Семья за семью

***

Ее не должно было быть.

      Если мир основан на справедливости, если у мира есть Эволюция, ее не должно было быть.

      Но она — есть.

      Лапки, ушки, платьице в горошек, летняя шляпка. Здорова и жизнерадостна. Бежит за мячиком. Мяч величиной с маленького зверя весело катится по пыльной дорожке, подкатывает к широким лапам Пуберта. Пуберт останавливает добычу ногой, надавливает, крепко прижимает к земле. Красно-синий мячик почти полностью скрывается под ступнёй. Пуберт жмет сильнее, надеясь, что мяч лопнет, разлетится на рваные кусочки, но нет.       Девочка подбегает к Пуберту быстрее. Протягивает ручки за своей игрушкой, улыбается, ждет. Лет трех. Глаза чуть припухлые, глубоко посаженные, зелёные, хитрые. Но мордочка похожа на кроличью. Дитя убийц.       В нетерпении девочка приседает на корточки и пытается вытащить мячик из-под лапы Пуберта. Дергает изо всех силенок. Если опустить другую лапу на бледный паучок кисти, то суставчики хрустнут и ладошка превратится в тряпочку... Нет, это выше его сил!       Пуберт бросает взгляд сквозь куст сирени на лиса и крольчиху, весело болтающих возле полицейской машины. Уайлд-Хоппсы и не подозревают, что если бы они первыми выбрались из машины, то уже лежали бы на земле, утыканные дротиками. Но первой выскочила девчонка со своим мячиком. Пуберт отталкивает девочку, хватает мяч и выбегает из двора, никем не узнанный за давностью лет, другого цвета шерсти и бедности.

***

      Пока он добирается до дома, грозовая мгла окутывает Зверополис дымчатыми сетями. Пуберт тянет на себя раскаленную ручку входной двери, ныряет в пекло подъезда, пропеченного за несколько жарких дней. Поднимается, прихрамывая, на пятый этаж. За окнами лестничных площадок молнии вспарывают ткань лилового неба. Грохочет хоть и далеко, но уже почти непрерывно.       — Эволюция всемогущая, страсти какие, — бормочет старуха-антилопа, выбрасывая мусор в змею мусоропровода. Оглушив притихший дом грохотом ржавой крышки, она очерчивает в воздухе букву "E" и ищет сопричастности в глазах Пуберта. Но Пуберту наплевать на грозу, наплевать на старуху. Он должен был быть сейчас в полиции, а Уайлд-Хоппсы — лежать в черных пластиковых мешках. Гроза, как финальный аккорд, как одобрение свыше, тогда пришлась бы как нельзя кстати. Но теперь ей стоило бы отменить свой театральный выход. Месть не удалась. Пуберт не предусмотрел, что Уайлд-Хоппсы смогут заиметь ребенка без всяких природных барьеров.       Зажав под мышкой мячик, Пуберт вставляет ключ в замок, поворачивает. Квартира пуста, стерильна. Вчера, 28 мая 2021 года, он убрал все следы своей жизни, не желая, чтобы в них копались следователи, или кого они там присылают. Что-то сжег в лесу, что-то раздал, что-то выбросил.       Старый паркет скрипит под тяжелыми ногами. Пуберт проходит в комнату, останавливается посередине. Он не рассчитывал, что сегодня вернется. Что вообще вернется. Мячик разъедает ладонь — новенький, еще с этикеткой, он остро и терпко пахнет детством, счастьем - тем, чего у него не было. Тем, возможность которого они его лишили. Пуберт швыряет мяч в угол, ложится, вдавливает затылок в прогретый за день пол, чистый, как в операционной, после вчерашней уборки.       Верхушка дерева за окном приходит в движение, бьется в припадке, давится эпилептической пеной листвы, то открывая, то закрывая силуэты небоскребов Делового центра. Обрушившийся в одно мгновение ливень штурмует дребезжащее оконное стекло, снова и снова стреляет дождевыми пулями, которые разбиваются насмерть о стекло и безвольно стекают друг за другом на карниз. Гром камнепадом скатывается с неба по всем этажам дома, звук от каждого удара отдается в прижатом к паркету позвоночнике Пуберта. Он вытаскивает дротикомёт из кармана и приставляет к виску. Молнии угодливо освещают сцену: платяной шкаф, диван и кресло с танцующими ножками, столик у окна и этажерка в углу. Выцветшие обои с яркими пятнами из-под исчезнувших картин, фотографий. Лампочка вместо люстры. Вешалки, полки и ящички в открытом шкафу пусты. Как и этажерка.

