The Grim Lover: Love forgot to die / Мрачный возлюбленный

Я проснулся. И в этом-то и проблема. Самая большая проблема, и я не думаю, что это вообще возможно: я уверен, что всё произошедшее не было сном. Я правда поднялся на крышу и действительно позволил себе упасть. Холодный ветер на моём лице, а также головокружительное ощущение внизу живота всё ещё живы в памяти. Так что, рассуждая логически, я должен был разбиться вдребезги о бетон перед кондо, а не лежать здесь, в своей собственной комнате с кондиционером, вот так. Я лежал, глядя в потолок несколько минут, медленно шевеля одной частью тела за другой, собирая себя воедино, полностью сосредоточившись, и осознал, что каждый орган моего тела всё ещё функционирует нормально. Я всё ещё мог дышать полной грудью, хотя в груди и была мимолётная, пустая пустота — чувство, которое я в тот момент даже не знал, как описать. Весь свет в моей спальне был выключен, но в комнате не было полной темноты, потому что шторы были всё ещё открыты. Снаружи просачивался свет, позволяя мне видеть достаточно смутно, чтобы разглядеть силуэт кого-то, полулежащего на длинном диване в изножье моей кровати. Кто? Я не только не получил желаемого — умереть, — но теперь должен проснуться и разбираться с грабителями, вломившимися в мою комнату? Или просто прыжок с крыши считается слишком лёгкой смертью? Насколько же я грешен, чтобы заслужить такое? — Ты проснулся? Дрожь пробежала по моему позвоночнику, когда загадочный молодой человек нарушил тишину. Он остался сидеть, спиной к кровати, и всё же почувствовал, что я проснулся, хотя я лежал неподвижно, не садясь и не издавая ни звука. — Ты проснулся раньше, чем я думал. Но если подумать... его голос звучит так знакомо. — Я думал, ты будешь слабее. Это... Я осторожно приподнялся в сидячее положение, мой взгляд всё ещё был прикован к спине мужчины. Мой разум метался между противоречивыми мыслями. Что мне делать? Позвать на помощь? Но где мой телефон? Или, может быть, мне ничего не нужно делать. Если я всё равно хочу умереть, пусть этот вор делает с моими вещами, моими деньгами, моей жизнью всё, что хочет; мне не нужно бороться. Так стоит ли мне бояться или нет? — Кто ты? — спросил я ровным голосом, мои руки сжимали одеяло так крепко, что дрожали. — Как ты попал в мою комнату? И почему я здесь? — Ты задаёшь много вопросов. — У меня есть право спрашивать. — Но это не значит, что я обязан отвечать, верно? — Ты должен ответить, — я пытался удержать голос от дрожи. Собеседник больше не спорил. Он встал, а затем медленно, шаркая, направился к двери спальни. Его тень была высокой и внушительной. Я подумал, что, если он решит сделать со мной что-нибудь, я буду совершенно беззащитен. Приготовиться к смерти было бы проще. — Если ты не ответишь, я вызову полицию. Он молчал и стоял неподвижно. Я пытался сфокусировать взгляд на его лице, но тёмная тень падала на него, скрывая от меня. — Позволь предупредить тебя: подумай хорошенько, прежде чем что-то делать. Даже если ты убьёшь меня, я ничего не почувствую. Я всё равно хочу умереть. Но если ты убьёшь меня, надеясь забрать мои деньги и вещи, ты не сможешь жить счастливо. Мой парень был знаменитостью; он умер всего несколько дней назад, и это до сих пор большая новость. Меня вот-вот засудит политик. Если со мной вдруг что-то случится, как ты думаешь... Щёлк! Комната внезапно осветилась прежде, чем я успел закончить свою бессвязную тираду. Свет показал лицо загадочного мужчины, скрытого до этого в тенях. Он стоял там, перед дверью, его рука всё ещё лежала на выключателе, и он смотрел на меня с нейтральным, слегка раздражённым выражением. — Это бессмыслица. Звучит совсем не как слова человека, который хочет умереть. Я наконец понял, почему его голос звучал так знакомо. На самом деле невероятно, что я не узнал его с первого взгляда. Возможно, я был сбит с толку и дезориентирован, мой мозг не функционировал в полную силу. То, что я должен был вспомнить сразу, ощущалось лишь смутно знакомым. Но, честно говоря, потрясающим был не только звук. — Брат... Фа, — мой голос сорвался, будто что-то застряло в горле. Моё сердце колотилось так сильно, что я слышал стук в ушах. Я часто заморгал, тайком ущипнув себя, но почувствовал только боль. Это не пробудило меня от этого бредового сна. Что бы я ни делал, он оставался стоять там, глядя на меня с пустым выражением, какого Пи Фа никогда раньше не показывал. — Хватит себя щипать, — устало сказал он, медленно шаркая обратно к тому же дивану. Он остановился позади меня, откинулся на подлокотник и уставился на меня. — Можешь щипать меня сколько