Возможно, моё мышление изменилось. Тогда, когда мы согласились не усыновлять ребёнка, я искренне согласился. Но теперь я думаю, что мы оба можем это сделать. Мы готовы во всех аспектах: и финансово, и в плане работы. Может быть, нам придётся чуть больше управлять своим временем, но сейчас я в штате, так что уже не так выматываюсь, как раньше. И работу Пи Фа всё ещё можно скорректировать, если мы захотим.
Я осознаю, что проговорил дольше, чем ожидал. Неужели я думал об этом всё это время? Никогда.
— У меня есть знания. Я хочу быть врачом. Я уверен, что смогу вырастить ребёнка здоровым. И самое главное... — я глубоко вздохнул, прежде чем продолжить, — я думаю, этому ребёнку очень повезёт, если у него будет ты, Пи Фа, в качестве отца.
Пи Фа слишком тих. Надеюсь, он не уснул и не сбежал раньше меня.
— Пи Фа определённо будет отличным отцом. Я в этом уверен.
— Но для того, чтобы кто-то был хорошим отцом, всё должно начинаться с того, что он действительно хочет им быть.
Его ответ не сильно отличался от того, что я ожидал, но услышать это лично всё равно было трудно принять. Я всё знаю; я знаю, что Пи Фа не хочет детей, и знаю, почему. Но я всё ещё надеюсь, что наши отношения изменят его мнение, как изменили моё.
Я сам изменил своё мнение из-за него. Но для Пи Фа всё может быть иначе. Я не могу изменить его мнение.
— Возможно, то, что сказал Вон, правда. Может быть, Пи Фа сможет вырастить ребёнка и сделать так, чтобы он рос здоровым и счастливым. Но будет ли Вон в порядке, если всё это время Пи Фа на самом деле не был ему отцом?
— Я не могу отрицать, что в словах Пи Фа есть правда, но в то же время принять разочарование нелегко, особенно когда это разочарование исходит от человека, на которого я возлагал самые большие надежды — возможно, даже слишком большие, настолько, что ему стало от этого неуютно.
— Растить детей и быть отцом — это разное, Вон. Играть с чужими детьми несколько раз в месяц — не то же самое, что иметь своего собственного ребёнка.
Я всё знаю, но всё равно хочу, чтобы он сделал это ради меня. Хочу, чтобы он передумал. Хочу, чтобы он забыл всё, через что ему пришлось пройти. Хочу, чтобы он отпустил эту боль. Хочу, чтобы его раны затянулись. Хочу изменить его прошлое, чтобы у него было будущее, которое я для него желаю.
— Я так счастлив, что ты так сильно в меня веришь, Вон.
Но у меня не получилось.
— Но Пи Фа не может быть ничьим отцом.
— Не забудь ланч-бокс, — предупредил меня Пи Фа ещё до того, как я вышел из машины, будто знал заранее. Я совершенно забыл, что моя сумка с обедом лежала на заднем сиденье.
— Хорошо, всё на месте. — Я взял свою сумку вместе с ланч-боксом, который Пи Фа приготовил для меня. Он делает это не каждый день — из-за своего непредсказуемого графика, — но чаще всего, если у него есть время и продукты, Пи Фа собирает мне еду на работу. Он делает это с тех пор, как я был интерном. — Пока.
— Да, сэр, — Пи Фа слабо улыбнулся, а затем перегнулся через сиденье и легко поцеловал меня в щёку. — Удачи.
— Ладно, тебе тоже удачи, Пи Фа, — ответил я, открывая дверцу машины и выходя. — Увидимся вечером.
— Да.
Пи Фа завершил прощание улыбкой и лёгким взмахом руки — как корейская знаменитость перед камерой, — прежде чем его машина отъехала от больницы. Я мгновение смотрел вслед его машине, чувствуя странное ощущение. Обычно я не стоял бы и не смотрел, как машина Пи Фа исчезает из виду. Но в последнее время атмосфера между нами стала странной, и мне становится не по себе почти каждый раз, когда мы расстаёмся.
Мы не говорили о ребёнке с той ночи. Я не поднимал эту тему. Пи Фа ведёт себя так, будто того разговора никогда и не было, что, казалось бы, хорошо. Но раздражает то, что я всё равно чувствую что-то необычное между нами.
Пи Фа по-прежнему ведёт себя нормально, но я не знаю почему; я постоянно чувствую, будто его что-то гнетёт. Он всё так же заботится обо мне и обращается со мной так же, как всегда, — чем-то обеспокоен, но отказывается говорить, хотя обычно я должен быть первым, к кому он идёт, что бы ни случилось.
