Цельносинтетическая оболочка

Минула неделя, потом еще одна. Новость об обновлении команды — его долбаной команды — распространялась так активно, что заголовки въедались в роговицу, а бубнеж дикторов долетал до слуха даже в полной тишине. Журналисты перетряхивали биографии новеньких, как бомжи помойку, и попутно не забывали гадать вслух: прежние члены «Семерки» правда ушли по собственному желанию — или их самих ушли? «Они серьезно приняли черномазую?..» «Вот это соска...» «Верните Мэйв!» «Наконец-то Семерка посвежела, одни и те же лица за столько лет приелись. Им там, наверное, уже за пятьдесят? Песок не сыпется?» Хоумлендер не висел в телефоне, как какой-нибудь малолетний гик, поэтому понятия не имел, откуда он знает, что пишут в комментариях. Особенно в тех, где старому составу Семерки предлагалось обрести счастливую пенсию. Таких было больше всего. На волне ажиотажа расписание раздулось вдвое: интервью, утренние шоу, вечерние шоу, запись подкастов, фотосеты для обложек, промо-ролики. Мимо текли людские массы из гримеров, режиссеров, помощников режиссеров, звуковиков, операторов, размалеванных ведущих. А он садился в кресло. Вставал перед объективом. Надевал петличку. Снимал петличку. Улыбался — шире. Еще шире. Жал руку очередному придурку с микрофоном. Отвечал на одни и те же вопросы, только сформулированные разными словами. Смотрел в камеру и говорил то, что нужно было говорить. Они с Сейдж условились: пока толпа разевает рот — самое время закладывать туда правильную версию событий. Но мысли оказалось не заткнуть так просто. Маленькая шлюха Старлайт — ее цитирует любая занюханная газетенка, выходящая по пятницам, и людям этого хватает: ей верят охотнее, чем всему пиар-отделу «Воут», вместе взятому. Нуар — предатель, теперь уже мертвый предатель, а вместо него в костюм засунули актеришку, который даже не умеет обращаться с ножами, и это видно. Так чему удивляться, что над ними смеются — едва ли не в голос, едва ли не тыча пальцем, — а он должен делать вид, что все в порядке? Сейдж — полезна, но насколько надежна? Рано или поздно ей надоест сидеть в тени и подсказывать ему правильные слова — захочет сама их произносить. Захочет, чтобы слушали ее. А-Трейн — трус, его держит только страх за семью. Бездна — кретин. Годится для грязной работы, и больше ни на что. А теперь еще и девчонка. Даже если это было общее фото на билборд, ее неизменно просили «выйти чуть вперед». Если отдельный баннер — она, в своем костюме с теснением под змеиную кожу, напоминала то ли кадр из эротического триллера, то ли рекламную кампанию дорогого нижнего белья. И вскоре уже трудно было разобраться, каких надписей по городу расклеено больше: Vought или Vox. Улыбалась постоянно — медово, приторно, одними губами, будто настоящей мимики у нее отродясь не водилось. Влетала на каблуках, разнося сладковатый запах чего-то брендового — от которого хотелось чихнуть, — и вокруг нее начиналась одна и та же комедия: любой мужик, от осветителя до члена совета директоров, мгновенно превращался в бормочущего идиота. Лебезили, краснели, пыжились. Справлялась со своей ролью даже слишком хорошо. А еще — постоянно старалась поймать его взгляд. Даже пока старший менеджер рассыпался в комплиментах, она, не переставая улыбаться, косила в сторону — выискивала его, будто ждала одобрительного кивка. Но разве не все они начинали так же. Ему казалось, что после того, как он запер дверь Злой