угодно, легче мне не станет. Это реально. Я ничего не придумываю, я не сплю, и у меня нет галлюцинаций, хотя всё, что передо мной, кажется нелогичным. — Если ты проснулся, тогда... Внезапно! Его голос осёкся, но я знал, что он ничуть не удивлён тем, что я вдруг вскочил с кровати и бросился обнимать его. Крепкое объятие, ощущение тепла его тела, попытка вдохнуть знакомый запах — ничего этого не было. Это объятие было односторонним, не таким тёплым, каким я его помнил. Но разве это имеет значение? Он стоит прямо передо мной. Он может двигаться, вставать, ходить, говорить связно и осознаёт моё присутствие. Это всё, что важно. Мне всё равно, как это случилось, правильно это или нет. Пока Пи Фа вернулся ко мне, ничто другое не имеет значения. — Что ты делаешь? — проворчал он своим обычным медленным тоном. — Отпусти. — Пи Фа. — Я обнял его крепче, игнорируя его жалобы, хотя прекрасно знал, что Пи Фа никогда бы такого не сказал. Он никогда не отверг бы моих объятий. Но я всё равно хотел его держать. Я бы никогда не отпустил его, ни за что, не во второй раз. — Пи Фа, прости меня. Прости, что был эгоистичным. Прости, что давил на тебя, зная, что ты чувствовал. Я больше так не буду. Я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. — Я сделаю всё, что ты захочешь, Пи Фа. Пожалуйста, не оставляй меня снова. Прошу... прошу. Наконец я снова заплакал. Это лучшее, на что я способен с тех пор, как началось всё это безумие. Я не могу мыслить ясно, я просто плачу и плачу. Стоит лишь заговорить о Пи Фа — нет, просто подумать о нём, — и мои слёзные протоки снова начинают работать. — Я согласен на всё, Пи Фа. Пожалуйста, не уходи. — Это... — сказал он равнодушным голосом, резко контрастирующим с переполнявшими меня эмоциями, — звучит как ужасные отношения. Закончив говорить, Пи Фа оттолкнул меня. Я пытался сопротивляться, но безуспешно. Он оторвал мои руки от себя, просунул ладони мне под мышки и поднял меня так, будто я был маленьким щенком весом меньше килограмма. Он поднял и опустил меня несколько раз, хмурясь, прежде чем наконец позволить моим ногам коснуться пола. — Какой лёгкий! Он набит внутренними органами или просто ватой? Это настолько странно (как и всё остальное, что сейчас происходит). Обычно Пи Фа считается очень сильным: он легко может поднять меня, но не так, как сейчас. Обычный Пи Фа нёс меня как человек, несущий другого человека, а теперь он носит меня, как кто-то, играющий со щенком. Он необычайно силён. — Перестань плакать. Я знаю, ты счастлив видеть моё лицо, но я не тот, по ком ты скучаешь, — спокойно сказал он, подходя и садясь на край моей кровати. Этот Пи Фа вёл себя так, будто всё было нормально, — его слова и движения были такими естественными. Но на самом деле, если убрать мою сильную тоску, в нём не было ничего хотя бы отдалённо естественного. — Пи Фа... — Хватит называть меня так, — твёрдо сказал Пи Фа. — Я не... Пи Фа... и не тот, кем ты меня зовёшь. Казалось, ему было неудобно произносить собственное имя, и он продолжал смотреть на меня с раздражением, будто его насильно заставили здесь находиться. — Как это может быть не ты? Прекрати издеваться надо мной! — возразил я. Я не настолько безумен, чтобы не понимать причин и следствий, но я верил тому, что видел. Я видел своими глазами и чувствовал на себе — человек передо мной был настоящим. Это был мой Пи Фа. — В какие бы игры ты ни играл, пусть они будут в пределах разумного, Пи Фа. Я не шучу. — Богом клянусь, ты правда думаешь, что я — это он. — А с чего мне верить, что это не так? — Ты прекрасно знаешь. Неловкая тишина опустилась на нас. Моё тело напряглось, будто невидимые руки скользили по нему, прежде чем крепко удержать, заставляя стоять здесь и смотреть на него. — Ты видел его тело своими глазами. Ты видел, как его клали в гроб. Ты знаешь, что он мёртв, — сказал он ровным тоном, и от него исходила леденящая аура. Я почувствовал это ещё в том объятии. У него не было тёплой, безопасной ауры, которая была у Пи Фа. — И то, как ты смотришь на меня сейчас, — ты знаешь, что он и я — не один и тот же человек. В нём не было ни капли сочувствия. Этот Пи Фа был бессердечен, не в пример прежнему Пи Фа, переполненному состраданием, окружённому тёплым солнечным светом, а не холодной, пустынной глубиной океана, как мужчина, стоящий передо мной. — Ты можешь не знать меня, но его-то ты никак не мог не узнать, верно? Меня заставили видеть то, чего я не хотел видеть, слышать то, чего я не хотел слышать, и думать о том, о чём я не хотел думать. Я пытался заблокировать всё и сосредоточиться только на том факте, что Пи