— Вздох...
— Чем ты его вообще заткнул, Мэнди? — проворчал Чиенг, глядя на меня с совершенно измученным выражением лица. Я знал, что порчу всем обед (в два часа дня), но не мог легко это контролировать. — Хватит вздыхать.
— Мой друг ссорится со своим парнем, — Глой легонько похлопал меня по плечу, чтобы успокоить. Я подумал: «Спасибо за это», потому что и сам хотел бы сделать то же самое, но у меня не было сил пошевелиться. — Одинокие люди, просто заткнитесь.
— Ты сам одинок.
— Я одинок, и я справляюсь с этим правильно, не то что ты — одинокий и злобный.
— Я начинаю понимать, почему я одинок.
Я сидел, наблюдая, как мои двое друзей ссорятся, не пытаясь их остановить. Мне было интересно, что бы случилось, если бы резиденты увидели, как штатные врачи колотят друг друга по голове вот так. Хм... скорее всего, ничего особенного, просто посплетничали бы об этом за ужином. Старшие профессора, впрочем, волнуются больше. Они вечно попадают в неприятности на пустом месте.
— Посмотри на него, Глой, — пожаловался мне Чиенг после того, как попытался драться, но с треском проиграл, несмотря на то что был крупным, сильным мужчиной. Доктор Чиенг, травматолог-ортопед, восхищался молодыми ординаторами, но, видя его состояние, я не мог понять, что в них такого впечатляющего. — Я говорю правду, а ты ведёшь себя так, будто не можешь её принять.
— Какую правду? У меня просто нет времени. Ты вообще знаешь, что даже у хирургов нет свободного времени?
— Он здесь, чтобы глазеть на девушек, как какой-нибудь похотливый травматолог.
— Ого! Ну и стереотипы. Есть ведь много хороших ортопедов.
— Но ты не из их числа.
— Ты что, правда зациклился на ортопедии?..
Я медленно потягивал свою вторую чашку кофе, пытаясь игнорировать ребяческие перепалки этих двоих. Я бесцельно листал телефон, потом проверил чат, надеясь, что Пи Фа ответил, но от него не было ни следа. Обычно я не сижу вот так в ожидании его ответа. Я знаю, что он ответит, как только у него появится время взять телефон в руки, но мои мысли сейчас слишком рассеяны. Даже его обычное поведение заставляет меня нервничать.
— Эй... он правда подавлен, — наконец Чиенг прекратил спорить с Глой и переключился на меня. Хотя, по правде, ему и не нужно было этого делать; я вовсе не хотел об этом говорить. — Не парься слишком сильно. Всё будет в порядке. У вас ведь даже серьёзной ссоры не было.
— Иногда, когда всё вот так, мне просто хочется поссориться и покончить с этим.
— Холодная война, — Глой слегка кивнул, будто прекрасно меня понимая. — Это удушающе, правда? Я понимаю.
— Это... смазанно, — медленно ответил я. — Он не изменился, но в то же время он уже не тот. Трудно объяснить.
— Возможно, он тоже под давлением, скорее всего, пытается найти выход, — Глой ободряюще похлопал меня по спине. — И это не твоя вина. Правильно говорить о таких вещах, чтобы мы знали, чего каждый хочет. Лучше, чем держать всё в себе и не обсуждать.
— Но суть в том, что мы уже говорили об этом. Пи Фа всегда был предельно ясен: он абсолютно не хочет этого. Но я всё равно завёл этот разговор.
— Я понимаю Пи Фа: на него, наверное, давят, — небрежно сказал Чиенг, прежде чем получить очередной шлепок от Глой за то, что сказал не подумав.
Но я не виню Чиенга, потому что думаю так же, как и он. — Я не говорю, что Вон неправ, но и Пи Фа не неправ. У каждого свои причины. Просто их желания не совпали.
— Но я понимаю Вона, — Глой проигнорировала слова Чиенга и повернулась, чтобы мягко сжать моё плечо. — Найти хорошего человека непросто, а Пи Фа — потрясающий. У него хорошая работа, деньги, он красивый, с хорошим характером, ответственный. Будь я на твоём месте, даже если бы я изначально не хотела детей, встретив такого человека, я бы, наверное, передумала.
— Нутро, — пробормотала она.
— Те, кто думает только о том, где бы найти объедки, чтобы прожить день за днём, этого не поймут.