комнаты — отныне дома для Барбары, — он запер там же и весь скопившийся за годы гнев, до последней капли. Но чем дальше, тем явственнее он ощущал, как где-то глубоко, с изнанки, зреет и давит нечто. Воспаление. Нарыв. Ведь на деле нихрена не изменилось. Хуже того: этой тупой публике его одного стало мало. Он был готов умереть за них — а они радостно слюнявят экраны, стоило появиться новой смазливой мордашке. Ни орденов, ни вшивой благодарности. В этом есть что-то... унизительное. Да будет ли в его жизни хотя бы час (не неделя, не день, вы слышите? один только час), когда его перестанет заставать врасплох алый смертоносный луч из собственных глазниц. — Вокс, ты появилась совсем недавно, но уже, без преувеличения, покорила всю страну, — говорила очередная ведущая очередного ток-шоу, в студии, которая, в общем-то, не отличалась от всех остальных. — Расскажи нашим зрителям: с чего начался твой путь? Почему ты решила стать супергероиней? Она ответила по-ангельски наивно: — Я просто хочу помогать другим. Я знаю, очень многие делают это, оставаясь простыми людьми, и я ими восхищаюсь. Но мне повезло обладать силой. И я потрачу ее всю на то, чтобы сделать мир хоть чуть-чуть лучше. Подставные зрители захлопали. Хоумлендер стоял за кулисами, ожидая своего выхода — и не сводил взгляда с ее улыбки. С порхающих ресниц. С живой и подвижной фигуры. Глупая детская искренность в ее голосе разжигала внутри черные горячечные искры. Хотелось залепить ей пощечину — стереть с лица это фарфоровое выражение. Сдавить в руках тоненькую шейку, стиснуть хрящи, пережать дыхательное горло... А может, иначе: прижать к стене, зажать рот ладонью и заставить наконец перестать улыбаться — по-другому. Так, чтобы она охрипла. — Твоя новая любимая кукла? Он едва не вздрогнул: рядом возникла Ньюман. Еще один гвоздь программы. Долго она уже смотрит, как он пялится на эту девку?.. — Держу пари, ты им в детстве головы любил отрывать, — продолжила она, надев полуулыбку, маскируя их разговор под невинную болтовню. Хоумлендер не удостоил ее и взглядом. В детстве дяди в белых халатах любили порой срывать куски кожи с него. — Не боишься, что Америка променяет тебя на нее? Публика явно любит ее больше. — Да что ты. — Очевидно же. Она свежее мясо, а ты... — Ньюман повернула голову и посмотрела на него с притворным сочувствием, — скисшее молоко. На секунду его верхняя губа дрогнула — короткий, едва заметный спазм. Кроваво-красной вспышке внутри он не дал подняться выше горла. Имей хоть кто-то реальное представление о том, по сколь тонкому льду ходит все человечество, из раза в раз испытывая его терпение, — ему бы выдали медаль за выдержку. — Видел недавно ролик с твоим участием, — доверительным полушепотом сообщил ей Хоумлендер. — Тот, где ты берешь по горло у Саддама Хусейна. Забористо. И очень талантливо сделано. Не знал бы — не отличил от настоящей тебя. Ее лицо окаменело, улыбка врезалась глубже в подкрашенные губы. Он с удовольствием отметил, как возрастает пульс, и кровь упругой волной ударяет в вены. Как ее собственный гнев проступает на щеках красным. — Тебе ли не знать, Вики, как важно для женщины красивое лицо. И как легко его можно... утратить. Он отвернулся и неторопливо двинулся к выходу из-за кулис — туда, где ждал свет софитов, аплодисменты и его появление под торжественную музыку. Спиной он чувствовал ее взгляд — острый, ненавидящий, бессильный. Отлично. Пусть побесится.

