Семья за семью

***

      У нового решения вскоре обнаруживается недостаток: Пуберту придется действовать под усиленным инкогнито. Более того, когда он похитит девочку, он должен будет скрываться пуще прежнего, зная эту парочку. Возможно, если в этот раз он всё сделает как надо, - в отличие от прошлого - убийцы никогда не узна́ют, кто это сделал и почему. Слова, которые Пуберт четыре года готовил, бормотал про себя, засыпая, бродя по улицам, сортируя письма на почте, запихивая в себя еду, чтобы дожить до того, как снова увидит Хоппс и Уайлда, так и окажутся невысказанными.       Он выступит в роли безликого слуги правосудия. Похоже, нет другого способа восстановить справедливость и не навредить при этом ребенку. Уайлд-Хоппсы, конечно, будут наказаны, но приговор им вслух не будет зачитан. Долгие годы Пуберту приходилось и, - видимо, и дальше придется - смирять эгоистичные желания ради высшей истины, что ему до этого все эти годы пытался втолковать отец. Ну что ж, в конечном счете главное — чтобы Уайлд-Хоппсы поплатились за то, что сделали с ним и его семьей. Никак не может быть, чтобы его родные жили затворниками в вечном страхе разоблачения на далеких островах - пусть и в просторном доме, купленном на оффшорные деньги, - а они разгуливали по парку с дочкой. Не-е-ет, так ни за что быть не может.       Пуберт составляет новый план - в этом он мастер. Самым трудноисполнимым в нем оказывается пункт «документы». Рысь понятия не имеет, как их добыть для девочки. Однако если хорошенько поискать, даже в таком скудном окружении, как у него, найдутся звери, которые запустят в лабиринт шарик, и тот рано или поздно прикатится к нужной точке.       В окружении Пуберта таким зверем оказался хорёк Дюк, уличный мошенник, с которым он однажды познакомился на почте, где до увольнения работал Пуберт, когда забирал посылку. Все звали его Дюк, и он сам называл себя Дюк и терпеть не мог, когда его звали по фамилии. Выражение его облезлой морды лучше всяких слов говорило о его характере, в зависимости от обстоятельств. В злобных красных глазках светился отблеск дурных тайн. Эти тайны бесились внутри него, но было видно, что Дюк крепко держал их в узде. По крайней мере до поры до времени.       Был, правда, нюанс — с Дюком нельзя было в лоб, нельзя было просто так.