***

      Вчера Пуберт действовал как машина с отлаженным, не знающим сбоя механизмом. Несколько часов он складывал в мешки вещи , до которых четыре года не мог дотронуться. Джинсы, платья, белье, свитера, (хранившие в кожаных складках и пятнах стелек его запах, разношенные, мягкие). Безделушки из поездок. Книги, кассеты, альбомы с фотографиями. Портрет, написанный в бытность влюбленным студентом — что-то размытое, темно-синее и вправду живо напоминающее его первую любовь.       Портрет этот отлично пылал вчера за городом, недалеко от Копытгагена. Костер горел часов семь, целую рабочую смену, как какая-нибудь металлургическая печь. Плавил, жег, уничтожал прошлое Пуберта - то, что, собственно, и составляло его жизнь. Потом долго тлел на майском закате в нише оврага, устланного нежным ковром свежей травы. Полностью потух только на рассвете.       Гром ударяет в соседней комнате. И она пуста. Свои вещи Пуберт не мог бросить тут, как беспомощных сирот, которым по сути был сам, на долгие годы тюремного заключения. Уничтожил и их. Опустела и кухня: в шкафчиках не осталось ни чашек, из которых он пил, ни ложек, ни вилок, которых касались его гу́бы. Нет больше тарелок, иногда возрождавших фантомы тех солнечных дней, когда мама ставила перед маленьким Пубертом нежную рыбу или лимонный пирог. Мама готовила вкусно...       Из ванной исчезли и его зубные щетки, расчески, шампуни. То, что не могло сгореть, Пуберт разбил, разломал, растоптал, превратил в бесформенные частицы. Он не мог позволить чужим рукам, глазам, носам трогать, касаться, вдыхать, как-то еще взаимодействовать с отголосками его запаха, дыхания, смеха. Вчера он разбил даже зеркала, чтобы уничтожить хранящиеся в них свои отражения.       От него не осталось ничего. Только воспоминания. Лишь их он и мог взять с собой в тюрьму. Но тюрьма теперь отменялась.

***

      Гроза уходит. Пуберт опускает дротикомёт, и тот глухо падает на пол. Голоса соседей вместе со стуком капель разносятся по обновленному чистому воздуху. Под окнами, радостно повизгивая тормозами, стартует машина. Горячая солнечная полоса прожигает живот Пуберта. Он поднимается и идет в свою комнату, разряжает дротикомет, убирает его в ящик стола, где остались только документы и досье — на Джуди и Николаса Уайлд-Хоппсов.       Солнце с любопытством читает надпись на папке, но Пуберт быстро задвигает ящик. Садится на диван. Вчера он выбросил даже плед, и теперь диван стыдливо обнажен — стертый синий велюр и очертания пружин, пытающиеся, как упрямые змеёныши из скорлупы, вылупиться на свет.       Сняв коричневые штаны, Пуберт стягивает взмокший бандаж. Правая нога из-за того проклятого падения немного деформирована, испещрена давно зажившими шрамами. Он опускает распаренные ступни на пол, ожидая прохлады. Однако, ее нет - пол теплый за день. Он идет в ванную, снимает пропотевший пиджак и рубашку. Других вещей, кроме этих, у него тоже нет: все сгорело вчера в очистительном пламени. Пуберт отвинчивает кран, пьет сначала медленно, а потом жадно, долго. Моет шею, морду. Привычно поднимает голову, чтобы посмотреться в зеркало, но и его больше нет. Даже мыла нет, чтобы постирать рубашку и штаны.