***

Откуда они каждый раз брали поводы для своих бесполезных собраний, по паре штук в день? Лучше бы направили фантазию на решение проблем — ну, тех самых, о которые предпочитали чесать языки. Хоумлендер отсидел эти нервные сходки все до одной, но так и не услышал ни одной по-настоящему стоящей идеи. По крайней мере, до появления в команде Сейдж. — Сразу к делу, — небрежно махнул рукой Хоумлендер, занимая кресло во главе стола. Он где-то видел, как это делается: рассеянный жест, скучающий тон — так ведут себя люди, у которых нет времени на всякую чушь. Коль скоро вся эта банда обожает изображать корпоративных крыс, он побудет их недоступным гендиректором. Еще одна забавная деталь: стол в конференц-зале никогда не оказывался занят полностью, кроме как во время подобных сборищ. Сегодня — тоже. По левую руку юристы, финансисты, кое-кто из Совета директоров, Эшли — ее постоянное неосознанное желание вцепиться в парик действовало на нервы. По правую — «Семерка» в полном составе. — Сейдж, тебе слово. Она кивнула и поднялась с места. — Ребрендинг вернул «Воут» часть позитивного внимания, но остается важная проблема: позиционирование Хоумлендера после суда. Слушание было публичным, подробности давно разошлись по всем возможным источникам. Скрывать или игнорировать бессмысленно. Не то чтобы он был рад в очередной раз об этом услышать. Сейдж перехватила его взгляд — и, опережая возражение, продолжила чуть быстрее: — Я предлагаю не избегать, а легализовать. Необходимо сменить вектор общественного восприятия: высшее существо не обязано быть добрым, оно обязано быть сильным. Сила — это безопасность, Хоумлендер — гарант безопасности. Он больше не слуга народа, целующий младенцев и подписывающий плакаты. Он — национальный защитник. Внедрим этот образ сейчас, и он легко закрепится на волне активной медиа-кампании. Нужно сменить стиль публичных проявлений: никаких улыбок, никаких оправданий, вместо этого — сдержанность и достоинство. Меньше слов — больше присутствия. Хоумлендер удивленно моргнул. Эта женщина за минуту сделала то, чего за несколько месяцев не смогла вся их выпущенная из Гарварда пиар-служба. Совет закивал с важным видом — будто их одобрение кому-то здесь упиралось. — Далее, из того, что я наблюдаю, мы имеем оппозицию в лице Старлайт и ее поклонников. Более организованную и структурированную. Поклонники Хоумлендера хаотичны, они размахивают атрибутикой на фестивалях, в то время как фанаты Старлайт проводят журналистские расследования. Фан-база тоже может качественно работать на образ. Я могу подобрать одного-двух доверенных и поручить им организовать общественное движение. Скажем, «Граждане за безопасность» или что-то подобное, в схожем ключе. — Она обратилась лично к Хоумлендеру: — У тебя есть какой-нибудь личный фонд? — Нет, — ответил он, на миг задумавшись. На самом деле он понятия не имел. Черт возьми, он даже не знает, какая цифра лежит на его банковском счете. — Имеет смысл создать. Суперы обычно жертвуют в сторонние организации, этим уже никого не удивишь, а здесь будет собственный благотворительный фонд Хоумлендера. Деньги пойдут на вопросы, которые волнуют обычных граждан: содержание школ, реконструкция домов. И профинансируем полицейские участки в неблагополучных районах. Свяжем реальную повестку с медийным образом, покажем, что полицейские — наши союзники. Директора вновь одобрительно загудели — безвольное эхо, повторяющее за умной бабой. Где они были, пока он месяцами глотал дерьмо в прайм-тайм? Просиживали задницы и ждали, когда им разжуют очевидное? Хоумлендер скривился. И краем глаза заметил