Глой повернулась и начала дразнить человека, который любил «рыскать в поисках объедков день за днём». Если подумать, невероятно, что Чиенг до сих пор одинок. Обычно симпатичные ортопеды не дотягивают до штатной должности холостыми. Если у них нет девушки, с которой они вместе с интернатуры, они женятся сразу же. Некоторые даже заводят детей, не закончив специализацию. И только мой друг до сих пор ни с кем не устроился. Он кажется таким независимым и совершенно отстранённым.
— Зачем слишком много думать? — Чиенг равнодушно пожал плечами, совершенно не переживая, что его воспринимают как упрямого дурака в облике мужчины в лабораторном халате.
— Именно потому, что ты не продумываешь всё как следует, тебе за тридцать, а ты до сих пор не женился, — саркастично бросила Глой с самодовольным выражением лица.
— А ты слишком много думаешь, поэтому ты до сих пор одна в тридцать с лишним, — и Чиенг парировал той же фразой.
Впервые я почувствовал, что мои отношения создают проблемы для других.
Пока Глой и Чиенг были заняты своей второй битвой, мой мобильный завибрировал. Увидев входящий номер, я вполне мог догадаться, что это за звонок.
— Да, — ответил я на звонок, и через несколько секунд телефон Глой тоже завибрировал.
Мы оба вскочили одновременно, а молодой травматолог поднял голову и заморгал, глядя в пустоту, совершенно сбитый с толку.
— Вы уже уходите? — спросил Чиенг.
— Пока-пока, — мы с Глой одновременно помахали на прощание, а затем каждый схватил свою чашку кофе и поспешил прочь из кафетерия в отделение неотложной помощи.
Сегодня приёмный покой был так же хаотичен, как всегда. Если бы мне пришлось сравнивать больницу со страной, я бы поместил приёмный покой в столицу, потому что это поистине город, который никогда не спит.
Случай, который привёл Глой в операционную прямо сейчас, — двадцатидвухлетний пациент, попавший в автомобильную аварию. Он жалуется на сильную боль в животе, особенно с левой стороны, боль при дыхании и болезненность при пальпации верхней левой части живота. Анализы крови и пункция брюшной полости ясно указывают на разрыв селезёнки со значительным внутрибрюшным кровотечением. Поэтому необходима немедленная операция. Доктор Глой — ведущий хирург, а я, как обычно, анестезиолог.
Как анестезиолог, я должен тщательно собрать историю болезни и оценить состояние пациента перед каждой операцией, чтобы спланировать наиболее подходящий метод анестезии. В этом случае я получил информацию от родственников пациента (скорее всего, его девушки), что у пациента была злокачественная гипертермия в анамнезе (аллергическая реакция на анестезию), а также он проходил лечение от депрессии и тревожности, требующее регулярного приёма СИОЗС.
Эсциталопрам и сертралин — оба стимулируют нейромедиатор серотонин и применяются у относительно небольшого числа пациентов с депрессией. Однако, исходя из текущего состояния пациента, я не думаю, что это станет серьёзной проблемой. Гораздо важнее убедиться, что операционная, оборудование и все медикаменты не содержат триггеров для анестетической реакции.
Атмосфера в операционной в этом случае была спокойной, как и при большинстве операций. Хотя слова «разрыв селезёнки» или «кровотечение» звучат пугающе, этот пациент не считался находящимся в критическом состоянии. Если не возникнет дальнейших осложнений (или того, что мы часто в просторечии называем «дьявол в овечьей шкуре»), шансы на выживание считались приемлемыми.
Пока операция шла гладко, у меня, анестезиолога, которому нечем было особенно заняться, кроме наблюдения за состоянием пациента, появилось время перевести дух. Глой шёпотом рассказывала о новом профессоре операционной медсестре, а ординатор первого года, наблюдавший за процедурой, медленно приблизился ко мне.
— Профессор, — прошептал он тихо, — вам звонят.
— Возьми трубку. Скажи, что я на операции, — спокойно ответил я, даже не взглянув на ярко светящийся экран телефона.
— Я уже взял. Говорят, срочно.
Услышав это, я кивнул, показывая, чтобы трубку поднесли к моему уху. Я решил, что это, вероятно, кто-то снаружи звонит узнать о пациенте или сообщить дополнительную информацию.
О пациенте, лежащем на операционном столе, я могу лишь скрестить пальцы и надеяться, что ничто не нарушит тишину и спокойствие этой операции.
— Алло.
Я спросил, и голос на другом конце ответил почти мгновенно. Я нахмурился, удивлённый тем, что услышал голос Оскара, а не медсестры или врача из больницы.
— Оскар? Что случилось?