Фа вернулся ко мне, хотя глубоко внутри, в той части подсознания, которая была почти отделена, я знал — этот человек не был тем, кого я хотел. Он действительно похож на Пи Фа. Телосложение и черты лица идентичны, вот только у того, кто передо мной, волосы короче. У него есть отметины на лице, которых у Пи Фа не было: шрам у уголка головы, слабый шрам на правой скуле. Его тело кажется более мускулистым, чем у Пи Фа, и снаружи, и когда я воспользовался возможностью обнять его только что. Если бы Пи Фа был одет в полностью чёрный костюм, он выглядел бы таким же сексуальным и загадочным. Он похож на Пи Фа... но я его не знаю. Будто он прошёл через многое, гораздо более жестокое и суровое, чем когда-либо испытывал мой Фа. Казалось, ему безразлично всё в этом мире. Он, должно быть, презирает слово «любовь» и мои поцелуи и мог бы убить меня как физически, так и морально, не чувствуя вины. — Что... что случилось? — я не осмелился сказать вслух, что Пи Фа не вернулся, что его здесь больше нет. Всё, что я мог делать, — это игнорировать это. — Я видел, как ты собирался покончить с собой, — спокойно ответил он. — Ты стоял в здании через дорогу. — Я видел тебя, — ответил я. — И я слышал тебя. — Так и должно быть. — Как ты это сделал? — В смысле? — Всё это. — Я даже не уверен, какого ответа я от него ждал. От мысли, что я был уверен, до того, как меня вернули к реальности, — всё это оставило меня потерянным и сбитым с толку. Теперь я уже не знаю, что реально. Может быть, я действительно схожу с ума. Я думал, что прыгнул, тогда как на самом деле — нет. — Я пришёл забрать тебя. Я так долго ждал, пока ты прыгнешь, но ты не прыгал. Пришлось тебя подбодрить. Сначала я был рад, что ты наконец решился, но потом, после того как ты прыгнул, всё пошло не по плану. — Подожди, — я поднял руку, чтобы остановить его от бессвязных рассуждений, которых я не понимал. — В чём ты ещё запутался? — Во всём, — сказал я, подчёркивая каждое слово. Он что, не понимал, что несёт чушь? Он просто говорил всё, что приходило в голову, не заботясь о том, понимает ли его слушатель. — Что ты пришёл забирать? И кто ты вообще такой? — О! — Он щёлкнул пальцами, будто внезапно осознав, что совершенно забыл самую важную часть. — Ты знаешь, кто такой Жнец? — Жнец... как Мрачный Жнец, — пробормотал я. — Мрачный Жнец, да? — Он задумчиво повторил мои слова, но в конце концов слегка кивнул, будто говоря: «Да какая разница, мне уже лень об этом думать. Да, можешь называть меня так». У меня кружится голова. Сейчас главная гипотеза в том, что я полностью сошёл с ума, потому что это единственное правдоподобное объяснение. Иначе как я мог бы вообразить такие фантастические и нелепые сценарии? Но обычно люди с бредом не осознают этого, верно? Если бы я знал разницу между тем, что реально, и тем, что является лишь плодом воображения, как это можно было бы назвать бредом? Или так и должно быть? Чёрт, я не эксперт в этом. Может, прямо сейчас позвонить знакомому психиатру? — Кто из нас сумасшедший — я или ты? — спросил я, совершенно не находя ответа. Он лишь посмотрел на меня и издал долгий вздох. Не знаю, почему он так устал от меня. Разве не я должен быть более уставшим? — Мрачный Жнец? Что за чушь. Ты что, роман пишешь? — Это правда. Все так реагируют, да? — Он снова вздохнул. — Подойди сюда. Он поманил меня легонько, будто я был его домашней собакой. — Что? — я подозрительно прищурился. — Подойди сюда. — Что ты собираешься делать? Почему ты мне не сказал? — Я тебе объясню. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Он глубоко глядел в мои глаза, и его выражение было лишено всякого смысла; невозможно было понять, о чём он думает. Это был, пожалуй, самый опасный знак для того, кого ты совсем не знаешь. Но странным образом... я просто сделал так, как он сказал. Я подошёл и остановился перед ним. Он слегка раздвинул ноги, прежде чем притянуть меня встать между ними. Затем он посмотрел на меня снизу вверх и взял мою правую руку, приложив её к своей шее. — Что... — Ты не чувствуешь? — перебил он, пока я всё ещё был в замешательстве от того, что он делает. — Держи как следует. — Что ты делаешь? — Ты правда врач? — его голос был ровным, но я уловил в нём явный оттенок раздражения. Но откуда он знает, что я врач? Он узнал это заранее? — Соберись, — он посмотрел мне в глаза и серьёзно сказал: — Ты чувствуешь? Я попытался взять себя в руки, глубоко вздохнул, сосредоточил внимание на кончиках его пальцев и своей ладони — и через несколько секунд понял, что он хотел мне сказать. У этого человека нет пульса. — Теперь понял? — Как это