***

      Пуберту приходится выпить с Дюком бутылку валерьянки на набережной Саванна-Централ вечером. Касаясь прогретого за день парапета, глядя на вечерние прогулочные катера, они говорят про замерзшие озера на других планетах, обсуждают клонирование как вариант вечной жизни и Эволюция еще знает что. Вернее, говорит в основном Пуберт, потихоньку подготавливаясь к главному вопросу.       Только через несколько часов, уже в темноте, Пуберту удается завести разговор о том, что его интересует.       — Один мой друг, — говорит он, закурив, — хочет усыновить ребенка. Родители ребенка погибли. Друг пока взял его к себе, ему жаль отдавать малыша в детский дом. Официально ему его не отдадут. Есть причины. И вот друг решил дать ему свою фамилию, отчество, купить документы, которые бы подтверждали, что это его ребенок. — Рысь выпускает из носа дым, глядит, не мигая, на сморщенную чёрную ткань воды, в которой отражаются фонари. — Он готов заплатить сколько надо. Только понятия не имеет, где найти зверей, которые помогут ему в этом.       — Ну и лох, — с презрительной ухмылкой резюмирует, помолчав, Дюк. Однако в его глазах на секунду появляется выражение заинтересованности. - Кстати, слыхал про какого-то хрена, что недавно загремел за решетку за махинации? Нагрелся он на этом деле немало...       И еще с полчаса они говорят о круговороте денег во Вселенной. Потом Дюк сплевывает, говорит, что ему завтра рано вставать - пиратские диски сами себя не "загонят".       Пуберт подвозит хорька до одной из старых кирпичных развалюх в Хаймаркете, разбросанных, как детские кубики, меж странно одинаковых тонких акаций, шелестящих в темноте листвой. Открыв дверцу машины, Дюк деланно пожимает Пуберту руку своими малюсенькими двумя, говорит, что рад был повидаться (абсолютно неискренне) и, будто что-то незначительное, бросает, что знает одного парнишку, который, возможно, знает другого парнишку, который поможет другу Пуберта.       Вот так, по цепочке, от одного зверя к другому, Пуберт спустя некоторое время оказывается лицом к лицу с молодым улыбчивым белым волком, который ничем не напоминает угрюмых персонажей из криминальных фильмов. Они встречаются в «Жукбургере» у метро «Хилл-стрит». Июнь подходит к концу, пыль притушила яркие краски листвы рядом с «Жукбургером», тяжело, уверенно легла на ступеньки и перила подземного перехода, на шелестящие на ветру книги стихийного книжного рынка, растянувшегося до «Трип-стрит».       Пуберт подъехал заранее, выкурил полпачки сигарет, прислонившись к глухой стене «Жукбургера» и предоставив пыли возможность обвить его коконом. И вот теперь, стоя с волчком у кассы, Пуберт чувствует тяжесть пыли на ресницах. Паренек берет «Биг Баг», картошку фри с сырным соусом и среднюю зу-колу с бултыхающимся в шипучих темных водах льдом. Пуберт предлагает заплатить, но паренек отказывается. Сам Герман для приличия и некоей симметрии за столом заказывает кофе.       — Давай здесь, — говорит паренек, указывая на свободный столик для двоих в углу. — Проголодался ужасно.       Невысокий, энергичный, серая футболка без принта, рюкзак за спиной. Похож на студента, одного из тех бегающих по городу из библиотеки в спортивный зал, а оттуда на подработку, увлеченных, упертых, четко идущих к поставленной цели. Усевшись, кивает Пуберту:       — Рассказывай. Слушает внимательно, продолжая, впрочем, с аппетитом поедать «Биг Жук».       — Когда нужны документы?       — А обычно сколько их делают? - неловко отвечает вопросом на вопрос Пуберт.       — По-разному. - жмет волк плечами. - Месяца два-три. Можно управиться и за неделю, но будет дороже.       Июль, август, сентябрь... Уайлд-Хоппсы уедут к зиме. Где-то в середине ноября, как сказал "осведомитель" - все тот же Дюк. Пуберт, конечно, не знал, откуда у него эта информация, но сделал вид, что поверил.       — Три месяца я подожду, — кивает Пуберт.       Паренек отпивает зу-колы, достает из рюкзака дешевую шариковую ручку и пишет на салфетке цифры. Поворачивает салфетку к Пуберту. Рысь, конечно, ожидал, что сумма будет большая, но чтобы такая! Он сглатывает, подавляя ошарашенный кашель.       Волчок меж тем вскрывает коробочку с сырным соусом и, не спеша, принимается макать туда палочки картошки фри и отправлять их одну за другой в пасть, иногда даже по несколько за раз. Солнце проделывает щель в пространстве над сумрачным углом, где сидят Пуберт и паренек, протекает в нее и зависает над быстрыми ловкими руками паренька. Оказывается, на его шкуре полным-полно седых шерстинок. Они есть даже на пальцах — дочиста отмытых, похоже, даже оттертых с помощью жесткой губки.       — А подешевле нельзя? — глупо, сам понимая, что глупо, спрашивает Пуберт . Другие пункты плана тоже требуют денег, да и первое время нужно будет на что-то жить.       — Можно. Но тогда только бумажку — свидетельство. А если сделать все правильно, будут записи в роддоме, загсе, в паспорте твоего друга. — Паренек улыбается, и Пуберт вдруг обнаруживает, что паренек-то совсем не паренек - ему лет под сорок, если не больше. — За эти деньги все будет по-настоящему. Твой друг ведь хочет по-настоящему?

***

      Чтобы внести залог за документы, Пуберт продает квартиру. Хорошо, что стоит лето: пока подыскивает другую, - ту, где будет жить с девочкой, - он спит в машине. Свой тридцать четвертый день рождения также отмечает в машине. 18 июля. Пасмурно. Накрапывает дождь. Ник уехал с утра, а Джуди так и не вышла с девочкой на прогулку. Наверняка вновь насилует кнопку этого проклятого диктофона - он увидел это, когда однажды наблюдал за их квартирой в бинокль. Джуди ведет себя как зверь, которого разъедает чувство вины, и который пытается его заглушить так или иначе. Пуберт очень надеется, что причина — в том, что она и Ник сделали с ним тогда, чуть не убив и на тот момент совершенно этим не расстроившись. Но этими переживаниями она все равно не отделается.       Ну а пока Пуберт отмечает день рождения пакетом кефира и половинкой черного хлеба. Опустив стекло, протягивает ладонь под дождь. Капли приятно барабанят по подушечкам пальцев, почти не смягчаемые мехом. В линиях ладони скапливается вода и стекает меж пальцами.