*[Прости, что отвлекаю тебя от работы, но это правда не может ждать.]* Его серьёзный тон заставил моё сердце биться быстрее. Оскар обычно игрив, как и Пи Фа, так что видеть его серьёзным было редкостью. *[Только успокойся.]*
— Брат Ос... в чём дело?
И для меня это совсем не добрый знак.
*[Умоляю... небеса...]*
На конце этой фразы мои уши мгновенно оглохли. Волна жара прокатилась по телу. Ком в груди сжался, заколотился с такой силой, что боль разлилась по всей грудной клетке. Внезапно я почувствовал, что не могу нормально дышать; сколько бы воздуха я ни вдыхал, его не хватало.
Это... неправда.
Что-то пошло не так. Если это не недопонимание Оскара, значит, я ослышался.
— Я что-то неправильно понял? — мой голос дрожал, и я старался шептать как можно тише, чтобы эта мысль осталась только в моей голове и не долетела до остальных, сосредоточенных на операции и непринуждённой беседе.
*[Вон...]*
— Ты уверен? Врач подтвердил это, прежде чем позвонить и сказать такое?
*[Мы всё проверили. Пожалуйста, выслушай нас. Мы знаем, это трудно, но сейчас никто не справится с этим, кроме тебя.]*
— Это неправда. Вы все сговорились, чтобы снова разыграть Вона, да?
*[Нет, Вон, это не шутка.]*
— Нет...
Я думал, самое большее — это будет звонок от медсестры с важной информацией, которую семья только что вспомнила о пациенте. Эта информация могла бы заставить нас резко изменить план. Многим из нас, возможно, пришлось бы в спешке решать проблему до окончания операции.
Но это не так.
Речь не о человеке, лежащем на операционном столе, и не о каком-то конкретном пациенте, за которого я отвечаю. Речь о том, кто снаружи, о том, кто заставлял меня чувствовать себя подавленно, пока я ел, о том, кого я забыл, находясь в операционной, о том, с кем я собирался всё выяснить после работы сегодня, чтобы наконец вернуть всё на круги своя.
*[Небо и правда погасло.]*
Я пытался отрицать услышанное, но Оскар не дал мне этого шанса. Он говорил с такой убеждённостью, и хотя я чувствовал, что он вот-вот заплачет, он не колеблясь повторил ужасающую правду.
*[Врач сказал, что повреждения уже были несовместимы с жизнью до прибытия скорой. Выжил только второй участник аварии, поэтому его и доставили в больницу.]*
Я больше не хотел ничего воспринимать. Должно быть, это очередной сон. Пи Фа всегда смеётся и называет меня глупым, потому что мне постоянно снится, что он умирает. Когда сон сбывается, я просыпаюсь и плачу. Он смеётся и притягивает меня в объятия. «Пи Фа должен дожить до ста лет, да? Ах ты, поросёнок, тебе так часто снится, что Пи Фа умирает!»
В конце концов я перестану плакать и буду смеяться вместе с ним.
В этот раз всё точно так же.
Я должен проснуться.
*[Я слышал, тот парень в довольно тяжёлом состоянии. Врач сказал, у него разрыв селезёнки. Можешь назвать меня сволочью, если хочешь, но я правда не хочу, чтобы он выжил. Люди вокруг говорят, что этот ублюдок вёл машину как придурок, пытался подрезать Фа и в итоге врезался.]*
Но чем больше я слышал голос на другом конце линии, тем глубже погружался в забытьё. Я уже потерял надежду проснуться от этого сна. Я провалился слишком глубоко.
*[Если мой друг умрёт, а тот ублюдок выживет — этот мир слишком несправедлив.]*
Оскар рыдал, не в силах сдержаться; он едва мог говорить, в то время как я не проронил ни слезинки. Почему? Мне не было грустно? Или это потому, что я злился? Я не знал. Никто не мог мне ответить.
— У него есть имя? — спросил я. — У того, кто сбил Пи Фа.
*[Полицейские попросили меня сфотографировать их удостоверения. Секунду.]* Голос на другом конце был приглушён, затем послышался шорох. Он, вероятно, искал фотографию. Через несколько секунд Оскар ответил: *[Нашёл. Имя...]*
Сначала я думал, что это просто совпадение. Слов «автомобильная авария», «разрыв селезёнки» или «ребёнок» было недостаточно ясно, чтобы строить суждение. Именно поэтому я искал окончательный ответ, который подтвердил бы все мои предположения.
*[И фамилия тоже известная.]*
Хотя поначалу я думал, что это не касается человека, лежащего без сознания на операционном столе, теперь я больше не могу так говорить.