направленный на него взгляд Сью. Она сидела ближе остальных. Слушала, но кажется, выступление Сейдж слабо интересовало ее. Гораздо интереснее таращиться на него этим выжидательно-распахнутым взглядом. Твою мать, что тебе надо? Хоумлендер с усилием вернул фокус на Сейдж, к которой теперь присоединились финансовые аналитики. Плевать. Не хватало еще из-за этого дергаться. По отполированной поверхности стола к нему скользнула бумажка. Прямо в поле его зрения, так, чтобы он заметил. Сейдж тоже заметила — и, возможно, все остальные, если только не были слишком увлечены собой. Хоумлендер уставился на квадратный листок с тиснением «Vought» по краю. Она только что подкинула ему записку?.. «Я пялюсь?» — было выведено тонким летящим почерком. Хоумлендер коротко окинул взглядом комнату, как если бы кто-то мог ему подсказать, что следует сделать в подобной ситуации. Однако все прилежно глядели в свои бумаги — самый безопасный выбор, когда не знаешь, как реагировать на выходки начальства. Сью виновато улыбалась, как ребенок, пойманный на шалости. Несколько недель назад здесь же, в этой самой комнате, чуть не удушила человека по его приказу — а теперь подсовывает записки посреди совещания. Настолько абсурдно, что даже забавно. Все еще не веря, что он в самом деле это делает, Хоумлендер взял ручку. Помедлил секунду. Но написал коротко: «Да». Не глядя, двинул листок обратно. Она, едва слышно — озорно — хихикнув, зажала бумажку в ладони. Дальше все шло рутинно. Когда остальные стали расходиться, Хоумлендер остался в кресле — ждал. И дождался. Она будто нарочно выходила последней. — Сью, задержись, будь добра. Она повернулась и посмотрела на него всё с той же услужливой готовностью — рот приоткрыт, брови чуть приподняты, хоть сейчас на обложку. Хоумлендер поднялся, неспешно прошелся до панорамного окна, выдерживая паузу. Сью покорно ждала, выпрямившись, как струна. — Как тебе с нами? Не разочарована? — Ну что вы, — улыбнулась она. — Я счастлива быть в «Семерке». И на сей раз обошлось без заверений, что сбылась ее давняя мечта, или любой хотел бы оказаться на ее месте. Странно — она достаточно сообразительна, чтобы не нести при нем эту слащавую херь? Или просто не хочет показаться банальной? Хоумлендер пригвоздил ее к месту прямым, тяжелым взглядом — но Сью ответила лишь выражением вежливого недоумения. Она либо не боится, либо исключительно хорошо притворяется. Оба варианта одинаково его не устраивали. — То, что ты вытворяла здесь со Стивеном… не слишком-то вяжется с желанием помогать людям, — ровным тоном заметил Хоумлендер и сделал шаг в ее сторону. Еще один. Змея, подбирающаяся к кролику. — Или это и есть то, чего ты хотела? Теперь он чувствовал запах ее духов. Но по-прежнему — не страха. Ни пота, ни повышения температуры, она была спокойна. Только кукольная улыбка вдруг сделалась глубже — мягче, взрослее, словно в ее головушке действительно существовало что-то, кроме воздуха. — Я показала именно то, что вы просили, — спокойно ответила она. — Ни одно в мире благо невозможно построить без жертв. А сила не равняется жалости. Разве вы не согласны с Сестрой Сейдж? Вот, значит, как. Хоумлендер прищурился. Сейдж назвала ее пустышкой, глупое красивое тело, ничего примечательного. Но пустышки не цитируют чужие стратегии к месту. Он изучил ее лицо с новым, пока еще смутным интересом. — Ты не дура, — резюмировал наконец. — Хотя очень стараешься ею быть. Зачем? Она усмехнулась — снова не так, как обычно. С призвуком горькой иронии. — Девушка либо красивая, либо умная, так ведь? За ум у нас отвечает Сейдж. А я… просто делаю свою работу.

