Семья за семью

***

      В декабре Пуберт выходит на работу - опять же на почту, - а для девочки нанимает няньку с проживанием — молодую, немного полноватую девушку-сервала, которая ходит так, будто катится мячиком вперед, быстро перебирая короткими ножками, отстукивая марш подушечками ног. Ростом она почти с него, хоть и немного выше.       Нянька появляется на пороге квартиры в снегопад - если это можно так назвать. Мятного цвета пуховик залеплен снегом, будто новым видом магазинной упаковки. Вязаная шапка переливается снежной льдисто-ягодной сыпью. На шерстке слепки снега. Девушка ставит на пол растрескавшуюся, как старое зеркало, дерматиновую сумку, местами вспученную от отчаянного напора изнутри. Снимает варежку, протягивает Пуберту пухлую короткую ручку. Ладонь сильная, энергичная.       — Рета.       — Герман.       Запашок мокрой шерсти и молодого горячего пота. Крупные круглые глаза, красный от холода нос, торчащие усы.       — Я начну работать сегодня, — заявляет она.       — Это все ваши вещи? — Пуберт показывает взглядом на сумку.       — Да, — отвечает нянька и начинает снимать пуховик.       Табби выглядывает из комнаты и, засунув палец в рот, смотрит на девушку.       — Как тебя зовут, девочка? — спрашивает ее нянька. — Меня — Рета.       Табби подходит, с восхищением трогает снежную скорлупу на пуховике девушки. Новоиспеченная нянька ласково проводит ладонью по отросшему "ёжику" шерсти девочки, поднимает ее на руки. Табби с любопытством разглядывает лицо няньки, потом обнимает девушку за шею и тесно прижимается к тающему снегом пуховику.       К вечеру Табби уже влюблена в няньку и называет ее Мояри — моя Рета (букву "е" девочка не выговаривает, но так даже лучше). Нянька состоит из старомодных платьев, книжных слов, штампов, молодого пота (невозможно, но от нее всегда пахнет потом) и кипучей энергии. Она привезла с собой стопку толстых справочников по воспитанию, развитию и питанию детей. Один из них, оставленный раскрытым на кухне, Пуберт как-то пролистнул и изумился назидательным советам, занимавшим до полутора страниц в каждой главе.

***

      Как-то незадолго до Нового года Пуберт возвращается поздно, надеясь, что нянька с девочкой давно спят. Он открывает на кухне бутылку пива и уже собирается поднести его к губам, как заявляется Мояри. В одном из этих своих платьев. Странных, мешковатых. На этот раз платье желтое, шерстяное, стянуто на шее бантиком.       — Вот. — Нянька вручает Пуберту листок из школьной тетради.       — Что это?       — Список вещей, которые нужно купить Табби.       Пуберт пробегает список глазами: белье, платья, гамаши, лего, книга сказок… Буквы круглые, с сильным нажимом, без наклона.       — Хорошо, я оставлю деньги, — говорит Пуберт, возвращая листок. — Чеки только потом покажите.       — И еще…       Пуберт недовольно смотрит на няньку.       — Табби нужно показать логопеду.       — Зачем?       — Она почти не говорит. Я посмотрела в энциклопедии: в три года ребенок уже должен знать полторы тысячи слов и говорить предложениями.       — Ей же не двадцать лет, заговорит. — Пуберт забирает бутылку с валерьянкой, намереваясь отправиться к себе в комнату, всем своим выражая "А это разве моё дело?". Если честно, он уже так устал от всего этого, что если бы сейчас заявились Уайлд-Хоппсы, вышибли дверь и растерзали его на миллионы кусочков, он бы даже... обрадовался, что ли?       Мояри поджимает губы. Усаживается на стул. На ее шее пульсирует жилка, отчего бантик, стягивающий ворот платья, дышит и подрагивает. Пуберту приходится тоже сесть.       — Будете пиво? — нехотя спрашивает он.       — Я понимаю, что вы пережили… — Нянька сцепляет руки, смотрит ему в глаза.       Она отчего-то решила, что "Герман" потерял жену. Он ее в этом не переубеждает. Пуберт отпивает пиво, вытягивает правую ногу: после нагрузок она нестерпимо ноет.       — Герман, вы должны понимать, что жизнь на этом не заканчивается.       — В какой книжке вы это прочитали, Рета? — с печальным вздохом говорит Пуберт-Герман.       — Я пережила в своей жизни достаточно, чтобы с полной уверенностью утверждать: если сгорела одна лампочка, то, значит, вскоре загорится другая.       — Рета, ради бога, идите спать. — Пуберт выпивает пиво залпом.       — Я вижу, что вам нужна помощь, Герман. Вы худеете и еще — совсем не замечаете дочь, когда так нужны ей. Вы даже как будто отталкиваете ее. Я беспокоюсь о девочке.       — А я было подумал, что вы беспокоитесь обо мне.       — Вы взрослый, а она маленькая девочка.       — Рета, мне надо отдохнуть. У меня был тяжелый день.       — Я приготовила овощное рагу с лососем, — помолчав, заявляет нянька. — Рагу вкусное, калорийное. Я приготовила его по рецепту из книги «Старинные рецепты домашней кухни». Табби понравилось.       — Ну и прекрасно. Ребенок сыт.       — Могу для вас подогреть. По моим подсчетам, вам, Герман, нужно набрать не меньше восьми килограммов.       — Я сам подогрею. Спасибо. Идите спать, Рета.       Когда нянька, наконец, уходит, возмущенно шаркая подушечками лап, Пуберт встает и открывает холодильник, чтобы достать еще бутылку валерьянки. Задерживается взглядом на кастрюле. Выдвигает, открывает крышку — переваренные обесцветившиеся овощи, рыба, покрытая сыпью крупно нарезанных трав, ребро лаврового листа, тщетно пытающееся освободиться от тяжелого месива. Пуберт подавляет приступ тошноты и, порывшись в памяти, вспоминает, что уже ел сегодня. Жукбургер, когда после работы несколько часов сидел в машине в темном дворе Уайлд-Хоппсов.