возможно? — спросил я в замешательстве. Внезапно я почувствовал странное ощущение в животе, и мурашки побежали волнами. — Ты призрак? — Можешь перестать тупить? — Только у мёртвых нет пульса. — Да, потому что я не человек. Что мне делать в этой ситуации? С чем я имею дело? С безумцем? Или с призраком? Или я сам мёртв, и это своего рода испытание, чтобы определить, попаду я в рай или в ад? Если это действительно так, могу я попасть в рай? Пи Фа никогда не попадёт в ад. Прошу, позволь мне пойти к нему. — Я... не понимаю, — прошептал я, пытаясь осмыслить происходящее. Но это было слишком сложно, сложнее, чем наука, в которую я верил всю свою жизнь. Смерть — это момент, когда тело прекращает функционировать. Затем самое возвышенное живое существо становится не более чем большой массой плоти и костей, кремированной в пепел, зарытой в землю, чтобы стать удобрением, возвращаясь к природе, из которой оно пришло. И это конец. Дальше нет никакой истории. Ни души, ни загробной жизни, ни последнего суда, ни... Мрачного Жнеца. — Мёртвые не могут попасть туда сами; кто-то должен их забрать, — спокойно сказал он. — Туда? — я поднял бровь. — Куда? — Ты что, мёртвый, чтобы тебе знать? — А если ты мне не скажешь, как я пойму? — Просто пойми: есть место, куда тебе нужно попасть, но ты не можешь идти один; тебе нужен проводник. Я здесь, чтобы вести тебя. То есть... по крайней мере, так было задумано сначала. — А сейчас? — Я не знаю, — равнодушно ответил он. Одно его отношение раздражало меня. В эти безумные вещи и без того трудно поверить, а тот, кто должен знать больше, просто ленится объяснять. — Что с тобой такое? — Честно говоря, я даже не знаю, кто ты такой на самом деле. Его голос изменился, когда он произнёс эту фразу. Он продолжал смотреть на меня, его взгляд был неподвижен, будто искал ответ. Было несколько моментов, когда я чуть не подался вперёд, чтобы поцеловать его, — из-за этого лица, напоминавшего лицо Пи Фа, — но я вынужден был сдерживать себя, напоминая себе, что он не тот, о ком я думаю. — Можешь, пожалуйста, хоть что-то объяснить мне? — прошептал я. — Прошу тебя. — Так что же такого сложного в том, что я сказал? — Дело вот в чём. Я думал, что схожу с ума и выдумал историю про Мрачного Жнеца, чтобы обмануть самого себя. Он снова вздохнул, слегка покачав головой, будто потеряв надежду, а затем поднял руку и закрыл мне глаза. Его ладонь была огромной; по правде говоря, он мог закрыть всё моё лицо одной рукой. Или, если бы захотел, он, возможно, смог бы раздавить мой череп в своей руке, но он этого не делал. В тот момент, когда мой мир погрузился во тьму, я почувствовал, будто меня резко толкнули. Меня подбросило, на мгновение подвесило в воздухе, а затем я снова почувствовал землю под ногами. Я почувствовал, что должен открыть глаза, — и открыл, и инстинкт подсказал мне оглядеться вокруг. Земля, на которой я стою, — мягкий, мелкий песок пустыни. Надо мной — ночное небо; нет ни луны, ни звёзд, ни единого облака. Воздух ледяной, и моё тело вздрагивает от каждого лёгкого дуновения ветра. Куда ни посмотри — всё одно и то же. Нет ничего, кроме неба и песка. Я не знаю, куда мне идти. Я продолжал идти, не зная, в каком направлении двигаюсь, зная лишь, что не могу просто стоять на месте. Расстояние от моей исходной точки до текущего местоположения становилось всё больше и больше, но я совсем не чувствовал усталости. Я мог бы идти ещё долго без необходимости останавливаться. Даже не зная цели, идти вот так было не так уж и плохо. Затем я увидел что-то вдалеке и побежал к этому взволнованно. Чем ближе я подходил, тем яснее оно становилось. Это был мост, что не имело совершенно никакого смысла. Как мог быть мост посреди пустыни? Для чего он здесь? Неужели я дошёл до самого края пустыни? Я не знаю. Всё, что я знаю, — это то, что это цель, которую я ищу. Я должен добраться туда... Внезапно! Но прежде чем я успел достичь моста, всё исчезло в одно мгновение. Моё тело снова будто дёрнули. В следующий миг я уже стоял на том же месте, в своей спальне, в изножье кровати, между длинными ногами мужчины, выглядевшего точь-в-точь как Пи Фа. Он убрал руку, закрывавшую мне глаза, и посмотрел на меня с нечитаемым выражением. — Ты ещё не умер. Ты не можешь туда попасть, — спокойно сказал Мрачный Жнец. — Туда... — Ну как? — Он слегка приподнял бровь. — Всё ещё звучит как выдуманная история? После того как мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, я наконец вынужден был признать: всё, что случилось за последние двадцать четыре часа, было реальным. Моя жизнь поистине несчастна. Я поднялся на крышу, увидел