***

А мальчик оказался совсем непрост. Сью рассчитывала на другое: надломленный параноик, истерик с растоптанным эго — помани намеком на восхищение, и прибежит, высунув язык. Но никак не ожидала таких, в лоб, проверок на прочность. А она ведь только и делала, что крутилась перед ним, изображая дурочку: этакая неопытная стажерка, которая ловит каждое слово босса и смотрит снизу вверх призывно-проникновенно. Однако Хоумлендер с таким же упорством ее игнорировал. Видимо, наелся романтики по горло. Чему удивляться — токсичный шлейф их со Штормфронт большой и чистой еще долго будет подстерегать его в укромных местах. Что ж, легкие победы скучны. Выстукивая шпильками по полу пустого сейчас коридора, Сью распустила прическу и взмахнула кудрями. День выдался долгим, и она хотела только дойти до своих апартаментов, сбросить костюм и, наконец, расслабиться. Но ей навстречу, прямиком из комнаты Сестры Сейдж, вывалился Бездна. Кевин Московиц собственной персоной. Волосы взлохмачены, глазки бегают. На шее наливается красным засос. Пальцы заправляют член в ширинку. Сью застыла. Бездна, увидев ее, тоже остолбенел. Она действительно видит то, что видит?.. — О… приветик… — Это комната Сейдж, — холодно приподняла брови Сью, указав на раскрытую дверь. — А я здесь… Ну, я просто… Да какого черта. Отодвинув его с дороги, Сью вошла внутрь. Стеклянный кофейный столик весь в следах размазанного соуса, поверх — громоздятся картонные упаковки от картошки фри и хот-догов. Некоторые еще с остатками еды. Орал включенный телевизор. Сейдж сидела на диване: нижняя часть костюма криво натянута на бедра, сверху — один только серый бесформенный лифчик. В виске темнела аккуратная дыра, и от нее вниз, вдоль скулы, тянулась подсохшая бурая дорожка. Сейдж повернула к ней голову. Медленно, осоловело моргнула. — Здоро́во. Лука принесла? — Чего? — не поняла Сью. — Лука жареного принесла? Я же час назад просила! — Сейдж, ты… Ты меня узнаешь? — Жареный лук, весь в масле… — бубнила она, и язык заплетался, как у пьяной. — Хотя… нахер лук, можно просто бутылку фритюрного масла, и соли побольше… Что она несет? Сью шагнула ближе, бесцеремонно приподняла ее лицо за подбородок, чтобы осмотреть пробоину в виске. — Э, отвали от меня! — заорала Сейдж. — Да ты знаешь, кто я такая! А я те не скажу, поняла?! Рядом что-то валялось и поблескивало. Сью перевела взгляд — и увидела длинный металлический стержень: заостренный с одного конца, с рукояткой на другом. Не стержень, поправила она себя. Игла. Такие в пятидесятых активно использовали в психиатрических больницах для проведения лоботомии. Сью взяла окровавленную иглу в руки — на лице ее, сменяя потрясение, проступило выражение мрачного, хищного восторга. Значит, вот как любит развлекаться самая умная женщина — простите, самый умный человек — в мире. Должно быть, такой интеллект — это проклятие: рассудок гудит без остановки, перемалывает данные, строит прогнозы, не выключается ни на минуту. И чтобы заткнуть шум внутри черепа, Сейдж превращает себя в овощ — а потом зовет Бездну, единственного, чей уровень умственного развития не оскорбляет ее даже в таком состоянии. Осминоголюб долбит полутруп, пускающий слюни на диване. Идиллия. Хоумлендер будет в восторге от таких новостей. — Слышь… Я ведь так и не успел тебя поздравить со вступлением в команду, — мямлил из-за ее спины Бездна. Но — нет, пока что Сью не станет раскрывать их маленький, на троих, секрет. А когда Сейдж станет слишком большой помехой, расскажет Хоумлендеру, кому на самом деле он доверяет свои щепетильные тайны и стратегические решения. — Знаешь, а я ведь здесь с самого начала. Еще с первой «Семерки». Можно сказать, правая рука Хоумлендера — ну, не в прямом смысле, в прямом у него Нуар был, но теперь-то... в общем, я тут главный после него. — Дыхание Бездны теперь доставало ей до уха. — Так что если у тебя вдруг возникнут какие-то проблемы, я могу все решить… Его рука потянулась к ее бедру. Сью повернулась к нему с улыбкой, стиснула пальцы на воротнике и дернула на себя. — С этой минуты каждый раз, когда ты будешь ее трахать, — прошептала она ему на ухо, — ты не сможешь кончить, пока не скажешь ей, что она хренова уродина и никто, кроме тебя, ее не захочет. Отстранившись, она брезгливо перешагнула через мусор на полу и оставила сладкую парочку веселиться дальше. Бездна, замерев, таращился ей вслед. — Блядь, — обеспокоенно вздохнул он.