— Профессор, — анестезиолог позвал меня, когда жизненные показатели пациента на койке изменились, — у пациента очень высокая температура.
Я велел ординатору повесить трубку, а затем заставил себя вернуться к операционному столу. Нет, уместно ли это вообще? Я даже не осознавал, что стою здесь.
Этот человек — тот, кто ради забавы мчался по дороге, полной ничего не подозревающих людей, живущих с предельной осторожностью; невинный человек, направлявшийся к своей цели. Невозможно узнать, насколько эта цель важна, и кто ждёт его. Этот человек забрал того, кого я любил больше всего в жизни, а теперь я изо всех сил пытаюсь помочь ему выжить.
Когда он импульсивно подвергает опасности незнакомцев на улице, остановится ли он когда-нибудь, чтобы подумать, что это неправильно? Осознает ли он когда-нибудь, сколько жизней и сердец может отнять это мимолётное удовольствие? Если чужие жизни для него ничего не стоят, то как насчёт его собственной? Стоит ли жизнь человека, лежащего на операционном столе, того, чтобы её защищать?
— Учитель...
— Вон, — позвала меня медсестра, прежде чем Глой, занятая операцией, вмешалась. Она на мгновение взглянула на меня, стоящего у изголовья. Этого было достаточно, чтобы догадаться: она почувствовала, что со мной что-то не так.
— Что с пациентом?
Я молчал мгновение, пытаясь изо всех сил вернуть самообладание, перерабатывая всю информацию в голове, чтобы прийти к тому, что, как мне казалось, было лучшим ответом в тот момент.
— Вероятно, серотониновый синдром, — ответил я. — У пациента депрессия и анемия, он принимает эсциталопрам и сертралин.
— Разве это не ЗГ? — спросила Глой. Внезапно мне показалось, что она делает это нарочно.
*[Злокачественная гипертермия. Это нарушение регуляции кальция в скелетных мышцах, вызванное повышенным метаболизмом, индуцированным стимуляторами, такими как анестетики. Это приводит к высокому уровню углекислого газа в крови, мышечным спазмам, высокой температуре, учащённому сердцебиению, ацидозу крови и высокому уровню калия, что ведёт к сердечным аритмиям и потенциально к смерти.]*
— Проверяешь мои знания? Глой — хороший друг, но она часто не может скрыть свою склонность к соперничеству, и это соперничество обычно направлено на меня. Но я, как правило, не обращаю на это особого внимания. И в этот раз — так же. — У него в анамнезе.
— Но он не был напряжён, — спокойно ответил я. — Симптомы схожи, но если бы это действительно была миастения, он был бы напряжён. Кроме того, и медикаменты, и оборудование подготовлены без триггеров злокачественной гипертермии. У него не должно быть на них аллергии.
Глой не ответила. Не было слышно даже подтверждения, и я не мог разглядеть её лицо под хирургической маской. Операционная на мгновение погрузилась в тишину. Никто не произнёс ни слова, пока не запищал монитор жизненных показателей.
В тот момент, когда красная жидкость брызнула из зияющего брюшного разреза, сердца всех в операционной забились одновременно. Каждый отчаянно пытался справиться с потенциальными проблемами, выполняя свои обязанности в полную силу. Однако один человек среди них, казалось, не чувствовал страха за жизнь пациента, который должен был бы испытывать, в то время как другой, хоть и обезумевший от горя, пытался сделать всё, чтобы спасти пациента.
В конце концов этот пациент не выжил.
Я не могу толком описать свои чувства. Сказать, что я счастлив, было бы слишком жестоко. Я врач, и, что ещё важнее, я человек. Я не могу радоваться чьей-либо смерти. Я убит горем каждый раз, когда не могу спасти жизнь пациента. Я чувствую вину и сочувствие к тем, кто ещё жив и ждёт за дверью операционной с глазами, полными надежды, молясь высшей силе, которая даже не знает, как держать скальпель, чтобы она защитила их близких. Я чувствую себя виноватым в том, что во многих случаях не могу оправдать их горячие надежды.
Но, честно говоря, я не так убит горем, как раньше.
Его смерть не опечалила меня так сильно, как должна была. Я будто стоял посредине между радостью и горем. Я помогал ему, насколько мог, хотя моё сердце было разбито и наполнено гневом, потому что я хотел, чтобы он испытал ещё худший конец, чем тот, что пережил мой любимый. Я хотел, чтобы он чувствовал вину до конца своей жизни за то, что забрал у меня моего парня. Я хотел, чтобы он проснулся и взял на себя ответственность за всё, и чувствовал, будто умирает медленной смертью с каждым вздохом. Вот почему я помогал ему — не только потому, что я врач, но и потому, что я хотел, чтобы он проснулся и дышал в аду на земле, как я сам сейчас переживаю, а не умер, ничего не осознавая, как сейчас.