мужчину, похожего на Пи Фа, который говорил мне прыгнуть, я действительно прыгнул, а тот, кто спас меня, был... Мрачный Жнец. Мрачный Жнец, который выглядит точь-в-точь как мой парень. Он сказал, что то, что я видел, — это царство между жизнью и смертью. После того как тело перестаёт функционировать, душа попадает туда, но обычно это не занимает столько времени, сколько ощущал я, потому что Мрачный Жнец ведёт их к мосту. То, что я видел, было правильным: это был настоящий мост, протянувшийся через пустыню. Каждая душа должна быть отправлена туда с определённой целью, о которой, как сказал Мрачный Жнец, мне ещё не время знать. — Твоё имя появилось на экране, что означает, что ты должен был умереть этой ночью. Но как раз в тот момент, когда ты был при смерти, случилось нечто странное. — Странное? — повторил я его слова в замешательстве. Я уже отступил назад, прислонившись к дивану (разумеется, я не мог стоять там вечно), в то время как Мрачный Жнец оставался сидеть, удобно устроившись в изножье моей кровати, будто это место принадлежало ему. — Что значит «странное»? — Когда ты умирал, мне показалось, что я тоже умираю, — тихо ответил он, будто и сам был так же сбит с толку происходящим. — Я думал, ты мёртв. Как только я закончил говорить, он снова бросил на меня этот раздражённый взгляд. Я опять сказал что-то не то? — То, что я не человек, как ты, не значит, что я не могу исчезнуть, — ответил он. — Я слышал, что существуют события, из-за которых такие, как я, исчезают, но никто не может сказать, что это за события. — О... — я медленно кивнул, начиная понимать, о чём он говорит, более ясно. — Но тот твой случай — он касается меня? — Похоже на то. — Мы что, родственные души? — Не говори глупостей. — О. — Я не твой парень, — сказал он твёрдо. — Сколько раз мне тебе повторять? — Но ты правда похож на него, — я не мог сдержаться. Несмотря на множество различий, они не были настолько значительными, чтобы быть неузнаваемыми. Если бы мы сделали Пи Фа новую стрижку, добавили шрам на бровь, заставили его чуть больше тренироваться и одели во всё чёрное с головы до ног, уверен, он выглядел бы точь-в-точь как человек, стоящий передо мной. — Всё верно. Так и должно быть. — Что это значит? — Если бы Мрачный Жнец выглядел устрашающе или был незнакомцем, разве ты подбежал бы и обнял меня, как только что? Одного этого предложения было достаточно, чтобы я немедленно понял его ответ. Я подумал, что это имеет совершенный смысл. Во времена, когда человек чувствует себя потерянным или напуганным, увидеть знакомое лицо — всё равно что найти утешение. Примерно так же, как педиатры иногда одеваются в костюмы милых персонажей, чтобы завоевать доверие своих маленьких пациентов и заставить их перестать плакать. — Он — тот, кого ты любил больше всего в своей жизни, — медленно произнёс молодой Мрачный Жнец. — Вот почему я выгляжу как он. На мгновение я подумал, что это очень хорошая идея. В последние минуты моей жизни человеком, которого я больше всего хотел увидеть, был Пи Фа. Просто видя его лицо, я больше ничего не боялся. Он делал меня спокойным и смелым. Если бы мне предстояло умереть, я был бы очень счастлив, если бы именно он забирал меня туда, куда мне нужно. Я пошёл бы с ним, не задавая вопросов. Но затем я подумал, что это было жестоко — использовать лицо того, кого я люблю. Он использовал меня как инструмент для манипуляции. Он дал мне надежду, а затем в конечном счёте разрушил её, оставив меня разочарованным и опустошённым, как сейчас. Но в обычном сценарии простые люди, вероятно, никогда бы не узнали этой правды. Они знали бы лишь то, что их близкие пришли забрать их. Если бы Мрачный Жнец был просто проводником, время, которое он проводил с душами, было бы очень коротким. Они просто сохраняли бы спокойствие, немного притворялись, пока не достигнут места назначения, — и всё. Каждая душа чувствовала бы мир и покой, зная, что по крайней мере в самый одинокий момент своей жизни у них было время пройтись со своими близкими в последний раз, пусть даже посреди ледяного моря. Я спросил: — Значит ли это, что твоя внешность постоянно меняется в зависимости от души, которую ты должен забрать? — Можно сказать и так, — медленно кивнул он. — Но на самом деле у меня нет ни лица, ни тела. Я лишь образ в твоих глазах. — Но я только что обнимал тебя в полную силу. — О, сейчас это не так. — Что это значит? — Это значит, что сейчас особый случай. Ты не типичная душа. Нет, ты даже не душа; ты ещё не умер. Если бы ты не был мёртв, ты не смог бы меня увидеть. Вот почему я должен быть в человеческой форме, чтобы