***

      Наутро, когда Пуберт встает в шесть часов, чтобы в семь тридцать быть на почте, его уже ждет завтрак, дымит, как паровоз, на столе. И не только завтрак. Умытая и причесанная Табби сидит на табурете напротив, болтает ногами и пьет какао.       — Девочка должна иметь возможность пообщаться с отцом, — почти угрожающе заявляет нянька, ненадолго показавшись на кухне, светящей огнями в утренней зимней ночи, как инопланетный корабль в космосе.       Пуберт наскоро проглатывает завтрак, слушая, как Табби стучит ногами по ножке стола, отчего макароны в его тарелке слегка подскакивают. Табби вытаскивает шоколадную пенку из чашки и принимается возить ею по столу, образуя причудливые формы и объясняя их Пуберту. Он не слушает       Когда Пуберт одевается в прихожей, ошибочно полагая, что выполнил родительский долг, Мояри подводит девочку к нему: иди поцелуй папу. Табби подходит, смотрит этим своим сосредоточенным взглядом утопленных глаз сквозь стекла липовых очков. Нянька тоже смотрит. Пуберту приходится присесть. Девочка тянется, целует. Словно мокрое насекомое, сбившись с полета, задевает щеку Рысевича. Встав и собравшись с силами, он в ответ касается горячей, пахнущей детским мылом макушки.       С этого дня завтрак и Табби неизменно ждут Пуберта по утрам на кухне. В одно из утр нянька присоединяется к ним. Видимо, прочитала новую статью в справочнике. Садится за стол с большой кружкой чая, куда принимается макать плотные спрессованные кусочки сахара и с завидным аппетитом отправлять их в рот. Теперь каждый день они завтракают уже втроем. В промежутках между глотками чая нянька обычно сообщает о том, какая ожидается погода или какой сегодня праздник по календарю.       Завтраками дело не ограничивается. Нянька заранее допрашивает Пуберта о дате его выходного и настаивает на походах в детский театр, цирк, кинотеатр и в тому подобные заведения. Но тут Пуберт непреклонен:       — В этом возрасте ребенку нужен только чистый воздух и движения. Это я как врач вам, Рета, говорю, хоть и бывший.       Поэтому они обычно ограничиваются прогулкой вдоль набережной неподалеку от дома. Часовая пытка снегом, деревьями, или, если погода влажная, лепкой снеговиков — и Пуберт свободен.       По вечерам Мояри читает Табби сказки. Если в это время Пуберт оказывается дома (обычно он возвращается за полночь или, если был на дежурстве, то утром), он слышит громкий старательный голос Мояри. Когда Табби засыпает, нянька, приглушив звук, смотрит до глухой ночи сериалы, семейным отношениям в которых она наутро и пытается подражать.