Почему только я должен страдать?
Что я сделал не так?
Боже, что я сделал не так?
Многие, возможно, думают, что врачи знакомы со смертью так же близко, как монахи и гробовщики, но я, врач, видевший бесчисленное множество мёртвых, наблюдавший тела в состоянии, от которого меня тошнило от одного взгляда на них, даже лично провожавший живых в мир мёртвых, видевший, как лица, некогда полные жизни, становятся бледными и пурпурно-зелёными, — это другое. Этот опыт ничуть не помог мне справиться с собственной утратой. Совершенно не помог.
Я едва чувствовал собственное тело; даже моя душа, казалось, была цела лишь наполовину. Я оставил всё в больнице и поехал в судебно-медицинский институт. До этого я отправил все необходимые документы Оскару и старшему брату, чтобы они разобрались в полицейском участке. Закончив свои обязанности врача, я наконец получил возможность вернуться к роли его возлюбленного.
Я не хотел входить. Я пытался сказать старшему брату, что не хочу этого видеть, но он твердил, что я пожалею, если не увижу всё своими глазами. Он был так жесток. Неужели он хотел увидеть, как я тоже умру?
В конце концов я сдался. Я думал, что хуже уже быть не может. По крайней мере, я бы убедился, что это не ошибка: человек, лежащий там, — действительно Пи Фа, а не просто кто-то похожий на него.
В тот момент, когда я открыл дверь, моё тело застыло. Запах здесь был не похож ни на что из того, что я когда-либо чувствовал раньше, хотя я сталкивался с ним ещё будучи студентом-медиком. Он не стал ничуть более знакомым. Я старался не смотреть по сторонам, сосредоточившись только на спине сотрудника, который вёл меня внутрь. Позади меня были мой старший брат и Оскар, которые, казалось, внимательно следили за мной.
Это самый ужасающий образ, который я когда-либо видел за свои тридцать два года жизни, и я не думаю, что какой-либо другой образ когда-нибудь сможет стереть его из моей памяти.
Мой любимый, самый замечательный мужчина в мире. Я мог бесконечно любоваться его красотой: его красивым лицом, его яркой улыбкой и сладким ароматом, который всегда окутывал меня в его объятиях. Теперь всё это исчезло. Его кожа бледная, почти зелёная, лицо опухшее, а тело покрыто ранами. Ничего не осталось от того Пи Фа, которого я помню. И всё же я уверен — это он.
Это действительно он.
— О-о-о...
Всё, что было в моём желудке — вода, кофе, обед, который приготовил Пи Фа, — внезапно поднялось обратно по пищеводу. Кислый запах ударил в горло. Я прикрыл рот рукой и выбежал из морга, из здания, и меня вырвало всем содержимым под большим деревом.
— У-у-у... — Меня действительно вывернуло наизнанку. Казалось, я едва не исторг собственные внутренности. Горло горело огнём, лицо пылало, в ушах звенело, слёзы текли по щекам, а зрение затуманилось. Это была худшая реакция, которую когда-либо испытывал мой организм.
— Вон... — Мой старший брат выбежал вслед за мной. Он подошёл, похлопал меня по спине и протянул салфетку, а следом... — Просто вода, — не знаю, где он её взял. Может быть, у персонала внутри, потому что я уверен, что не первый человек, кого вырвало здесь. — Ты в порядке?
Я покачал головой, а затем рухнул на пол, закрыв лицо руками и бесконтрольно рыдая. Как он вообще мог такое спросить? Я должен принять это? Одна лишь попытка подавить душевную боль и закончить операцию, зная, что тот, кого я люблю, ушёл навсегда, уже была достаточно разрывающей сердце. А теперь мне нужно видеть ещё и это?
— Почему... — Мой голос больше не звучал как мой. Это был чей-то чужой голос, голос человека, растоптанного судьбой, голос души, кричащей покинуть тело, потому что существование в этой физической форме было невыносимо мучительным.
— Почему... почему... почему...
— Вон... — Старший брат притянул меня в объятия. Раньше я думал, что он так похож на Пи Фа. Иногда, с первого взгляда, я даже мог перепутать. Но сегодня я знаю, что это не так. Они совсем не похожи. Ни капельки. Тепло, которое я привык получать от Фа... у старшего брата его нет. — Всё будет хорошо. У тебя всё ещё есть я. У тебя есть Бен. Вон, ты не один.