мы могли поговорить. — Если ты собираешься маскироваться под человека, почему бы не заставить своё сердце биться? Это жутко. — А как тогда отличать людей от Мрачных Жнецов, если сердце будет биться? — Просто сделай какую-нибудь отметку. Можешь даже на лоб её налепить, чтобы сразу было видно. — Эй, я тебе не паровая булочка! Меня раздражает, что я никогда не могу победить его в споре, хоть он и кажется невероятно ленивым, чтобы разговаривать или объяснять что-либо. Он никогда не уступает и всегда выставляет меня невинным, ничего не понимающим ребёнком. — Итак, подводя итог... Ты спас меня, потому что боялся, что умрёшь. Я правильно понимаю? — Верно, — мгновенно ответил он. — Но я пока не знаю причины. Поэтому, пока я ищу ответ, ты ни в коем случае не должен умирать. — М-м-м... вот как. Это первый раз, когда кто-то говорит мне прямо в лицо: «Не умирай». Раньше я думал, что, кроме желания продолжать жить, меня удерживала в живых любовь других людей — то, что меня любят и знают, что я для кого-то важен. Это заставляло меня чувствовать, что я ещё не могу умереть. Но после смерти Пи Фа я больше так не чувствую. Меня больше ничто не удерживает — ни любовь, ни мечты, ни жажда роста. У меня ничего не осталось. Но теперь есть Мрачный Жнец, который приказал мне не умирать, потому что, если я умру, он тоже умрёт. Забавно, правда? У меня действительно ничего не осталось. Даже моя последняя причина жить — ради кого-то другого, и я даже не знаю, кто они такие. Честно говоря, это не вызывает у меня желания жить дальше. — Сколько времени это займёт? — спросил я. — В смысле? — Найти ответ — это займёт много времени? — Не знаю, — пожал он плечами. — Но я сделаю это как можно быстрее. Как только узнаю ответ и решу проблему, я дам тебе знать. Тогда, если захочешь умереть — можешь. Ему действительно было всё равно. Ему было безразлично, жив я или умру. Единственное, что имело значение, — это чтобы он сам не умер. Было невероятно странно слышать такие слова от того, кто выглядел как Пи Фа, потому что настоящий Пи Фа никогда бы не сказал ничего подобного, никогда бы не стал заботиться о своей жизни больше, чем о моей. От одной мысли об этом мне становилось невыносимо тоскливо. Я правда скучаю по Пи Фа. — Можешь отдохнуть этой ночью, — сказал Мрачный Жнец, вставая и слегка потягиваясь из стороны в сторону. — У меня спина затекла от долгого сидения в одной позе. Я ухожу. — Тебе обязательно уходить... правда? — я выпалил то, чего не должен был. Понижать голос в конце было бесполезно; он всё слышал. — Да, — он повернулся ко мне с невозмутимым лицом. — Хочешь, чтобы я остался и убаюкал тебя? Приятно думать о том, чтобы видеть лицо Пи Фа перед сном, но, хорошенько подумав, я, наверное, не смогу уснуть, если он останется здесь. Я задержал его только потому, что хотел продолжать смотреть на лицо Пи Фа, вот и всё. — Нет, спасибо, — коротко ответил я. — Я пошёл, — он пренебрежительно махнул рукой, прежде чем открыть дверь на балкон и выйти. — Подожди, ты, дверь... Инстинктивно я окликнул его, чтобы сказать, что это не дверь спальни (хоть это и было очевидно; как он мог не знать?). Он не обернулся, чтобы послушать, так что я последовал за ним на балкон, но, открыв дверь, обнаружил лишь пустоту. Он исчез. Нигде не прячется. И внизу его тоже нет. — Призрак... определённо призрак. Прошло двадцать четыре часа. Я всё ещё на том же месте. Лежу в той же постели, совсем не вставая. Я не ел и не пил, даже не ходил в туалет. Я не знаю, что делаю. Не знаю, что делать дальше. Встать с кровати и вернуться к нормальной жизни? Ни за что. Если я выйду, меня просто засыплют соболезнованиями. Репортёры будут без конца задавать одни и те же вопросы: как я себя чувствую в связи с внезапной кончиной жениха? Эти вопросы такие глупые. Как я могу себя чувствовать из-за смерти своего парня? Счастливым? Я отключил телефон ещё с прошлой ночи. Многие пытались мне дозвониться: старший брат, Оскар, Чиенг, Глой и множество неизвестных номеров (скорее всего, СМИ). Я не хотел ни с кем говорить, так что вёл себя как проблемный ребёнок: заблокировал все контакты и пролежал под одеялом весь день. В больнице, особенно в моём отделении, сейчас, должно быть, хаос, потому что я внезапно исчез без единого слова. Я знаю, что поступил невероятно безответственно, но к чёрту всё. Просто увольте меня. Я больше не хочу этим заниматься. Если я вернусь сейчас, директор, наверное, вызовет меня на большое совещание, и руководство вместе со старшими врачами будут меня отчитывать. Они попытаются вынудить меня уйти, заставят взять на себя ответственность за то, чего я не делал. Этот крупный политик, вероятно, сделает всё, чтобы посадить меня в тюрьму в качестве жертвы за жизнь своего сына. Всё идёт как надо. Лучше умереть здесь. Время тянулось медленно, будто убивая меня постепенно. Потолок спальни стал единственным, на что я мог смотреть. В любом другом месте мне мерещился Пи Фа. До того как мы вместе купили этот дом, это был наш первый дом. Пи Фа практически перевёз сюда все свои вещи, но всегда говорил, что просто гостит. Он использовал этот трюк с тех пор, как мы начали встречаться. Даже после того, как я прошёл несколько курсов повышения, он так и не вернулся в своё кондо. Так что в конце концов мы купили дом вместе, чтобы ему больше не приходилось говорить, что он просто у меня гостит. Глубокая тишина позволила мне услышать звук, который я обычно не слышу. Я услышал уведомление откуда-то — определённо не с моего телефона, ведь я его отключил. По какой-то причине я медленно сел, встал с кровати и пошёл на звук. Найти его было нетрудно: экран моего iPad засветился в темноте. До этого я даже не замечал, что iPad лежит на журнальном столике перед диваном. Когда я его туда положил? Не могу вспомнить. Я взял iPad и не нашёл ничего важного. Просто письмо от бренда, в программе которого я состою, с промо-акцией, которой я никогда не воспользуюсь. Я усмехнулся про себя, что забиваю этим голову, но вместо того чтобы убрать планшет, мои пальцы пролистали непросмотренные уведомления, будто мне совсем нечем было заняться. И моё бесцельное блуждание привело меня к открытию. Уведомление из чата от моего старшего брата, отправленное три дня назад. Глядя на заблокированный экран, я мог видеть только, что он прислал картинку. Я уверен, что в последнее время вообще с ним не переписывался. Мы снова начали разговаривать только в тот день, когда произошёл инцидент с Пи Фа. Так что же он прислал? Я открыл чат из любопытства. Увидев имя чата, я раскрыл одну загадку: старший брат писал не мне, а Пи Фа. Не знаю, когда он залогинился в моём iPad; должно быть, это было давно, потому что я почти не пользуюсь LINE на iPad. Только Пи Фа, кажется, заходит везде, не боясь кражи личных данных. Я позволил себе заглянуть в переписку между Пи Фа и Пи Яем, молча спрашивая разрешения и думаю про себя: «Можно мне посмотреть, Пи Фа?» Хотя он не ответил, я знал — он позволил. Пи Фа никогда не жалуется на такие вещи; он никогда не хранил от меня секретов (кроме как с предложением руки и сердца). Фа называл этот чат «Большой Брат». Я думал, они редко общаются, но, заглянув в историю сообщений, кажется, они переписываются чаще, чем я предполагал (хотя большая часть, похоже, была между Фа и Бенни). Особенно на этой неделе — Большой Брат писал Фа каждый день. А что касается того, о чём они говорили... последняя картинка, отправленная три дня назад, говорит сама за себя. **Большой Брат:** *Давай выбирать.* *Отправляет картинку* Изображение — скриншот с сайта. Там длинный список контактных номеров. Верхняя строка на экране гласит: «Государственный приют для сирот и учреждение по уходу за детьми». Мои руки дрожали. Нет, всё моё тело тряслось. Чем больше я читал их сообщения, тем сильнее всё переворачивалось в груди. То чувство, так похожее на первый день, когда я услышал новость о возвращении Пи Фа, снова захлестнуло меня. **Большой Брат:** *Но тебе правда стоит сначала посоветоваться с Воном.* **Пи Фа:** *Уже советовался, но дай мне сначала самому посмотреть.* Это было совсем не то, чего я ожидал. Я уже отказался от этой идеи. Хоть это и шло немного вразрез с моими желаниями, для меня нет ничего важнее Пи Фа. Я могу жить без детей, но не могу жить без Пи Фа. Вот что я хотел сказать ему, когда вернулся домой в тот день. Хотя я думал, что это был ультиматум с его стороны, Пи Фа сказал «нет», то есть он не передумает. Он вёл себя так, будто ничего не случилось после той ночи, ни разу больше не заговаривая со мной о ребёнке. Вместо этого он пошёл советоваться к старшему брату, которого находил надоедливым, потому что знал — никто не разбирается в законах лучше его брата, юриста из известной адвокатской конторы. Я пролистывал переписку братьев, пытаясь глубоко дышать и сдерживать слёзы, потому что, если бы я заплакал сейчас, я бы уже ничего не смог понять. **Большой Брат:** *Превосходно.* *Нонг Ку — герой.* **Рафа:** *Точно. Я пошёл и спросил его. Как я мог не сделать этого?* *хахахахаха.