— Почему... почему...
Только одно слово осталось в моём сознании. Я больше ничего не мог воспринимать.
— Почему... почему... почему!
Я закричал, колотя себя в грудь и по голове, потому что не знал, кого наказать. Настоящий виновник эгоистично бежал из этого мира. Теперь только я, невиновный, остался страдать от последствий без всякой возможности это оспорить.
— Вон, Вон... успокойся, — старший брат пытался удержать мои руки, чтобы я не поранил себя. Оскар выбежал наружу с паническим выражением лица. Я знал, что он хотел бы что-то сделать, чтобы помочь мне, но он ничего не мог, кроме как стоять и смотреть, плача. — Пойдём домой, прошу тебя. Я отвезу тебя домой. Со всем остальным я разберусь позже.
— Почему... почему...
Почему этот мир так несправедлив?
— Почему... Пи Фа... почему...
Почему Бог не может вынести, видя меня счастливым?
***
Я совершенно не участвовал в похоронах. Я просто проснулся после сна, который ощущался так, будто я вовсе не спал. Я надел чёрную одежду, которую приготовил для меня Оскар, и сидел в церкви, как он велел. Я не сказал ни слова никому, даже родственникам Пи Фа, о том, что он не был религиозен. Только я формально считаюсь христианином согласно удостоверению личности, поэтому мой старший брат решил, что мы должны провести христианскую поминальную службу, и я не хотел возражать, потому что в любом случае разница была бы невелика. В конце концов Пи Фа всё равно умер. Я сидел на скамье, позволяя молитвам и соболезнованиям входить в одно ухо и выходить через другое. Многие пытались заговорить со мной, предлагая сочувствие, но я не мог даже выдавить вежливую улыбку в ответ. Я сидел неподвижно, как статуя, глядя, как мой старший брат улыбается так блаженно каждому, будто совершенно не осознавая происходящего. Неужели он не понимает, как сильно я, стоящий здесь, мечтаю последовать за ним? Даже после того как все гости ушли, я остался сидеть, переводя взгляд с портрета Фа на букеты цветов, окружавшие его. Белые цветы, перемежающиеся нежно-розовыми, — я думал, что они выглядели бы гораздо прекраснее на нашей свадьбе. Но Фа, будучи таким эгоистичным, прибрал все эти красивые цветы к себе. — Вон. Кто-то сел рядом со мной. Я не повернулся посмотреть, но по голосу понял, кто это. — Прости, — сказал он сочувственным тоном, — Глой заболела. — Это был экстренный случай, так что мне пришлось уйти пораньше. Она сказала, что зайдёт к тебе домой завтра. Хм-м... Я слышал это слово сотни раз, но не знаю, многие ли действительно понимают, как сильно я сейчас сожалею. Ни Глой, ни Чиенг никогда этого не поймут. — Я знаю, тебе сейчас правда тяжело, но я верю, что ты справишься. И я уверен, что Пи Фа чувствовал бы то же самое. Откуда мне знать? Может быть, Пи Фа и волнуется обо мне. Что касается других вещей, он, возможно, на сто процентов уверен, что я справлюсь сам. Но это... возможно, он не настолько мне доверяет. Однако если бы это было так... — И... я знаю, что ты, возможно, не хочешь сейчас ничего слышать, но я подумал, что должен по крайней мере сказать тебе это. Почему все продолжают говорить мне это? Я знаю, что они не хотят этого слышать, но, прошу, позвольте мне сказать. Я знаю, что сейчас не время, но я должен сказать это. Это искренняя забота, или они просто делают то, что считают необходимым, чтобы почувствовать себя лучше и избежать роли равнодушной стороны в этой ситуации? — В больнице сейчас настоящий хаос. Они разбираются с пациентом, у которого была операция по поводу разрыва селезёнки и который скончался, — прошептал Чиенг, и его голос был явно полон тревоги. — Ты, наверное, должен знать: он сын влиятельного политика. Сначала мы сказали им, что состояние их сына не критическое и шансы на успешную операцию высоки. Но в конечном счёте их сын умер от аллергической реакции на анестезию. Они собираются подать на тебя в суд, потому что утверждают, что сообщили анестезиологу, что у их сына была аллергия на анестезию. Умер... из-за аллергической реакции на анестезию. О чём ты вообще говоришь? У того парня не было аллергии на анестезию. Я даже не использовал препарат, на который у него была аллергия, чтобы ввести