* Я ничего не понимаю. Всё неправильно. Моя жизнь не должна была закончиться вот так. Ещё один шаг — и у меня было бы всё, чего я хотел. Я бы законно женился на мужчине, которого люблю, — то, что, как мне всегда казалось, никогда не случится в этой стране, по крайней мере, пока мы оба живы. Я бы стал медицинским профессором, у него было бы много возможностей за границей как у фотографа, и у нас были бы прекрасные дети. Я просто хочу увидеть, как Пи Фа станет отцом. Хочу, чтобы он узнал, что может исполнить эту роль, даже несмотря на то, что его детство не было счастливым. Хочу исцелить его душевные раны. Хочу, чтобы он знал, как повезло тому ребёнку, у которого есть такой отец, как он. Хочу доказать, что Пи Фа ни капли не похож на своего отца. Хочу, чтобы он увидел себя таким, каким вижу его я. — Пи Фа... Но я знаю, что такой образ мыслей эгоистичен. У меня нет права доказывать то, чего этот человек от меня не хочет. Я не могу навязывать свои убеждения людям, которых люблю. У меня нет права говорить им, что правильно и что следует делать. У меня нет права вмешиваться в чьи-либо душевные раны, сколько бы любви или искренней доброй воли во мне ни было. Теперь у меня ничего не осталось, чтобы отдавать. Не осталось ничего, чем жертвовать. Единственное, что осталось, — это моё никчёмное дыхание, никому не нужное. Но если смерть того ребёнка действительно была моей виной, тогда заберите мою жизнь. Пусть всё закончится. Я больше не могу этого выносить. Я ходил взад-вперёд по комнате, открывал ящики и рылся в поисках инструмента, который мог бы мне помочь, но безуспешно. Затем я подумал, что, должно быть, хранил его в одном из ящиков в спальне. Так что я вышел в гостиную, обыскал шкафы — решил, что, возможно, это именно то место. Спустя короткое время я наконец нашёл его. Большой серебряный канцелярский нож лёг в мою руку. Я отломил секцию лезвия, чтобы заточить его, затем глубоко вздохнул, изучая вены на своём запястье. Это было не так страшно, как я думал. Возможно, потому что я врач; я повидал всё. Разрезать человеческую кожу, видеть кровь, хлещущую, как вода, печень, почки, кишечник, сердце, мозги — я видел их так же часто, как ем свою еду. Так что порезать собственную руку было пустяком. Но где резать? На самом деле пореза руки не так легко убивает. Нужно резать очень глубоко. Если резать вдоль руки, кровеносные сосуды будут повреждены сильнее, и ты потеряешь больше крови. Но, скорее всего, ты ещё долго будешь мучиться от боли, прежде чем умрёшь. Или ударить прямо в точку смерти? Хм-м... но нужно очень много силы, чтобы убить одним ударом. Особенно канцелярским ножом, который не такой острый, как хирургический скальпель. Если не умрёшь сразу, будет проблематично. Ни одно из лекарств в этой комнате неэффективно; все они из тех, что при чрезмерной дозе причиняют страдания, но смерть под вопросом. Наверное, проще было бы просто позволить себе умереть от обезвоживания. А что насчёт верёвки? Нет верёвки такой длины. Даже если бы и была, она была бы недостаточно прочной. Нужно пойти и купить? Где вообще что-то купить в такой час? Хм-м... или, может, подойдёт простыня? С этой мыслью я бросил нож и побежал в спальню, прямо к кровати. Я уже собирался стащить простыни, а мои глаза тем временем обшаривали потолок в поисках чего-то достаточно прочного, чтобы выдержать мой вес, — чего-то, что не рухнет. Я задыхался. Кажется, была какая-то возможность, что-то вроде того. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы всё подготовить. Как только я разобрался, всё пошло гладко. Не успел опомниться, как я уже стоял на стуле. Это чувство было похоже на прошлую ночь, перед тем как я спрыгнул с крыши, — страх и сомнение, но гораздо слабее. Возможно, потому что я уже прошёл через это однажды, и теперь у меня была ещё одна причина хотеть умереть. Надеюсь, в этот раз получится. — Прости, Пи Фа, — пробормотал я. В этот раз я не плакал. Не знаю, потому ли, что был сильным, или потому, что уже выплакал все слёзы до последней капли. — Прости, что был эгоистичным. Теперь я знаю, как сильно ты меня любишь. Но это хорошо. Теперь я смогу подарить Пи Фа действительно большую улыбку, когда увижу его. — Давай в следующей жизни заведём дочь. Время пришло. В этот раз. Внезапно! Я сошёл со стула, готовясь к мучительной боли удушья. Я знал, что это будет невыносимо, но, если я смогу вытерпеть, вся эта боль закончится. Нет. Было совсем не так больно, как я думал. Простыня, которую я обвязал вокруг себя, даже не душила меня. — Ты правда ничего не понимаешь, да? Я действительно сошёл со стула, и мои пальцы ног оторвались от пола, но я не задохнулся, потому что кто-то подхватил меня одной рукой и держал в вертикальном положении, поддерживая снизу. — Я же сказал: если нельзя — значит, нельзя умирать.