его в наркоз. Он умер от потери крови. Все в операционной это видели. — Он воспринимает это очень серьёзно. Дело дошло до профессора Нопа, и он сказал, что добьется твоего увольнения во что бы то ни стало. Вот так просто. Моя жизнь и без того недостаточно несчастна, да? — Он сказал, что ты намеренно убил его ребёнка, потому что... ты был зол из-за Пи Фа. Если бы я знал это заранее, я бы так и сделал. В конце концов, результат был бы тем же самым, будь я врачом или убийцей. Разницы никакой. — Но я знаю, что ты этого не делал, поэтому и говорю тебе. Я знаю, у тебя сейчас, наверное, нет сил что-либо делать, но если ты пустишь это на самотёк и ничего не предпримешь, ты можешь оказаться в тюрьме, Вон. Ты знаешь, насколько страшны могут быть эти влиятельные люди. Парень умирает, пациент умирает, увольнение, суд, тюрьма. Я начинаю немного злиться на Пи Фа за то, что он оставил меня одного разбираться со всем этим дерьмом. Он думает, я настолько силён? Думает, я такой же способный, как он, и смогу пройти через этот ад в одиночку? Он правда хочет, чтобы я прожил свою жизнь без него? — Прошу тебя, умоляю, борись. Я так волнуюсь за тебя. Бороться? Бороться, даже зная, что не победишь? Ничего не стало лучше, потому что то единственное, чего я хотел, уже не вернуть. Я борюсь, хотя знаю, что, даже если судьба будет на моей стороне и я выиграю, моя жизнь уже не будет прежней. Ради чего... мне бороться? Кажется, я поступил довольно умно, что не поехал обратно домой, а остался в кондо. Потому что, если бы я умер в своём доме вот так, моему старшему брату было бы трудно его продать. Я выбрал умереть здесь. Это место лучше. Возможно, люди будут шокированы какое-то время, но довольно скоро они об этом забудут. Теперь меня не станет. Он исчез вместе с Пи Фа. Возможно, если бы они умерли примерно в одно время, мы бы встретились. Мы могли бы встретиться сразу же. Может быть, даже взяться за руки и пройти через врата загробного мира вместе. Не знаю, существует ли он на самом деле, и если да, то так ли он плох и ужасен, как говорят. Это нам предстоит выяснить позже.***
Он смотрел на меня уже довольно долго. Мужчина, стоящий на крыше напротив, — высокий, крепко сложённый, — был похож на Пи Фа даже больше, чем его старший брат Пи Яй. Даже на таком расстоянии я всё ещё думал, что он напоминает Пи Фа. Или, может быть, именно из-за расстояния он так сильно на него похож. Я не знаю. Возможно, я схожу с ума. Большинство людей, близких к смерти, видят подобные галлюцинации. Так я думал, пока не услышал его голос. Он был таким же чётким, как если бы кто-то шептал прямо мне в ухо. — Прыгай. Даже голос похож. Это, должно быть, и правда Пи Фа. Пи Фа знал, как сильно я хочу его видеть; вот почему он пришёл забрать меня сам. Как мило! Неважно, в каком мире, Пи Фа всегда будет тем же добрым Пи Фа, всегда готовым быть рядом со мной. Я улыбнулся ему и согласился сделать то, что он велел, без вопросов. Когда моё тело стало лёгким и страх, сжимавший сердце, медленно исчез, стрекоза с прозрачными крыльями опустилась на безымянный палец моей левой руки. На кольцо, которое подарил мне Пи Фа. — Даже на таких высоких зданиях водятся стрекозы? — удивился я, одновременно вспоминая рисунок стрекозы, который Пи Фа сделал во время выходных на нашем заднем дворе. — Выглядит точь-в-точь как... Пока я думал, насколько знакомой кажется эта стрекоза, я невольно слегка шевельнул рукой, и она улетела. Нет, она полетела вниз. Эта стрекоза нырнула головой в воздух, и я даже не уверен, что стрекозы обычно летают в таком направлении. Возможно, это второй знак. Не только мужчина в здании напротив, но и эта стрекоза. — Ну чего ты ждёшь? Прыгай, давай! Как я мог отказать, когда Пи Фа звал меня вот так? — Подожди, сейчас. Подожди, стрекоза. Я медленно закрыл глаза и позволил гравитации вести меня. Ветер хлестал по телу; было так прохладно и свободно. Это было то, чего я искал. Я больше ничего не боялся. Мне так хочется спать. Наверное, пора спать. — Вон. Голос эхом отозвался в голове прежде, чем моё сознание угасло. Он звучал как голос Пи Фа, но я хорошо его знал. Это не мой небесный брат.
